В машине они ехали под ненавязчивую тихую музыку, сменяющуюся бормотанием радиоведущих. Илье хотелось поговорить с Моникой, но он чувствовал, будто мыслями она уже в участке. Возможно, в своей голове она уже сидит на допросе.
Вот только она все еще не выглядела достаточно радостной.
Из радио заиграл «Реквием» ре минор Моцарта, и Илья еще немного убавил звук. Ему нравилась классическая музыка, но сейчас хотелось хоть немного поговорить с Моникой.
– Что хочешь спросить у него? Из интереса.
– Например? – уточнила Моника.
– А тебе нечего спросить?
– Даже не знаю… – Она не отрывалась от дороги. – Я все еще думаю.
По стеклу начал барабанить мелкий дождик.
– Что он не Мастер?
– Думаю, почему из всех возможных людей именно он. Так ведь сразу и не скажешь, что маньяк…
– А что чувствуешь?
– Опустошение.
Это слово, пожалуй, описывало состояние довольно точно. Это как конец любимой книги или сериала – настолько привыкаешь к героям и миру, что расставание с историей тебя не радует, а огорчает. Вот только вряд ли Монике хотелось бы стереть себе память и «пересмотреть все заново».
– Это Моцарт? – спросила она, прибавляя немного звук.
– Ты разбираешься?
– Я вообще-то Блока цитировала.
– Так это Серебряный век, а не эпоха Просвещения.
– Ну, Моцарта уж грех не знать.
– К слову, это реквием с богатой историей.
– Он вроде был не дописан?
– Да. У меня даже как-то была статья, посвященная этому реквиему. Он сыграл свою последнюю партию и умер на следующий день. Пришлось искать других мастеров, чтобы дописали это великое произведение. Но все же трудно тягаться с гением – кто-то боялся браться за продолжение, кто-то даже и не пытался.
– А, я помню эту статью. Наш музей тогда попросил тебя о ней.
– Да, там для мелких концерт организовывали, где они же и играли многие произведения Моцарта. Эдакий масштабный утренник.
– Они еще и представление давали, – кивнула Моника. – Небольшая постановка была.
– Не очень люблю театр, – вздохнул Илья.
– Почему?
– Чувствую себя обманутым. Еще и аплодировать потом…
– Это лучше, чем искусство Мастера, согласись.
– Ты ему только это не говори, вдруг расплачется.
– А Дима может, я уверена.
Илья усмехнулся, усаживая Грушу на руках поудобнее. Они уже подъезжали к участку.
В допросной царил неуютный полумрак из-за сгоревшей лампочки, которая всех раздражала своим миганием, и потому ее безжалостно отключили.
Комната была маленькой, с серыми стенами, покрытыми пятнами от времени и неудачной покраски. На столе, за которым сидел закованный в наручники Дима, лежали несколько листов бумаги и ручка, но они не вызывали никакого интереса у обвиняемого. Темные круги под глазами, волосы растрепаны, одежда мятая и грязная. Он сидел, схватившись за голову.
Почему он здесь?
Комната с каждой минутой казалась ему все более тесной, а воздух – тяжелым и удушающим. Он уже не искал в чужих глазах поддержки и понимания.
Илья зашел следом за Моникой, взял стул и переставил его ближе к стене, сбоку от стола, усаживаясь посередине между Димой и Моникой. Девушка достала из папки стопку фотографий и стала раскладывать перед обвиняемым. Илья придвинул стул ближе, чтобы видеть их.
– Куда торопились, Дмитрий? – спросила его Моника. – Еле поймали вас на выезде.
– Я уже сто раз сказал, что никуда не собирался.
– И все же вы были там.
– Я прогуливался.
В голосе Димы звучали злость и раздражение. Он ковырял пальцы, поддевая заусенцы, прикусывал щеки.
– Дмитрий, где же вы были во вторник вечером? – непринужденным тоном продолжала спрашивать Моника. – Часов в девять-десять.
– Сидел с корешем в антикафе. Телефон разрядился. До утра играли. Часов в девять я ушел уже. И узнал о вашем похищении.
– Странно, а персонал говорит, что с вами никого не было.
