С конца 1947 года British Broadcasting Company[58] (BBC) приглашает французских интеллектуалов выступить в ежемесячной передаче Letter from Paris[59], выходящей в рамках Third Programme[60]. Альбер Камю согласился прокомментировать досрочные общие британские выборы, прошедшие в октябре 1951 года, по результатам которых Лейбористская партия Клемента Эттли, несмотря на большинство поданных за нее голосов, получила в парламенте меньше мест, чем консерваторы. Через шесть лет после неожиданного проигрыша на выборах 1945 года премьер-министром снова стал Черчилль. Речь Камю, записанная, судя по всему, не в Лондоне, а в Париже, впервые прозвучала по радио 8 ноября 1951 года под вышеприведенным заголовком. Согласно английской традиции, 10 ноября состоялась ее вторая, а 30 ноября – третья трансляция, на сей раз в сопровождении выступления Раймона Арона[61], ответившего на тезисы Камю.
Я не стану, как это принято, говорить, что внутренняя политика Англии меня не касается. Напротив, у меня впечатление, что она меня касается, как прямо или косвенно касается миллионов жителей Европы. Зато я охотно допускаю, что мои английские слушатели сочтут мое мнение, как и мнение любого француза, не несущего за него политической ответственности, лишенным непосредственного интереса. Вот почему я буду говорить о ваших последних выборах одновременно откровенно и свободно. Откровенно – потому, что очень хорошо понимаю их важность. Свободно – потому, что говорю только от своего лица и не нуждаюсь в маскировке собственных мыслей. К тому же я обращаюсь к свободным людям.
Прежде всего я полагал бы нечестным скрывать свои предпочтения. Я не являюсь социалистом в строгом смысле слова, и мои симпатии принадлежат скорее анархическим формам синдикализма, однако мне хотелось, чтобы на этих выборах победили лейбористы. Если бы меня спросили почему, я, очевидно, признался бы в том, что строю свое рассуждение на аналогии: в континентальной Европе мне предпочтительнее лейбористские правительства, чем министерства консерваторов. Причина проста. Те из моих английских слушателей, кому известен характерный для городов континента возмутительный разрыв между нищетой предместий и немыслимой роскошью немногих, поймут, что приличие требует принятия комплекса мер, направленных на повышение уровня жизни рабочих за счет пропорционального уменьшения размера отдельных состояний, обладатели которых даже не скрывают, что нажили их мошенническим путем. Я хорошо знаю, что англичане заплатили свою цену за относительную социальную справедливость, в результате чего они живут в условиях жесткой экономии, и я лишен предрассудков, воспевающих суровость жизни. Но при прочих равных мы, глядя вокруг, ежедневно убеждаемся, что суровость жизни – несравненно меньшее зло, чем несправедливость.
Кроме того, лейборизм интересует меня как пример социализма, лишенного – или почти лишенного – философской подоплеки. На протяжении века европейский социализм ставил философские воззрения своих лидеров выше конкретных интересов рабочих масс. И, поскольку эта философия, эффективная в своей критической ипостаси, в позитивной части нереализуема, она постоянно сталкивалась с действительностью, и у социалистов континента не оставалось выбора, кроме оппортунизма, объясняющего их провалы, или террора, главной целью которого является стремление подчинить человеческую и экономическую реальность принципам, с ней несовместимым. Когда философия вмешивается в историю, она способна зайти очень далеко. Во всяком случае, в Европе она наплодила лжецов и палачей, тогда как социализм обещал создать общество свободных и великодушных людей. Мне представляется, что, напротив, английский лейборизм, как и скандинавский социализм, остался верен своим истокам, хотя порой подвергался заражению оппортунизмом, и ему удалось, действуя на ощупь, обеспечить минимум справедливости при максимуме политической свободы. Пример, который в этом отношении дает нам Англия, должен устыдить многих европейских правителей.
