Ван Пин-цзы из Пинъяна поехал на пекинский экзаменационный двор. В столице он снял помещение в храме Воздающего Стране[307]. В этом храме уже до него поселился некий студент из Юйхана, и Ван, как сосед, занес ему свой визитный лист. Студент на это не ответил, и когда Ван по утрам и вечерам встречался с ним, то студент держал себя с ним зачастую совсем бесцеремонно. Вана рассердила такая наглость, и всякие отношения меж ними прекратились.

Однажды в храм зашел некий молодой человек, одетый в белое[308] от нижней части до шапки и с виду самостоятельный такой, решительный. Ван подошел к нему и вступил в беседу. И то, что он говорил, оказалось полным остроумия и примечательным, так что Ван внутренне проникся к нему симпатией и уважением. Стал расспрашивать – откуда он родом и кто у него в семье. Молодой человек сказал, что он из Дэн-чжоу и что фамилия его Сун.

Ван, пользуясь этим случаем, велел слуге поставить кресла, сел с ним и стал весело беседовать. Как раз в это время прошел юй-ханский студент. Оба сидевшие поднялись со своих мест и уступили ему каждый свое. Студент преспокойно уселся на верхнее[309] место, не делая, в свою очередь, никаких вежливых отступлений и скромных отказов.

– Слушай, ты, – обратился он внезапно к Суну, – ты тоже из идущих на экзаменационный двор?

– Нет, – отвечал Сун. – При моих способностях старой клячи у меня уже давно исчезло стремление взвиваться ввысь, подобно резвым скакунам.

После этого студент спросил его еще, из какой он губернии. Сун сказал.

– Тебе ни за что не пройти на экзаменах, – заметил на это студент. – Довольно я знал высоких и светлых умов. Среди них нет ни одного из Шаньцзо и Шанью[310], которые были бы известны как стилисты.

– Конечно, – возразил Сун, – среди людей севера мало всем известных знаменитостей. Однако нет необходимости, чтобы этим неизвестным оказался именно ваш покорный слуга. Наверное, среди южан много известных имен. Тем не менее среди них не обязательно находится тот, у чьих ног имею я счастье быть.

Сказав это, он захлопал в ладоши. Ван к нему присоединился, и вся зала наполнилась смехом.

Студент сконфузился и рассердился. Потом гордо поднял брови, взмахнул рукой и важно спросил:

– Дерзнешь ли ты тут же сейчас дать тему и выказать свое искусство писать сочинения?

Сун, отвернувшись в сторону, усмехнулся.

– А почему бы, скажите, мне и не дерзнуть? – ответил он.

Студент устремился к себе, достал классиков и вручил Вану. Ван открыл, где взяла рука, и, указав место, прочел: «Отрок из деревни Цюэ носил его распоряжения…»[311]

Студент поднялся с места и пошел за кистями и бумагой.

– Можно ведь и устным порядком изложить, не правда ли? – сказал Сун, удерживая его. – У меня уже готов разлом темы: «В том месте, где приходят и уходят гости, вдруг увидели ничего решительно не понимающего человека…»[312]

Ван схватился за живот и громко захохотал. Студент осерчал.

– Ты совершенно не владеешь стилем, – сказал он. – Тебе только и дела, что бесцеремонно браниться! Можно ли тебя считать за человека?

Ван старался изо всех сил уладить неприятность и предложил дать еще одну тему. Перелистал и прочел: «Инь имела трех настоящих людей»[313].

Сун тотчас же дал реплику.

– Эти три мужа, – скандировал он[314], – не были схожи меж собой в своей правде, но устремление их было одно и то же. Да, а это одно – что же? Скажу: истинно человеческое достоинство. Муж благородства тоже исключительно человечен, в этом и все… К чему непременно быть одинаковым с другими?[315]

Студент после этих слов не стал уж сочинять свое, поднялся и сказал:

– У этого человека имеется некоторый талант!

И ушел.

Ван стал еще более уважать за это Суна, пригласил его войти в занимаемое им помещение, где стал приветливо с ним беседовать, и беседой двигались часы[316]. Ван извлек все, что написал. Сун тек взглядом с исключительной быстротой, так что прошли какие-нибудь четверть часа, а он уже покончил с сотней глав.