– Так посмотрите по камерам!
– И там пусто. Бывает же?
– Я не похищал вас!
– Охотно верю, – кивнула Моника. – Это сделал Кришна. Вот только по чьей указке?
– Да я понятия не имею, о ком вы говорите.
Дима тяжело вздохнул и невнятным взглядом уставился на фотографии. Двадцать один. Столько шедевров сделал Мастер.
Столько шедевров сделал он.
Дима выглядел отстраненным, словно не до конца понимающим, где находится и почему его обвиняют.
За что?
– Я бы хотела, чтобы вы слушали каждое мое слово и не отвлекались. Однако можете поправлять меня, если я ошибаюсь.
Дима молчал. Его взгляд упал на убитую Елену.
– Все началось не в 2016 году. Тогда тебе было уже девятнадцать. Это было первое чистое убийство, которое ты показал миру. Не могу утверждать, но полагаю, что до этого были тренировки.
Она достала пять фотографий мужчин и положила в ряд.
– Видимо, опыт был неудачным? Вышло недостаточно красиво? Настоящему творцу и художнику стыдно показать свои плохие работы в качестве дебютных. Но ведь и они не первые.
Моника скрестила пальцы.
– Мокошка славится прекрасными людьми, которые поддерживают традиции и обычаи. Прекрасная община, где нет даже банального фотоаппарата. Целое поле для тренировки. Ведь данные о ней проверить уже практически невозможно. Невероятно удобное место. Место, порождающее чудовищ.
Моника положила перед Димой фотографию его матери, отчего он вмиг изменился в лице и ударил по столу.
– Моя мать никакое не чудовище! Какой-то ублюдок зарезал ее, как только мы приехали в этот чертов Черепинск! Двух месяцев не прошло!
– Не чудовище? – Моника с едва заметной улыбкой отодвинула фотографии убитых, под которыми оказались распечатанные рисунки.
Все эти скульптуры рисовала Елена.
– Мы пересмотрели сотню ее работ. Представляешь? Это и правда шедевры. Но с твоими, конечно, не сравнятся. Она бы гордилась тобой, как думаешь? Она, одаренная Мокошью, явно пыталась привить тебе тягу к созиданию. Стоит признать, у нее это получилось. Теперь ты можешь гордиться собой. Теперь о тебе и твоих произведениях будут ходить легенды. Это ведь то, чего ты хотел. Больше нет дел, связанных с убийцами и насильниками. Ты разобрался с каждым, и каждый получил по справедливости. Список закончен. А теперь справедливым исходом будет признание людьми твоих заслуг. Они ведь должны знать своего героя.
Илья приблизился к столу, разглядывая изображения, успевшие перемешаться. Моника убрала локти, чтобы тот вернул все как надо.
– Гении часто остаются незамеченными, – продолжала она, пока Илья раскладывал фотографии, – их таланты и страдания теряются в тени бездарей. Но ты… Ты смог вырваться из этой тьмы. Ты стал тем, кто не просто наблюдает, а активно действует. Ты стал голосом тех, кто не может защитить себя. Каждый твой шаг – это акт справедливости. Каждое твое произведение – это крик души, который раздается на весь мир. Так ведь? Ты создавал свои шедевры не только ради искусства. Ты вложил в них свою историю, свою боль. И теперь они будут жить вечно. Люди будут восхищаться ими, но за этим восхищением будет скрываться еще более глубокое понимание – понимание того, что за каждым произведением стоит не просто художник, а человек, настоящий Мастер, который пережил ужас. Ты стал символом борьбы за справедливость. Твоя мать хотела, чтобы ты создавал, творил. Она мечтала видеть тебя успешным и счастливым. И теперь, когда ты избавил мир от тех, кто причинял страдания другим, слабым и немощным, ты можешь сказать: «Я сделал это ради тебя!»
Дима, словно в трансе, беспорядочно качал головой.
– Нет… Нет…
– Никто не хочет быть человеком, написавшим «Мону Лизу», и при этом остаться неизвестным, верно? Это ведь справедливый исход. Правильный.
