Из дневника Дерека Драммона

16 ноября 2020 года (Касл Рэйвон)

Дневник, мой старый, верный спутник, ты не представляешь, как я рад снова держать тебя в руках после всего случившегося! Да-да, ты правильно прочитал дату – шестнадцатое ноября две тысячи двадцатого года. А кажется, будто это было вчера… Хотя, по сути, так почти и было.

Сколько же я хочу тебе рассказать! Столько, что сам не знаю, с чего начать. Я чувствую потребность не просто зафиксировать события, а высказаться, прожить еще раз. Ну что, готов? Тогда поехали.

20 июня 2017 года. Праздник папоротника, или, как его еще называют, Ведьмина ночь. Все, разумеется, пошло по плану «Б», который не планируется, но всегда реализуется. Ирония судьбы…

Мы с Мэган, как положено наивным персонажам в прологе к катастрофе, верили, что действуем по плану «А» и все держим под контролем. Нам казалось, что, – если не игнорировать дурные предчувствия, а просто делать все правильно, – ничего плохого не случится. Прекрасная логика, особенно для мира, где Маргарет может материализоваться из песка.

Клан Мак-Кензи всем составом отправился на гулянье. Праздничный настрой, танцы, обряды, виски, костры – все как в лучших фильмах про кельтов. Местные шатры были расставлены вокруг поляны, лавки ломились от еды, дым от жаровен смешивался с ароматом мха и мокрых веток. Я же в образе ворона держался чуть поодаль. С высоты все выглядело вполне безобидно: пестрое движение, радостные лица, знакомая оживленность – короче говоря, привычная обстановка. Я следил за всеми, и особенно – за Мэган. Она шла рядом с Гленн, о чем-то весело болтая, но я видел, как ее пальцы инстинктивно сжимали ткань юбки.

– А вот и королева сегодняшнего праздника, – раздался позади знакомый голос.

Дункан, как всегда, возник неожиданно и уже обнимал Мэган за плечи, глядя на нее с веселой, чуть театральной улыбкой.

– Привет! – Мэган искренне улыбнулась. – Рада снова видеть тебя.

– Платье тебе действительно очень идет, – заметил он, чуть отступая назад, чтобы окинуть ее одобряющим взглядом.

– Спасибо. Я оценила ваш подарок. Он и вправду уникален, – сказала она, мягко коснувшись вышивки. – А где Аларих? Он разве не с тобой?

– Да вот он, – Дункан махнул рукой в сторону, – в окружении своих вечных приятелей-пенсионеров.

За длинным дубовым столом сидели человек пятнадцать. Пожилые, но живые, как костры, горящие рядом. Смех, хохот, хлопки по плечу. Один из них только что, похоже, отпустил особенно меткую шутку – по крайней мере, судя по тому, как Аларих едва не поперхнулся элем.

– Они, похоже, не стареют, – заметила Мэган, с легкой усмешкой наблюдая за компанией.

– Они просто не успевают, – хмыкнул Дункан. – Не до того.

К ним подошел Уоррен с двумя кружками пива в руках и выражением деловой сосредоточенности на лице, как у человека, взявшего на себя миссию снабжения стратегически важной жидкостью.

– Держи, Мэг, – сказал он, протягивая ей одну из кружек. – Это тебе.

– Спасибо! – с улыбкой приняла она напиток, и в ее голосе прозвучала не только благодарность, но и невысказанное: «Приятно, что ты помнишь, что я люблю».

Уоррен остался рядом, подняв кружку в немом тосте. Настроение было почти безмятежным. Почти…

– Кого я вижу! С приездом! Рад снова тебя видеть! – раздался веселый голос этого… ну, в общем, ты понял, дневник… Крейга.

Он подходил к Мэган с той самой восторженной улыбкой влюбленности, которую невозможно спутать – она словно светилась сквозь толпу. Я, конечно же, напрягся, но ничего, кроме наблюдения, не мог себе позволить.

– Крейг! – В голосе Мэган зазвенела искренняя теплота. – И я рада тебя видеть. Как дела?

Он на мгновение замер, задержав на ней взгляд, в котором читались восхищение, легкая ностальгия и чувство, никогда им не озвученное.

– Все отлично, спасибо! Надеюсь, и у тебя тоже, – произнес он чуть сдержаннее, чем улыбался.

– Как хорошо, что ты к нам присоединился, друг! – сказал Уоррен, хлопнув Крейга по плечу.

– Ну что, Гленн, – с улыбкой обратился к ней Крейг, – когда же наконец появится на свет наша с Мэган крестница?

– Со дня на день! – ответила Гленн с мечтательной улыбкой. – Я уже сама не могу дождаться.

– Значит, Уоррен, – сказал Крейг, – пока у тебя еще есть возможность спокойно спать по ночам и сегодня ты просто обязан отпраздновать как следует!

Он поднял свой напиток, глядя на друга с улыбкой заговорщика, и сделал приличный глоток.

– Ты прав, дружище, – с легким смешком отозвался Уоррен. – И, признаться, настроение сегодня этому весьма способствует.