– Вы, между прочим, – сказал он, – глубоко погрузились в эти пути. Тем не менее в то время, когда вы приказываете своей кисти, у вас нет мысли, что вы непременно добьетесь искомого, вы питаете какую-то надежду получить его каким-нибудь счастливым случаем. Это и уронило вас, так сказать, в «последнюю повозку»[317].

С этими словами он взял то, что просмотрел, и стал одно за другим критиковать и делать замечания. Ван сильно обрадовался и уже служил ему, как учителю. Он велел своему повару сделать на воде с тростниковым сахаром углы-пельмени. Сун поел их и нашел, что это вкусно.

– Во всю жизнь свою я еще не знал этого вкусового ощущения. Разрешите утрудить вас просьбой сделать их еще раз!

С этих пор они друг друга нашли и были очень этим довольны. Сун стал приходить каждые три-пять дней, и Ван обязательно готовил ему «водяные углы».

Юйханский студент иногда встречался с ними, и хотя не особенно-то откровенно беседовал, но горделивая заносчивость и косой взгляд уже успели смягчиться. Однажды он показал Суну литературные труды своего окна[318]. Сун увидел, что все было густо уснащено кружками и комплиментами друзей, пробежал взглядом и отложил на стол, не сказав ни слова. Студент решил, что Сун не прочел еще, и снова обратился с просьбой прочесть. Сун ответил, что он просмотрел все до конца. Тогда студент выразил свое сомнение в том, что он в этом разобрался.

– Да в чем тут особенно разбираться? – ответил Сун. – Просто нехорошо!

– Позвольте, – сказал студент, – откуда вы знаете, что это нехорошо? Ведь вы только раз пробежали по красным и желтым пометкам!

Сун сейчас же прочел на память его сочинения. Читал и критиковал. Студент топтался в замешательстве. Пот так с него и лил. Не сказал ни слова и ушел.

Через некоторое время, когда Сун ушел, студент опять пришел в комнату и стал настойчиво просить у Вана его сочинений. Ван не давал. Студент против воли хозяина стал шарить, нашел и, увидев, что у текста стоит много кружков и точек, улыбнулся и сказал:

– Эти штучки сильно напоминают водяные углы[319].

Ван всегда отличался простоватостью и неумением сказать вовремя. Он покраснел – и только.

На следующий день появился Сун. Ван изложил ему все происшедшее. Сун рассердился.

– Я считал, – сказал он, – что, как говорится, «южный человек больше уже не будет бунтовать…»[320]. Как смеет такие вещи говорить эта дрянь из Цанчу? Ну, за это он еще поплатится!

Ван стал усердно излагать ему доводы против легкомысленных и необдуманных поступков, стараясь подействовать на его здравый смысл. Сун был очень этим тронут и проникся к Вану уважением.

После экзаменов Ван показал Суну свое сочинение. Сун отозвался в высшей степени одобрительно.

Как-то раз они бродили вместе по экзаменационным зданиям и увидели слепого хэшана, сидящего у одной из галерей. Он расставил перед собой ряд лекарств и продавал рецепты. Сун, пораженный им, воскликнул:

– Это замечательный человек! Он очень хорошо понимает литературный стиль. Вам надо попросить у него хоть раз совета.

И велел ему вернуться к себе и забрать свои упражнения. По дороге Ван встретился с юйханцем и пришел вместе с ним. Ван назвал хэшана учителем и предстал перед ним с достодолжной почтительностью. Хэшан решил, что его спрашивают о врачебном совете, и стал задавать вопросы о болезни и ее ходе. Ван доложил ему с полной отчетливостью о своих намерениях просить у него поучения. Хэшан рассмеялся.

– У кого это такой болтливый рот? – сказал он. – Разве может человек видеть без глаз?.. Как же ему рассуждать о стиле сочинений?

Ван попросил его заменить глаза – слухом.

– Трижды прослушать две тысячи, а то и больше слов – кто это вынесет? Не лучше ли будет сжечь бумаги, а я буду нюхать носом – это еще туда-сюда!

Ван послушался его, и после каждого раза, как он жег одно из своих произведений, монах нюхал и одобрительно кивал головой.

– Вы, сударь, – говорил он, – сначала подражали великим авторам[321] и, хотя не слишком-то близко подошли к их настоящему духу, все же были недалеки от сходства с ними. Я, видите ли, только что восприял это своей селезенкой и спросил там: можно ли этому пройти? Ответ был такой, что это уже прошло прямо в середину!