Илья остановился, положил фотографию одного из мужчин поверх остальных. Это была скульптура Диониса. В руках его осталось еще несколько неподходящих рисунков скульптур. Он бросил беглый взгляд на Монику, которая все это время, оказывается, внимательно смотрела на него.
Они глядели друг на друга и молчали.
Время в допросной будто и вовсе перестало существовать. Ощущаться. Лишь тусклый свет отражался в их глазах.
– Спасибо, – медленно произнесла она, нарушая тишину. – Думаю, теперь эти пятеро пропавших без вести… Разложены правильно. Я прикинула, какие скульптуры могли им подходить… Рада, что угадала.
Дима, сидевший до этого, словно завороженный, тупым взглядом уставился на Илью. Он растерянно переводил глаза с друга на фотографии.
– Как ты…
– Думаю, – перебил его Илья. – Диме лучше выйти. Пусть посидит с Грушей.
– Почему же? – спросила Моника, нажимая кнопку вызова охраны.
– Ну, как же… – Илья встал со стула и потянулся, разминаясь. – Никто ведь не хочет быть человеком, написавшим «Мону Лизу», и при этом остаться неизвестным, верно?
Илья сидел на месте Димы, которого практически силой вывели из допросной. Моника неторопливо собирала назад все разложенные фотографии, чтобы освободить место под новые. Она подняла взгляд на Илью, когда тот зааплодировал.
– Не очень люблю театр, но это было красиво. Столько лестных слов. Хотелось даже поклониться.
– Ты помнишь, из каких частей состоит «Реквием»? Что лежит в сюжете? – спросила она.
– Мольбы к Богу о даровании покоя и спасения души.
– Не только. – Она открыла папку, убирая в нее все фотографии жертв. – Все заканчивается Страшным судом, Илья.
– Илья? – Он склонил голову набок. – А куда делся Рыжий?
– Остался за дверью этой комнаты.
Моника положила перед ним фотографии Елены, отца, его жен и деда.
– Загадка. Кто из этих людей умер насильственной смертью?
Илья окинул взглядом фотографии, после чего вновь посмотрел на Монику.
– Какой приз?
– Правда.
Он усмехнулся.
– Ты ведь не думаешь, что это все я?
– Конечно, нет. – Она придвинула к нему фотографию Елены. – Ее действительно убил какой-то наркоман. Бил ножом по голове, шее, рукам. А потом он же стал тем самым «Бельведерским торсом»[16], который с трудом смогли опознать.
Илья молча смотрел на Монику, не перебивая. Он не отрицал сказанного.
– А вот твой отец и мачехи – это уже поинтереснее. Начнем, пожалуй, с твоей мамы… – сказала она, взяв фотографию, и вздрогнула, потому что Илья схватил ее за руку.
– Мою маму убил наркоман, – повторил он. – А матери досталось от отца. Чувствуешь разницу?
– Мне казалось более логичным считать твоей мамой Луизу.
– Какая из нее мама? Я тебя умоляю.
– Луиза забрала тебя и растила.
– А Елена любила и воспитывала.
Моника выдернула свою руку из цепкой хватки Ильи.
– А родная по крови мать не воспитывала? Не любила?
– Любила, – кивнул Илья. – Но что толку? Такая же трусливая, как и Луиза.
– Егор Аркадьевич убил ее?
Илья кивнул, придвигая к себе фотографию Жанны.
– Мне года три или четыре было. Помню, как он напивался и лупил ее. Она меня в шкафу закрывала, чтобы отец не нашел. И чтобы я не смотрел… Но я смотрел. Я все видел. И в один прекрасный день он перестарался. Она лежала на полу, смотрела на меня и не моргала. Была бы смелее, сильнее, сбежала бы от него. Но в Мокошке мозги у всех были промыты…
– Других жен ведь тоже он убил?
– Конечно. – Илья придвинул к себе и их фотографии. – А где четвертая? Не нашли ее фотографии?
– Это разве не Елена была? Разве не поэтому Луиза решила вас всех поскорее увезти оттуда?
– Да ну что ты! Она решила это сделать только после смерти отца. Она боялась «Геру» до трясучки. А он на ней помешался. Всю жизнь ненавидел за побег. Думал, увидит и убьет…
– Так, а что с четвертой? – спросила Моника.
