4 ноября 1956 года, после подавления венгерского восстания советскими войсками, которому способствовал Янош Кадар, он занял пост главы венгерского правительства и установил в стране режим пролетарского коммунизма, одобряемый Кремлем. 15 марта 1957 года, в день памяти о войне за независимость Венгрии от Австрийской империи 1848–1849 годов, ассоциация «Антифашистская международная солидарность» организовала в Париже, в зале «Ваграм», большое мероприятие в поддержку венгерского восстания и десятков тысяч венгерских беженцев. Альбер Камю, получивший приглашение выступить на встрече наряду с участниками восстания Дьёрдем Сабо и Балажем Надем, произнес приводимую ниже речь, которая была опубликована 18 марта 1957 года в журнале «Фран-Тирёр», а затем в качестве предисловия – в книге венгерского писателя Тибора Мераи «Будапешт. 23 октября 1956».
Венгерский министр Дьёрдь Марошан[121], чье имя звучит как программа, несколько дней назад заявил, что контрреволюция в Венгрии подавлена. В кои-то веки политик из окружения Кадара сказал правду. О какой контрреволюции может идти речь, если контрреволюционеры уже у власти? В Венгрии может быть только революция.
Я не принадлежу к числу тех, кто желает, чтобы венгерский народ снова взял в руки оружие и принял участие в обреченном на поражение восстании на глазах международного сообщества, от которого он не дождется ни аплодисментов, ни целомудренных слез и которое спокойно вернется к своим делам, как болельщики после воскресного матча. Но на этом стадионе уже слишком много убитых, и мы никого не можем призывать щедро проливать кровь, потому что это не наша кровь. Венгерская кровь слишком дорога́ Европе и свободе, чтобы мы не считали каждую ее каплю.
Но я также не принадлежу к числу тех, кто думает, будто можно достичь согласия, пусть принужденного, временного, с террористическим режимом, имеющим столько же прав именоваться социалистическим, сколько палачи Инквизиции – называть себя христианами. В этот памятный для свободы день я желаю, чтобы молчаливое сопротивление венгерского народа продолжалось, крепло и распространялось, озвученное нашими голосами с целью бойкота его угнетателей со стороны международного общественного мнения. Но, если это мнение будет высказано вяло или окажется чересчур эгоистичным, чтобы отдать дань справедливости народу-мученику, а наши голоса – совсем слабыми, тогда я пожелаю венгерскому сопротивлению продержаться до того дня, когда контрреволюционные государства под бременем собственной лжи и противоречий обрушатся повсюду в Восточной Европе.
Речь на самом деле идет о контрреволюционном государстве. Как иначе назвать режим, вынуждающий отца доносить на сына, сына – требовать для отца высшей меры наказания, жене – свидетельствовать против мужа; государство, где донос возведен в ранг добродетели? Иностранные танки, полиция, повешенные двадцатилетние девушки, обезглавленные и лишенные голоса рабочие советы, снова виселицы, изгнанные или брошенные в тюрьмы писатели, лживая пресса, лагеря, цензура, арестованные судьи, преступные законы и опять виселицы – это социализм? Это торжество свободы и справедливости?
Нет, нам хорошо известно, все это – однообразные кровавые ритуалы тоталитарной религии! Сегодня венгерский социализм либо сидит за решеткой, либо находится в изгнании. В государственных дворцах бродят вооруженные до зубов посредственности, тираны абсолютизма, которых приводит в бешенство само слово «свобода». Они неистовствуют, слыша правду, и вот тому доказательство: сегодняшний день, 15 мая, для всех венгров знаменующий торжество истины и непобедимой свободы, для Кадара стал бесконечным днем страха.
Между тем на протяжении долгих лет эти тираны с помощью западных сообщников, которых ничто и никто не побуждал к подобному рвению, прикрывали свои подлинные действия мощной дымовой завесой. Когда из-под нее что-то просачивалось наружу, они или их западные интерпретаторы объясняли нам, что через десяток поколений все наладится, а пока все дружно шагают в будущее; что депортированные народы напрасно устроили небольшую пробку на прекрасной дороге прогресса; что казненные и сами не против своей казни; что интеллигенция восторгается тем, что ей заткнули рот, потому что такова диалектика; наконец, будто народ счастлив работать за нищенскую зарплату, а если от него требуют трудиться сверхурочно, то это хорошо и правильно, с исторической точки зрения.