Юйханский студент не очень-то глубоко поверил монаху и начал с того, что, желая его испытать, сжег сочинения древних крупных авторов. Хэшан раз-другой понюхал и сказал:

– Очаровательно! Этот стиль я воспринял сердцем. Кто, кроме Гуя или Ху[322], сумеет так написать?

Студента это чрезвычайно изумило, и он приступил к сожжению своих вещей.

– Мне только что дали одно произведение, – сказал монах, – и я даже не успел, как говорится, рассмотреть всю барсову шкуру[323]. Зачем же вдруг подменили прежнее чем-то другим?

Студент сказал, что это были сочинения его друга.

– А вот это – так написано моим ничтожеством, – добавил он.

Хэшан понюхал оставшийся от сожженного пепел, закашлялся, поперхнулся несколько раз и сказал:

– Нет, больше не подавайте мне таких вещей! А то пищит-пищит там внутри, а не проходит вниз – не может… Пришлось силком принять до внутренней перепонки. Еще раз сожжете – будет тошно!

Студент сконфузился и отошел.

Через несколько дней были вывешены списки экзаменовавшихся. Студент в конце концов получил, как говорится, рекомендацию достойного[324], а Ван провалился. Сун вместе с Ваном отправились сообщить это хэшану. Тот вздохнул и сказал:

– Ваш покорный слуга хотя и слеп на глаза, но не слеп на нюх, а вот те, что сидят за дверными пологами[325], и на нюх слепы.

Тут же сейчас подошел и юйханец, у которого теперь был вид расцветшего довольства.

– Эй, ты, слепой хэшан, – сказал он, – ты что, тоже жрешь чужие углы, варенные в воде? Ну что теперь скажешь, а?

Хэшан засмеялся.

– Я, – ответил он, – судил о чем? О стиле! И вовсе не собирался говорить с вами о вашей судьбе! Вот попробуйте, сыщите сочинения ваших экзаменаторов, возьмите по одной главе из каждого и сожгите: я сейчас же узнаю, кто был вашим учителем!

Студент отправился с Ваном искать. Нашли всего лишь авторов восемь или девять.

– Хорошо, – сказал студент, – ну а если ты ошибешься, как тебя тогда наказать?

Хэшан вскипел гневом.

– Можешь выковырять мне слепые зрачки! – крикнул он.

Студент стал жечь. Что ни глава, то хэшан все твердил: «Не то!» Дошли до шестой вещи. Вдруг он повернулся к стене; его стало сильно рвать, а снизу так трахнуло, словно гром. Стоявшие улыбнулись. Хэшан вытер глаза и повернулся к студенту.

– Вот это и есть твой учитель! Сначала-то я не распознал и ретиво нюхнул. В носу закололо, в живот впилось иглами, мочевой пузырь не смог вобрать – так прямо с задней части и вышло…[326]

Студент рассвирепел и ушел.

– Завтра, – сказал он, – все обнаружится. Смотри, тогда не покайся!

Прошло дня два-три, а он так и не появился. Заглянули к нему – оказывается, он уже успел переехать. И поняли тогда, что он был действительно учеником этого автора.

Сун утешал Вана.

– Мы, ученые люди, читающие и штудирующие, – говорил он, – не должны критиковать чужие промахи, а только бороться со своими. Если не будешь искать ошибок в другом, то нравственная сила в тебе приобретет еще больший размах. Если сумеешь с самим собой справиться, то наука твоя пойдет вперед все дальше и дальше. То, что ты недавно перед этим провалился, – это, конечно, только несовпадение в счете твоих судеб. Рассудим со спокойным сердцем и признаем, что и литературный стиль не сразу вылезает на берег. С сегодняшнего же дня садись и точи себя, как точат брусок. И конечно, в нашей Поднебесной стране найдутся и не слепые!

Ван с серьезным видом встал и засвидетельствовал ему свое уважение. Затем он узнал, что на будущий год будут снова произведены так называемые областные экзамены, и поэтому домой не поехал, оставил Суна у себя и пользовался его наставлениями.

– Здесь, в столице, – сказал тот, – дрова словно коричное дерево, а рис – как жемчужины. Ты не тревожься о своем содержании. За твоим помещением есть замурованные слитки серебра. Можешь достать и воспользоваться для своих расходов.

И тут же показал ему место. Ван благодарил и отказывался.