– Да ничего. Еще год – и родился бы ребенок. Мой отец считал, что семь – число идеала. Но, увы, четвертая заикнулась о переезде… – Илья тяжело вздохнул.
– Я не видела записей о новых несчастных случаях.
– Всем объявили, что она сбежала. Многое стерли о ней.
– Но она не сбежала?
– От Геры сбегали только на тот свет. Ну, все, кроме Луизы.
– Так что с ней стало?
Илья подался вперед и сложил руки на столе.
– Помнишь, кем работал мой отец?
– Мясником… Не говори мне только…
– Не подумай, – покачал головой Илья. – Он никого не ел.
Моника хотела было выдохнуть, но Илья добавил:
– Он раздавал это мясо общине.
Не хотелось даже представлять, как родители, ничего не подозревая, едят собственную дочь…
– Он был чудовищем… – сказал Илья, глядя на фотографию отца. – Заставлял меня помогать укладывать трупы так, чтобы выглядело более естественно… Заставлял смотреть, как он отделяет мясо от костей…
– Судя по отчетам, он погиб от анафилактического шока… – сказала Моника, пытаясь игнорировать мурашки, бегущие по коже.
– Веришь?
– Верю. В аллергию. А не несчастный случай.
– Да… – Илья задумчиво уставился на фотографию. – Я сделал лепешку из всего, что ему было нельзя. Арахисовая паста, нут, апельсины. Он с похмелья даже не понял, что жрет. А когда понял, было уже поздно. Тело уже не слушалось, дыхание перехватило. И пока я держал все телефоны, сидя рядом с ним, я все думал – ну как так? Как такой жалкий, слабый человек мог погубить четырех ни в чем не повинных женщин?
– А дед?
Илья перевел взгляд обратно на Монику. Он вновь усмехнулся.
– А если каждый конопат… Где на всех набрать лопат… – пробормотал он и убрал от себя фотографию. – Дед сватал их всех Гере.
– Он знал, что это не несчастные случаи?
– Догадывался.
– И чем же он заслужил от тебя лопатой?
Илья развернул к Монике фотографию Елены.
– Он предложил ему новый вариант.
– Разве Мастер карает не убийц и насильников?
– Я не хотел убивать его. Просто ударил. Да и Мастер тогда еще не родился.
– А чем же Кришна заслужил это? Он никого не убивал, не насиловал, не избивал. Гордо нес твои идеи о справедливости. Следил за жертвами, подчищал места преступлений, заказывал тебе краску, пластик, давал машину. Он был твоим самым верным последователем.
– Вот только твое похищение в мои планы не входило.
– Да, – протянула Моника. – «Как трогательно, что он так переживает за нее!» «Как мило, что искал ее сутки!» Ты ведь не обо мне беспокоился. Ты волновался, что образ Мастера пострадает. Поэтому так хотел найти меня живой. Поэтому спрашивал несколько раз Лешу, рассказали ли СМИ об этом. Твой «подмастерье» вышел из-под контроля.
– Этот идиот неправильно понял меня… – вздохнул Илья. – Я лишь говорил, как мы с тобой похожи. Вот только мои методы более эффективные. Ты вечно ставишь себе рамки. Даже в нашей дружбе. А могла бы спокойно проводить время со мной, пока муженек шляется не пойми где. Мы могли бы прекрасно работать вместе. Но ты решила действовать иначе. Кришна воспринял это как препятствие, а не игру. И захотел устранить тебя. По-своему. Я отплатил ему тем же. Когда кукла пытается отвязать ниточки, проще разбить ее к чертям. Я ведь сделал это ради тебя и твоей любимой работы.
– Убил человека?
– Он помогал мне убивать – чем он лучше тех чудовищ? Он осознанно шел на это. Он видел, как они страдают, слышал их вопли. И постепенно стал таким же. Возомнил себя Сальери.
– А ты, стало быть, Моцарт?
– Считаю ли я себя гением? Определенно.
– Вот только гений и злодейство – две несовместимые вещи. Если они и соединяются в человеке, то этот человек перестает быть полноценным, единым.
Так и появляется второе «я».