Трое друзей – Уоррен, Крейг и Дункан – влились в атмосферу веселья без сопротивления. Веселье шло как по накатанной: выпили, потом еще и еще. К десяти вечера их разговоры стали громче, смех – заразительнее, а жесты – неуклюжее. Они пребывали в том состоянии, когда еще все понимаешь, но уже решительно не хочешь ни о чем думать.

Мэган все чаще бросала взгляд на часы – сначала каждые десять минут, потом каждые пять. Мы договорились встретиться в одиннадцать на том самом месте, где год назад я впервые поцеловал ее. Оттуда до леса – рукой подать. План был простой: еще раз все обсудить и прийти заранее к зарослям, где сто двадцать один год назад случилось проклятие. В начале одиннадцатого она в последний раз взглянула на стрелки, и в этот момент позади раздался голос:

– Мэган!

Она вздрогнула, обернулась, затем произнесла, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно:

– О, Гленн! Я искала тебя.

– Ты не видела ребят? Уоррен пропал. Никто из них не отвечает на звонки. Как сквозь землю провалились.

– К сожалению, нет… – Мэган сделала паузу и собралась с мыслями. – Я как раз хотела предупредить… Я собираюсь домой – хочу лечь спать пораньше. – Голос звучал уверенно, но неестественно, поскольку она врала.

– Я тоже ужасно устала, – отозвалась Гленн. – Пойду с тобой. Только давай сначала найдем Уоррена. Если он решит остаться, мы просто вернемся вдвоем.

На лице Мэган отразилась паника. Она не смогла отделаться от Гленн, и теперь возникло неожиданное изменение маршрута, которого она не предусмотрела. Как теперь успеть к назначенной точке к одиннадцати, если от нее не отстает Гленн?

Мэган обвела взглядом темное небо – искала меня. Взгляд был отчаянный. Затем еще раз взглянула на циферблат, будто подсчитывала минуты до точки невозврата, – время уходило слишком быстро. Она набрала в грудь воздуха и решилась – стараясь сохранять уверенность в голосе, сказала:

– Гленн, просто отправь Уоррену сообщение, что мы уходим. Тогда он не будет за тебя волноваться и, когда решит, что с него хватит веселья, просто пойдет домой.

– Я ему уже звонила раз десять, – нахмурилась Гленн. – Если он не слышит телефон в этом шуме, то и сообщение не увидит.

– Увидит. Когда начнет тебя искать, первым делом схватится за телефон. Вот тогда и прочтет. Давай, отправляй, и пойдем скорее. Я, если честно, уже на ногах не стою.

Эта фраза прозвучала с нужной интонацией – убедительно, очень по-женски, без намека на спешку. Просто как желание поскорее добраться до своей подушки. Гленн, не заподозрив подвоха, кивнула, достала телефон и на ходу быстро набрала короткое сообщение.

– Готово. Пусть сам теперь решает, когда закругляться.

Я наблюдал за ними с расстояния. Около десяти минут они шли вдоль цветущего поля под догорающим небом, овеваемые теплым ветром. Пока все еще шло по плану. Но вдруг Гленн внезапно остановилась.

– Ой!.. – с ее лица ушел цвет, глаза округлились, рука инстинктивно легла на живот.

– Что? Что случилось? – Мэган резко обернулась.

– Кажется, схватки, – выдохнула Гленн, сгибаясь в пояснице. – Еще днем потягивало внизу живота, потом отпустило. А последний час боль в спине нарастала. Я думала, пройдет, но сейчас… – она застонала, сжав пальцы в кулак, – сейчас больно. Я не дойду.

Я видел, как Мэган в эту секунду мысленно выругалась так, что в воздухе над полем должно было вспыхнуть пламя, вслух же с отчаянием в голосе произнесла:

– Только этого еще не хватало…

Она огляделась. Ночь сгущалась, дорога до замка была не самой быстрой, а на горизонте – ни одной живой души.

– Ладно, сейчас вызовем скорую. Дай телефон. Свой я, конечно же, забыла дома.

Гленн, сжав губы от боли, молча протянула ей сумочку и осторожно опустилась на траву – сил хватило только на это. Мэган вытащила смартфон, нажала кнопку – ничего, еще раз – черный экран.

– Как его включить? – в голосе звучала неумолимая ярость вперемешку с паникой.

– Он, наверное, разрядился. Когда я Уоррену сообщение писала, оставалось два процента…

Мэган стиснула зубы. Я прям чувствовал, как она хотела заорать. Но сдержалась.

– Господи! Что же делать? – простонала она, уже окончательно теряя самообладание.

– Мне кажется, тебе придется принимать тут роды, – сказала Гленн сквозь слезы, которые лились по ее щекам от боли и страха.

– Ты с ума сошла? Даже не думай про такое! Я сама, конечно, никогда не рожала, но знаю, что этот процесс длится несколько часов. У нас еще есть время доставить тебя в больницу. Ты родишь там. Я побегу на ярмарку, попробую позвать кого-нибудь на помощь и попрошу, чтобы вызвали машину из госпиталя.