– Помните, – сказал он, – что в свое время Доу и Фань, будучи бедными, сумели сохранить свою честность[327]. Я же человек, имеющий возможность достать себе что нужно, – посмею ли я себя позорить!

Однажды Ван, напившись допьяна, уснул днем. Его слуга с поваром тайком разрыли яму. Вдруг Ван очнулся. Слышит за домом какой-то шум. Крадучись, вышел за дом; глядь, груды серебра лежат на земле. Намерения были ясны, и дело обнаружено. Оба вора в страхе припали к его ногам. Только что он принялся их разносить и бранить, как вдруг заметил золотой кубок, на котором, по-видимому, было награвировано много надписей. Всмотрелся ближе – все знаки имени его покойного деда. Дело в том, что дед когда-то служил товарищем министра в сычуаньском Наньбу, потом приехал в столицу и жил здесь, пока внезапно не захворал и не умер. Серебро, таким образом, было его наследством. Ван возликовал. Взвесил – оказалось восемьсот с чем-то ланов серебра. На следующий же день он довел об этом до сведения Суна, причем показал ему кубок и выразил готовность поделить с ним все на части, как тыкву. Сун решительно отказался, и на этом дело кончилось. Ван взял сто ланов и пошел подарить их слепому монаху, но тот уже ушел.

Прошло несколько месяцев. Ван ревностно сидел над своими упражнениями, занимаясь все усерднее и усерднее. Наступало время экзаменов.

– Ну если и в этой битве тебе не победить, – сказал Сун, – то такова уж действительно твоя судьба!

Оказалось, что Ван был вычеркнут из списков за проступок против основных экзаменационных положений. Он все-таки не сказал ни слова, а Сун громко зарыдал, зарыдал неудержимо. И Ван же бросился утешать его, рассеивать грусть.

– Я, – говорил ему на это Сун, – терплю на себе ненависть Создателя Вещей[328] и поэтому до самого конца моей жизни меня будут преследовать всякие стеснения и препятствия. Теперь же еще оказывается, что мои путы распространяются и на моего лучшего друга. О, это рок! Это рок!

– Во всех человеческих делах, – сказал Ван, – обязательно живет счет судьбы. Ты же, учитель, не имеешь ведь никаких стремлений к продвижению и захвату карьеры, так что вовсе это и не роковое!

Сун отер слезы.

– Давно я хочу иметь с тобой разговор, – сказал он, – да все боюсь тебя напугать и неприятно изумить. Я не человек, я блуждающая душа, которая то порхает в пространстве, то бросает где-нибудь якорь. В молодости своей я пользовался репутацией таланта, но не получил искомого успеха в экзаменационной комнате и в безумном забытьи пришел в столицу, надеясь найти здесь человека, который бы меня понял, как друг. Я распространял уже свои сочинения, как вдруг в год Цзя-шэнь[329] я кончил тем, что попал в беду. И вот теперь из года в год я ношусь в воздухе, как перекати-поле. На мое счастье, ты меня узнал и полюбил, а я за это употребил все свои силы, чтобы проделать, как говорит классическая ода, «работу на той горе»[330]. Я самым серьезным образом желал, чтобы неосуществленные обеты всей моей жизни взыграли хоть раз радостью в личности моего чудесного друга. А раз теперь с твоим литературным успехом дело обстоит так скверно, то кто, скажи, мог бы молчать и дальше?

Ван тоже растрогался и плакал.

– Что же тебя здесь задерживает? – спросил он друга.

– В прошлом году, – отвечал Сун, – Верховный Владыка дал повеление предоставить Распространителю Совершенства[331] и царю Янь-ло[332] произвести основательную ревизию среди свирепых бесов. Те, кто оказывался сортом повыше, назначались на различные должности, а остальных тут же заставляли вращать колесо[333]. Мое скромное имя уже попало в списки, и если я не направился еще туда, то только потому, что хотел взглянуть разок на радость «взлетающих гнедых»[334]. Теперь же позволь с тобой расстаться!

– На какую же должность ты будешь экзаменоваться? – поинтересовался Ван.

– В Цзыдунфу[335], видишь ли, есть одна вакансия министра, заведующего литературным делом. Она временно, по повелению свыше, замещена глухим отроком, который подписывается и кладет печать, чем и объясняется то, что судьбы литературного дела идут как-то вверх ногами. Вот если так случится – один шанс против десяти тысяч, – что мне повезет и я добуду себе эту должность, то я непременно сделаю все, чтобы учение Совершенного воссияло в людях и просветилось!