Это поучительный пример, во всяком случае, для континентальной Европы. Настолько поучительный, что я не вижу для себя возможности рассуждать об английских выборах и их международном значении, обходя вниманием стоящие перед вами и на континенте проблемы – социальной справедливости. Я хочу сказать, что это не две отдельные проблемы: социальная справедливость как внутреннее дело и мир как вопрос внешней политики. Это одна и та же проблема: мир зависит от справедливости внутри страны, как справедливость внутри страны зависит от войны и мира. Европа, и это несомненно, не обретет мир, пока не будет достигнута социальная справедливость. Нам говорят, например, что г-н Черчилль укрепил все департаменты, связанные с обороной, и, если снова настанут трагичные времена, твердой рукой он возьмет управление ими на себя. Охотно в это верю. Все годы войны я восхищался речами г-на Черчилля. Он выражал надежду и гордость не только вашей страны, но также нашу надежду и гордость, пока нас вынуждали держать рот на замке. Такое не забывается, и есть люди, в том числе и я, которые их помнят, несмотря на все, что разделяет нас и г-на Черчилля. Но нам также говорят, что ваш премьер-[министр] намерен завершить свою карьеру выдающегося государственного деятеля, укрепляя дело мира. Это бесконечно меня радует. Я просто убежден, что г-н Черчилль не ограничится встречей со Сталиным, с которым, если память мне не изменяет, он уже встречался в Ялте; во внутренней политике он во многом продолжит то, что до него делал г-н Эттли. В целом, мне кажется, что с учетом обстоятельств внешнего характера лейборизм не так уж проиграл на последних выборах, потому что г-ну Черчиллю, если он стремится к миру, придется в значительной мере самому стать лейбористом. Я поясню, что имею в виду.
Действительно, трудно сомневаться, что мир зависит от того, каким образом западные демократии победят в «холодной войне», не разжигая пламени войны как таковой. Англия – единственная из европейских демократий, кто уже победил в ней, потому что коммунизм в этой стране практически исчез. О себе мы не можем сказать того же. Когда в Италии и во Франции четверть избирателей голосуют за врага, на которого им указали, мы, несмотря на наше перевооружение, не можем эффективно противостоять ему. Все, кто утверждает обратное, лгут. Сила коммунистических партий в континентальной Европе объясняется не ее абсурдной пропагандой и, разумеется, не примером русских концлагерей, а постоянным возмущением нашей ситуации с социальной справедливостью. Что думать о нации, борющейся против коммунистической державы и одновременно терпящей у себя хаос, в котором коммунисты чувствуют себя так же комфортно, как растения во влажной среде? Мы можем сказать лишь одно: эта нация делает себя жертвой любых авантюристов и рискует дать вовлечь себя в последнюю авантюру, которая завершится крупным пожаром.
Наши европейские демократии испытывают искреннее желание мира. Они хотя бы знают, и мы, французы, знаем это лучше кого бы то ни было, что война – отнюдь не доброе дело, а атомная война будет абсурдом и самоубийством. Но если все мы это сознаем, не все мы располагаем равными возможностями для сохранения мира. Зачем опрокинутому на землю человеку предлагать мир тому, кто его толкнул и наставил на него оружие? Но даже когда столкнутся два одинаково вооруженных человека, зачем одному из них предлагать другому мир, если у него за спиной стоит родственник, готовый перерезать ему горло? Вот почему и, говоря это, я взвешиваю каждое слово, континентальные демократии в своем нынешнем положении не могут служить делу мира. Все, что мы можем, это, в первую очередь, постараться излечиться от пожирающего нас рака или, что то же самое, вернуть согласие в собственную семью. Напротив, Англия – это страна, которая в последние годы «холодной войны» дала больше всего гарантий делу мира, в то же время ясно показав, что не уступит духу агрессии. Наверное, сегодня мы дышим свободно только благодаря многократно проявленной мудрости вашего правительства. Но ваша страна не смогла бы позволить себе роскошь после победы в войне поддерживать мир, если бы не наложила на себя внутренние ограничения в роскоши.
Действительно, сегодня социальная справедливость – исключительная роскошь, ее могут позволить себе нации, имеющие много денег: либо для того, чтобы компенсировать ее разрушительные последствия, либо для содержания большого полицейского аппарата, способного заткнуть рты недовольным. Англия, не располагая крупными запасами валюты, зато располагая свободой, сумела отказаться от этой роскоши и поэтому временно победила в «холодной войне», которую континентальная Европа пока проигрывает из-за алчности и несознательности собственных элит.