Так и рождается Мастер.
– Помнишь, – медленно продолжил Илья после недолгой паузы, – мы с тобой познакомились в кафе… И заговорили о вагонетках…
– То самое случайное событие, перевернувшее мою жизнь, – усмехнулась Моника.
– Наше знакомство? – уточнил Илья. – Дорогая, я же говорил тебе: случайности не случайны. Я тебя месяц там пас. Но это уже неважно. Вернемся к вагонеткам. Помнишь эту задачку?
Моника не сводила с него глаз.
Лживый ублюдок.
– Я тогда думал над твоим ответом… И понял, что в нашей с тобой игре скорее я – та самая вагонетка. Ты могла не трогать рычаг, и я бы переехал всех убийц. На твоих руках не было бы крови. Но ты вступила в игру, как только тебе пригрозили увольнением. И дернула рычаг. В итоге вместо десятков новых чудовищ пострадал лишь Кришна. У тебя была такая потрясающая возможность закрыть дело. Остаться на любимой работе. Продолжать жить в гармонии и мире. А я, так и быть, не стал бы больше создавать свои шедевры. Все могло быть идеально…
– Сомневаюсь. Ведь ты поторопился. И начал ошибаться. Стоит отдать должное Маргарите – без нее ты бы не вышел на свет так дерзко. И ведь действительно добропорядочный гражданин. И тетушке помогает, и за собачкой ее ухаживает. Отдельное ей спасибо, да? Так ведь удобно выходить на ночную прогулку с собакой – никто не прикопается. Работал весь день и только ближе к ночи бедный, но ответственный хозяин смог выгулять любимицу. И даже свозить ее в соседний город на обследование. Забавно, что это случилось ровно в тот момент, когда убили Дроздова, да? И никто ничего не подозревал. Не поленился же, поехал ради него в другой город, привез в Черепинск. А на Елене тебе совсем башню сорвало? Осквернила святое для тебя имя. Настолько задела, что тебе даже плевать было, в каком состоянии ее найдут – прекрасного шедевра или обезображенного куска гниющей плоти. Даже Рыбина устранил как свидетеля, хотя тот был лишь обычным алкашом.
– Я не имею никакого отношения к письмам, цветам и картинам, – сказал Илья, и в голосе читалась злость. – Эта стерва начала свою игру. И едва не повредила моей репутации. Мастер никому не угрожает. Ничего не шлет. А уж тем более не сочиняет такие бездарные стишки.
– Удивительно, что вы не были сообщниками.
– Признаюсь, я подумывал о том, чтобы заставить ее замолчать… – Он опустил взгляд. – Но она единственная, кто так ярко мог почувствовать меня. Мои шедевры.
– К Жилину ты пошел по ее наводке?
– Всеми мыслями о Маргарите я делился с тобой честно. Ты уже знаешь ответ. Ты ехала сюда, уже зная, что я – Мастер. Это представление перед Димой было не просто фарсом. Как ты догадалась?
Моника положила руки на папку, откуда доставала все фотографии.
– Машенька мне рассказала одну интересную вещь. Луиза долгое время денежно помогала Елене. Практически полностью обеспечивала в благодарность за то, что та возится с тобой. И вещи ей дорогие дарила, и даже квартиру одну в конце концов на нее переписала. Одежду Елена часто отдавала обратно, чтобы получить больше денег. Но та, что осталась, оказалась уже не нужна после ее смерти. И эту одежду ты взял для Мидаса. Ты просто не знал, что это все брендовые вещи. Первый прокол.
– Продолжай.
– Но больше всего… Мне помог Кришна.
Она подняла небольшой пакет с уликой.
– Видишь ли, у нашей кожи и нервных окончаний есть «память». Они как бы адаптируются к наличию чего-либо. И когда это что-то снимается, мозг продолжает воспринимать его присутствие.
Илья опустил взгляд на свой палец, после чего потянулся к цепочке на шее.
Ее не было.
Моника положила перед ним его кольцо.
– Забавно… – протянул Илья. – И где он его спрятал?
– Во рту. Хотел, видимо, проглотить, но не успел. Оно застряло у него в глотке.