На следующий день он пришел радостный, ликующий.

– Ну, – сказал он, – вышло по моему желанию! Распространитель Совершенства велел мне написать рассуждение о природе человека и о верховном пути истины. Потом посмотрел его, и на лице его изобразилось удовольствие. По его мнению, я могу заведовать литературными делами. Однако Янь-ло, рассмотрев свои списки, изъявил желание, чтобы я за грехи моего рта был откинут, но Распространитель Совершенства вступил с ним по этому поводу в спор, и мне удалось спастись. Я распластался по полу и благодарил. После этого меня опять позвали поближе к столу, и мне было сказано следующее: «Из внимания к твоему таланту выбираю тебя сегодня на должность чистую, светлую и ответственную. Ты должен исполнять свои обязанности, омыв предварительно душу. Смотри, не ступай по стезе своей прежней греховности». Из этого можно вывести, что в обители мрака чтут нравственную доблесть еще больше, нежели литературную ученость. Ты, конечно, в совершенствовании своей стези не дошел еще до высоты. Умножай теперь добрые дела и не ленись. Тогда все будет хорошо!

– В самом деле? – спросил Ван. – Ну а где же добрая нравственность у юйханца?

– Этого я не знаю, – ответил Сун. – Важно то, что награды и наказания на том свете, в темном царстве, действуют без малейшего промаха. А вот слепой хэшан тех былых дней тоже некий мертвый дух. Он был знаменитым автором предыдущей династии, но во время своей жизни слишком много выбрасывал писаной бумаги[336], и за это был в наказание сделан слепым. Он сам пожелал лечить человеческие болезни и мучения, чтобы искупить свои предыдущие прегрешения, и вот делает теперь это под видом разгуливающего по базару торговца.

Ван велел подать вино.

– Не надо, – сказал Сун. – Все, чем я надоем тебе за весь год до самого его конца, заключается в этой четверти часа: приготовь-ка мне водяных углов – вот и хватит с меня!

Ван, охваченный горем и тоской, не ел, сидел и просил гостя кушать. В какой-нибудь миг тот прошел через три полных подноса, взял себя за живот и сказал:

– Такого обеда хватит на три дня. Я этим самым хочу запечатлеть твою доброту: все, что я за это время у тебя поел, лежит за твоим домом и уже поросло грибами. Сохраняй их для приготовления лекарственных снадобий. Ими можно будет придать любому мальчику понятливости.

Ван спросил о следующей встрече.

– Раз есть обязанности службы, это может навлечь неприятность!

– Ну а если в Цзыдунском храме тебе возлить вина и помолиться, то может ли это до тебя дойти или нет?

– Нет, все это бесполезно. Девять небес[337] слишком отсюда далеки. Ты только очищай свое существо и усиленно работай над проведением своей чистоты в жизнь. Тогда, понятно, земные надзиратели и власти сделают об этом сообщение, а я тоже непременно буду знать вместе с другими.

Сказав это, сделал прощальное приветствие и пропал.

Ван взглянул за дом, и действительно там выросли пурпурно-красные грибы. Ван собрал их и сложил для сбережения. Рядом с ними вздымался какой-то бугор свежей земли. Оказалось, это водяные углы – так и лежат!

Ван поехал на родину, где стал заниматься с еще большим усердием и суровой сосредоточенностью. Однажды ночью ему приснился Сун, явившийся к нему в богатом паланкине.

– Ты, сударь, – сказал он, – в былые времена, разгневавшись из-за пустяка, нечаянно убил какую-то служанку и за это был списан с листа чиновных людей, получающих от государства жалованье. Теперь, однако, твое усердное самоусовершенствование уже переломило и уничтожило эту немилость. Тем не менее судьба твоя ничтожна: ее не хватит на то, чтобы дать тебе служить и продвигаться вперед!

В этом году Ван победил на областных экзаменах. На следующий год в военной сессии победил опять. Но служить после этого уже не стал.

У него родилось двое сыновей. Один из них был неимоверно туп. Отец покормил его грибами – и вдруг он сильно поумнел.

Впоследствии он как-то по делам побывал в Цзиньлине и в гостинице повстречался с юйханским студентом, который с величайшим вниманием стал говорить о столь долгой их дружеской разлуке, причем глубоко себя принижал и скромничал.

А на его висках уже пестрело.