По этим причинам, я думаю, консервативное правительство, если оно намерено проводить политику мира, в то же время не допуская агрессии, не должно отменять основные реформы, недавно принятые в Англии. Убедить его в этом должны не шаткость недавней победы и не рост числа голосов, поданных за лейбористов, а сами требования «холодной войны». Мое единственное беспокойство вызывает возможное стремление консерваторов проводить мирную внешнюю политику, одновременно занявшись пересмотром внутренней политики их оппонентов. Это не беспокойство политического деятеля, это тревога человека, существующего вне партий и официальных кругов, много размышлявшего о причинах слабости современной демократической Европы и сделавшего вывод о том, что они заключаются в безразличии или охлаждении все большего числа людей, справедливо чувствующих себя обделенными при распределении национального богатства. Диктатуры могут позволить себе воевать с нищими: у них есть средства для их убеждения. Напротив, демократии нуждаются в солдатах, которым есть за что сражаться. Когда у человека отнимают все, даже надежду, ему нечего больше защищать. Похоже, многим миллионам европейцев кажется, что, защищая свою нацию, они защищают не себя. Вот самый важный факт нашей истории, трагическая очевидность, составляющая вашу силу и нашу слабость. Нам предстоит преодолеть эту слабость. Что касается вас, то постарайтесь, по крайней мере, сохранить эту самую надежную силу, любой ценой поддерживая справедливость. В завершение скажу: если г-ну Черчиллю удастся, чего я ему от всей души желаю, сохранить мир, этим он будет обязан в том числе реформам, начатым и продолженным коалиционным правительством г-на Эттли, и это, несмотря на внешние различия, станет символизировать глубокое единство народа, который в очередной раз в своей долгой истории заслужит наше уважение и благодарность.
Но, если мне будет позволено выразиться так же свободно, я добавлю, что ваша страна добьется еще больше прав на благодарность свободных людей, как только перестанет проявлять свои добродетели в отрыве от них. Европа по причине царящего в ней хаоса нуждается в Англии, и, каким бы жалким ни выглядел этот континент, нет сомнений, что без Европы Англия не спасется. Вероятно, предрассудки или равнодушие, какое ваши политики часто питают по отношению к континенту, вполне законны, но это не делает их менее достойными сожаления. Презрение может неплохо работать в качестве метода. Но оно нетерпимо как принцип: часто возникают моменты, когда принцип вступает в противоречие с фактами. А факты свидетельствуют, что Англия и Европа солидарны – и в радости, и в горе. Этот союз может показаться мезальянсом. Но, как заметил один из наших моралистов, бывают крепкие браки, не бывает чудесных. Пусть наш союз далек от чуда, давайте хотя бы сделаем его крепким, раз уж развод невозможен. Англия может сколько угодно служить гарантом мира – ей придется вступить в войну, если Европа, неспособная обрести внутреннее единство, рано или поздно присоединится к одному из блоков. Но и мы не добьемся европейского единства, если наш континент не найдет путь к справедливости. Европа не отыщет этот путь, если силы и люди, во все времена служившие делу мира и справедливости, не объединятся. В Европе они чаще всего представлены социалистами – таков факт. Но европейский социализм, деморализованный своими безумными доктринами или оппортунистическими эксцессами, не может обойтись без английского тред-юнионизма. Лейбористское правительство совершило большую ошибку, игнорируя или отталкивая от себя братскую Европу и тем самым позволяя нашему континенту постепенно превращаться в арену борьбы в рамках «холодной войны», которая завтра может стать «горячей», чего никто из нас не хочет. Если бы оппозиционность лейбористов помогла им лучше это понять, а г-н Черчилль, руководствуясь реализмом или одной из тех великих концепций, какие порой венчают долгую политическую карьеру, испытал чувство солидарности и с реформаторами-лейбористами, и с трудящимися Европы, если бы он продемонстрировал высшее мастерство в одновременной защите интересов справедливости и мира, тогда Европа, Франция и похожие на меня отдельные французы вместе со мной порадовались бы, несмотря на свои предпочтения, результатам ваших последних выборов – во имя того, что стоит выше партий и наций и в зависимости от ситуации именуется достоинством или счастьем людей.