– Вот же ублюдок… – усмехнулся Илья. – Горит сарай, гори и хата?
– Ты поцарапал им Елену, – продолжала Моника. – Понял свою ошибку и снял его. Но расстаться с ним не смог. А в потасовке с Кришной не заметил, как он сорвал его с тебя вместе с цепочкой.
– Мама, подарившая мне его, говорила, что искусство исцеляет. Благодаря мне эти чудовища перерождались в нечто прекрасное.
– В этом и проблема, Илья. Ты убивал не чудовищ. Ты убивал людей. Не только «грешных», но и тех, кому ты лично вынес вердикт. Выбор жертвы, расправа и прятки.
Моника положила перед Ильей фотографию его отца.
– Ну и чем ты лучше? Обычный жалкий социопат, прячущийся за маской спасителя.
– Я не такой, как он. Я нес идею справедливости.
– Ты хуже, Илья. Намного хуже. Ты обычный жалкий трус, который боится таких уродов, как твой отец. И ты сам ненавидишь себя за это. Ты решил бороться, смотря страху в глаза, но проблема в том, что это лишь сильнее тебя разрушает. Это вечная бесполезная борьба с ненавистью к себе путем ненависти к другим. Борьба, заведомо обреченная на провал. Ты ненавидишь этих чудовищ, но с каждым убийством лишь вбираешь в себя все то мерзкое и уродливое, что они несут миру. Круг замыкается. Быть выродком чудовища – значит нести те же уродливые гены. Те самые гнилые яблочки от гнилой яблони. И как бы ты ни старался убедить себя в том, что ты тот самый мессия, которого все ждали, у тебя это никогда не выйдет. Особенно после убийства Кришны. Но вот в чем проблема: пока он помогал тебе убивать, именно ты был тем, кто лишал их жизни. Ты и есть та самая точка абсолюта, после которой мораль начинает искажаться так, как тебе удобно – лишь бы не признавать, что чудовища, с которыми ты боролся, навеки поселились в тебе и сожрали твою личность. Никакого Ильи больше нет. Нет даже Мастера. Есть жестокий, беспощадный убийца, застрявший в состоянии ребенка, не сумевшего преодолеть собственные страхи.
Илья смотрел на кольцо, лежащее на фотографии Елены.
– Тебя окружало столько прекрасных людей. Леша, Маша, Марк, Дима – молодежь, наше доброе будущее. Так почему же ты видишь только зло? Видишь их недостатки? Узнав, во что ты превратился, она бы назвала тебя монстром. Предателем. Но никак не сыном, которым можно гордиться. Потому что будущее, которое создавал ты, построено на костях, а не жертвенности, добре и сердечности.
Она поднялась, забирая с собой его кольцо, но оставила одну фотографию.
– У тебя теперь много времени подумать над этим.
Дана в приподнятом настроении направлялась в участок. Палец у нее больше не болел, не ныл. Лишь первое время. Но чего только не сделаешь ради…
Войдя в здание, она замерла практически на входе.
Жилин сидел возле стола Андрея, активно жестикулируя, и трещал:
– Да дочерью клянусь, командир, мы просто в гости собирались, к брату моему двоюродному!
– Григорий Васильевич, я повторяю, – раздраженно проговорил Константин, – мы вас вызвали на беседу и ни в чем не подозреваем.
– Я извиняюсь, – вмешался Андрей, – Григорий Васильевич, о какой дочери речь?
– Ну, будущей может быть. Жизнь же непредсказуема! – развел он руками.
– Григорий Васильевич… – Андрей улыбнулся, садясь на соседний стул. – Вы понимаете, что живы сейчас только благодаря нам?
– С чего бы?
– С того бы, – огрызнулся Константин. – Мастера на участке вашем поймали, прямо у дома. К вам пришел.
Жилин мгновенно побледнел. Взгляд его забегал по сторонам, он начал тараторить:
– Я клянусь, я больше никогда воровать не буду, вы скажите ему, хорошо? Я Богом клянусь – перестану!
– Да поймали его уже, какое «скажите»?
– А то вы не знаете, какие слухи ходят!
– Какие же? – поинтересовался Андрей. – «Воскресает после смерти, убивает из тюрьмы»?