Увы, слово взял сам народ. Он заговорил в Берлине[122], в Чехословакии[123], в Познани[124] и, наконец, в Будапеште, и тогда интеллигенция, в свою очередь, вырвала кляп у себя изо рта, и те, и другие в один голос заявили, что они движутся не вперед, а назад, что убийства, депортации и порабощение не принесли никакой пользы и для выхода на правильную дорогу необходимо вернуться к истине и всем предоставить свободу.
С первым криком восставших свободного Будапешта все мудреные и недалекие философские конструкции, километры ложных рассуждений и обманчиво привлекательных доктрин рассыпались в прах, и в глаза мира ударила правда, долго попираемая чистая правда.
Надменные учителя, даже не понимая, что оскорбляют рабочий класс, уверяли нас, будто народ прекрасно обходится без свободы, если дать ему хлеба. Тогда сам народ ответил им, что у него нет и хлеба, но, даже если бы он был, ему нужно что-то еще. Следующие слова написал не ученый профессор, а кузнец из Будапешта: «Я хочу, чтобы ко мне относились как к взрослому человеку, который хочет и может мыслить. Я хочу иметь возможность без страха высказывать свои мысли и хочу, чтобы меня слушали».
Что касается интеллигенции, которой внушали, что нет другой правды, кроме той, что служит интересам дела, то вот какую клятву она дала на могиле одного из своих товарищей, убитых ради этого самого дела: «Больше никогда, даже под угрозой смерти и пытки, даже во имя извращенно понятой любви к общему делу из наших уст не выйдет ничего, кроме правды». (Тибор Мераи на могиле Ласло Райка[125].)
Отныне нам все ясно. Этот преследуемый народ – наш. Чем двадцать лет назад была для нас Испания, тем же сегодня становится Венгрия. Нас больше не интересуют тонкие нюансы, словесные ухищрения и мудреные рассуждения, которыми от нас все еще пытаются скрыть правду.
Соперничество между Ракоши[126] и Кадаром не имеет для нас никакого значения. Оба принадлежат к одной и той же породе. Если они чем-то и отличаются друг от друга, то только охотничьими трофеями – у Ракоши они богаче, но это ненадолго.
Но кто бы ни правил Венгрией – лысый убийца или гонимый, ставший гонителем, – для свободы страны это ничего не меняет. Мне очень жаль, что снова приходится выступить в роли Кассандры и разочаровать новые надежды наших непоколебимых собратьев: в тоталитарном обществе невозможна никакая эволюция. Террор если и эволюционирует, то к худшему; эшафоту неведома либерализация, а виселица не равнозначна терпимости. Нигде в мире никогда не было, чтобы человек или партия, добившиеся абсолютной власти, не пришли к абсолютному злоупотреблению властью.
Что, в первую очередь, определяет тоталитарное общество, правое или левое, это наличие лишь одной партии, а у нее нет никаких оснований стремиться к саморазрушению. Вот почему единственным обществом, способным на развитие и либерализацию, к которому мы должны относиться с критичной и одновременно деятельной симпатией, является общество с институционально установленным многообразием партий. Только оно позволяет разоблачать, а следовательно, и исправлять несправедливость и преступление. Только оно позволяет сегодня разоблачать гнусную практику пыток, в равной мере заслуживающую презрения и в Алжире, и в Будапеште.
До сих пор одобряемая многими у нас идея, согласно которой партия, именующая себя пролетарской, может пользоваться особыми привилегиями, с исторической точки зрения, – это идея интеллектуалов, уставших от собственных преимуществ и собственной свободы. История никому не предоставляет никаких привилегий – их приходится завоевывать.
И не интеллигенции, как и не рабочим, восхвалять, даже в самой малой степени, право сильного и существующий порядок вещей. Истина заключается в том, что никто – ни отдельный человек, ни та или иная партия – не имеет права ни на абсолютную власть, ни на определенные привилегии в условиях постоянно меняющейся истории. Но, главное, привилегиями и никакими соображениями высшего порядка нельзя оправдать пытку или террор.