– Смешно вам? – разозлился Жилин. – Да все уже знают! Поймают Мастера или нет – любому теперь хана… Ходи оглядывайся теперь, пока какой-то витязь не возомнит себя последователем…
– Не думаю, – покачал головой Андрей. – Все, наоборот, будут бояться идти по его стопам, как узнают о Кришне.
– Это кто?
– Да не отвлекайтесь. – Константин постучал ручкой по столу, привлекая внимание Жилина к документам. – Заполните и идите.
– Вы чего, какое «идите»?! А кто Мастер-то?
– Жилин, три подписи – и свободен.
Дана почувствовала, как потеют ладони и одновременно леденеют пальцы. Она свернула к коридору и увидела на маленькой кухне Лешу и Диму, на руках которого сидела Груша.
– Поверить не могу… – Дима уткнулся лицом в собаку.
– Мне жаль Монику Денисовну… – вздохнул Леша. – Она после Николая Валерьевича приехала в слезах… Закрылась в кабинете, час ее не видно и не слышно было… А вышла уже вот такая…
От радостного настроения не осталось и следа. Не может быть, чтобы там сидел ОН…
Дана зашла в комнату, отделенную от допросной односторонним стеклом. Было темно, и единственным источником света служила тусклая лампа, освещающая силуэты Моники и Ильи.
– …ты поторопился. И начал ошибаться. Стоит отдать должное Маргарите – без нее ты бы не вышел на свет так явно и дерзко…
Дана прижалась лбом к холодному стеклу, чувствуя ком в горле, сердце ее бешено колотилось.
Она ведь нашла его. Она выманила его. Заставила действовать быстрее. Небрежнее. И все ради мести чертовому Жилину. Она продумала скульптуру. До мельчайших деталей. Она была готова смотреть, как Он убивает на ее глазах. Она думала, что ей станет легче, когда она увидит боль и страдания на лице Жилина. Ведь Сережа умирал в муках, которые были намного хуже…
Дана пыталась оправдать свои действия, искала утешение в мысли о том, что все это было ради Сережи. Но даже это не приносило ей покоя. Наоборот, ее терзали сомнения, словно она сама стала частью этого ада. Разум отказывался принять тот факт, что она могла быть причиной чужой боли. Дана чувствовала себя преданной.
Как она могла так ошибиться?
Внутри нее бушевал шторм: гнев на Жилина за то, что он все еще жив. Ненависть к себе за то, что опоздала. Страх перед тем, что все это может вскрыться. Ее мысли были полны «если бы» и «что, если», и с каждой новой идеей приходило новое разочарование.
Дана ощущала себя потерянной в этом мире, где справедливость казалась недостижимой. Она хотела кричать, но вместо этого лишь молчала, сжимая кулаки до белизны. Она хотела бы изменить ход событий, но понимала, что уже не может ничего сделать. И чувство безнадежности постепенно поглощало ее все сильнее…
– …Ты и есть та самая точка абсолюта, после которой мораль начинает искажаться так, как тебе удобно – лишь бы не признавать, что чудовища, с которыми ты боролся, навеки поселились в тебе и сожрали с потрохами твою личность…
А чем она занималась всю жизнь? Пыталась найти виновников. Встретиться с братом. Она так часто видела его в детстве. Пока мать не завопила, что это ненормально.
Статьи и правда были идеальными…
Она знала, что Мастера разозлят письма Монике. Она ожидала, что убийца будет пытаться доказать, что это не он. И ведь на Кришне он не сдержался. Написал настолько сухо, насколько смог.
Но что теперь? Что дальше? Она не сможет продолжить его дело. Слишком страшно. Слишком опасно.
Слишком.
Она не станет даже подмастерьем. Ей недоступен этот уровень. Этот реквием так и останется недописаным. Вот только вряд ли забудется. Тень дел Мастера теперь навсегда ляжет над Черепинском.
Дана сползла на пол. Плечи ее вздрагивали, дыхание сбилось. Из ее глаз не текли слезы, но все тело будто накрыло волной беззвучного плача.
Из сумки вывалилась потрепанная записная книжка.