И здесь путь нам снова указал Будапешт. Побежденная и закованная в цепи Венгрия, которую наши лжереалисты сочувственно сравнивают с Польшей, где пока царит относительное равновесие, сделала для свободы и справедливости больше, чем любой другой народ за последние двадцать лет. Но, чтобы этот урок усвоил Запад и убедил тех, кто привык закрывать глаза и затыкать уши, понадобились – и в этом наша боль – реки крови венгерского народа, и они уже высыхают в человеческой памяти.
Но постараемся хотя бы хранить верность Венгрии, как мы хранили ее Испании. В том одиночестве, в каком сегодня пребывает Европа, у нас есть всего один способ добиться этого – ни при каких обстоятельствах не предавать того, ради чего погибли венгерские товарищи, и ни при каких обстоятельствах не оправдывать, даже косвенно, их убийц.
Непоколебимое требование свободы и правды, единство рабочих и интеллигенции (которых у нас продолжают глупым образом и на радость тиранам противопоставлять), наконец, политическая демократия как необходимое, хотя и недостаточное условие экономической демократии, вот в защиту чего выступил Будапешт. Огромный восставший город тем самым напомнил Западной Европе о его забытой правде и величии. Он покончил с тем странным чувством неполноценности, от которого страдает большинство наших интеллектуалов и которое лично я категорически отказываюсь разделять.
Бесчисленны недостатки Запада, его преступления и ошибки вполне реальны. Но давайте не будем забывать, что мы – единственные, в чьей власти совершенствовать и раскрепощать дух свободы. Не будем забывать, что в то время, когда тоталитарное общество, следуя своим принципам, вынуждает друга доносить на друга, западное общество, несмотря на все его заблуждения, по-прежнему рождает породу людей, живущих по законам чести, способных протянуть руку помощи даже врагу, чтобы спасти его от несчастья или смерти.
Когда министр Шепилов смеет по возвращении из Парижа писать, что «западное искусство призвано разрушать человеческую душу и производить всевозможных карателей», пора ему ответить, что наши писатели и художники, по крайней мере, никогда никого не убивали и им хватило великодушия не обвинять теорию социалистического реализма в массовых расправах, оправдываемых или организованных Шепиловым и ему подобными.
Правда заключается в том, что у нас находится место для всего, даже для зла, даже для писателей Шепилова, но также для чести, для жизни и свободы желаний, для экспериментов интеллигенции. Тогда как в сталинской культуре места нет ни для чего, кроме клятвы верности хозяину, серости и пропагандистских проповедей. К тем, кто в этом еще сомневается, обратили свой крик венгерские писатели, продемонстрировав, на чьей они стороне: сегодня они предпочитают молчать, но не лгать по приказу властей.
Нам трудно оставаться достойными подобной жертвы. Но мы должны постараться, забыв в наконец объединившейся Европе наши ссоры, осудив свои ошибки, множа наши творческие усилия и укрепляя солидарность. Тем, кто пытался нас унизить и внушить нам, будто история оправдывает террор, мы ответим своей истинной верой, которую, как теперь знаем, мы разделяем с венгерскими, польскими и даже русскими писателями, тоже вынужденными держать рот на замке.
Мы верим в то, что в мире одновременно с силами принуждения и смерти, очерняющими историю, поднимается мощное движение раскрепощения, именуемое культурой и поддерживаемое свободным творчеством и свободным трудом.
Наша повседневная задача и долговременный долг – вносить своей работой вклад в эту культуру, ничего из нее не вычеркивая, даже на короткий срок. Но самый высокий наш долг – личным участием до конца защищать от сил принуждения и смерти, откуда бы они нам ни грозили, свободу этой культуры, то есть свободу труда и творчества.
Венгерские рабочие и интеллигенция, на кого сегодня мы смотрим с бессильной печалью, осознали это и помогают понять и нам. Вот почему, если их беда – это и наша беда, то и их надежда – наша надежда. Вопреки нищете, изгнанию и опутавшим их цепям, они оставили нам королевское наследство, и его нам предстоит заслужить. Они завещали нам свободу, которой не выбирали, но однажды подарили нам!