Ситуация медленно, но уверенно переходила из категории «неприятная» в «катастрофическую»: Гленн вполне могла родить прямо там. А моя бедная Мэган – в полном одиночестве, без связи, без помощи – просто не справится. Срочно нужна была подмога. И я, расправив крылья, отправился на праздничное гулянье. Цель была ясна: найти Уоррена и Дункана, передать им тревожную весть и направить их, как говорится, в сторону роженицы. Я сделал несколько кругов над ярмарочной площадью, высматривая их в толпе. Нашел довольно быстро, только вот зрелище, открывшееся передо мной, едва ли можно было назвать обнадеживающим. Братья стояли вдвоем, героически удерживаясь в вертикальном положении исключительно благодаря тому, что облокотились на пункт продажи пива и эля. Киоск, надо отдать ему должное, проявлял невероятное терпение – поддерживал обоих с таким стоицизмом, будто был специально создан для этого.

Да, дневник, эти двое были не просто навеселе, а в той степени опьянения, когда обычная речь превращается в некий новый диалект, понятный исключительно тем, кто пил в таких же пропорциях и под те же тосты. Слова, которые они произносили, могли быть шуткой, клятвой в верности или частью заклинания древнего кельтского обряда – я не рисковал интерпретировать.

Вздохнув, я нашел укромное место неподалеку, незаметно обернулся человеком и рванул прямо к ним, потому что где-то по полю шагала Мэган, вероятно, с уже приближающимся нервным срывом. Время было уже 11:25. Не тратя ни секунды на вежливые предисловия, я подошел к ним и сказал:

– Срочно пошли – Гленн рожает в поле прямо сейчас.

На лице Уоррена отразилась попытка вспомнить, кто вообще такая Гленн и почему она рожает. Дожидаться, пока его пропитое сознание добредет до сути, я не стал, схватил обоих за локти и, мысленно проклиная все на свете, включая кельтские праздники, Ведьмины ночи и даже породистых воронов, потащил их в сторону Касл Мэл. Точнее, в сторону того самого места, где Мэган вот-вот могла лишиться последних остатков самообладания.

Оба шли плохо: один цеплялся за воздух, второй пытался что-то объяснить – вероятно, свою жизненную философию, а может, просто комментировал расположение звезд. Пройдя несколько сотен метров, я услышал быстрые шаги – и тут же из темноты навстречу нам выбежала запыхавшаяся Мэган. На долю секунды наши взгляды встретились, в ее глазах отразилось удивление. Но, надо отдать ей должное, она не отвлеклась, не задала ни одного вопроса, просто коротко бросила:

– Быстрее, Уоррен, дай телефон! Срочно нужна скорая!

Он попытался нащупать его в кармане, запутавшись в собственной куртке, затем с горем пополам достал. Мэган, не дожидаясь, выхватила аппарат из его руки и, в то время как я продолжал удерживать обоих в вертикальном положении, набрала номер. На экране высветилось – 23:32. Совершенно обычные цифры, только они свидетельствовали о том, что мы опаздываем воплотить свой план.

– Да, срочно! Касл Мэл. Да, рожает. Да, прямо сейчас, – говорила Мэган в трубку короткими фразами. – Пожалуйста, быстрее. Хорошо, спасибо.

Она отключилась и тут же, не теряя ни секунды, рванула вперед. Мы, шатаясь, потащились следом. Через несколько минут добрались до места. Гленн, сжавшись от боли, пыталась сохранить остатки контроля. На лице – мучение и страх.

– Дункан, Уоррен! – рявкнула Мэган. – Берите ее на руки. Осторожно! И несите к замку. Скорая будет через полчаса. Только аккуратно, слышите меня? Не уроните ее!

Парни, на удивление, адекватно среагировали. Возможно, алкоголь испугался адреналина. Или в голосе Мэган прозвучало что-то такое, что способно привести в чувство даже таких мертвецки пьяных.

– Я приведу Алариха и Крейга! Они помогут! – бросила она на бегу, не оборачиваясь.

Конечно, она соврала – нужен был повод уйти. И мы побежали что было сил сквозь ночь, по извилистой тропе, между кустов и зарослей, оставляя за спиной поле, Гленн, шум и остатки здравого смысла. Я, признаться, искренне не верил, что мы успеем к полуночи. И, если быть до конца откровенным, дневник, не сказать, чтобы меня это особенно огорчало. Скорее наоборот – где-то глубоко внутри теплилась слабая, почти неприличная искра надежды – надежды опоздать.

Я бы предпочел промедление судьбы, ошибку в маршруте – что угодно, лишь бы не этот точный, выверенный до минуты финал. Но Мэган летела вперед с таким отчаянием, с такой жгучей верой в то, что все еще можно исправить, что я просто не имел права останавливаться. Это была не просто цель. Она спасала не себя – меня, нас.

Мы не разговаривали – слова были бы лишними, и их все равно унесло бы ветром. Мы просто бежали. И я рисовал в своем воображении, как через пару минут, уже в лесу, я тихо, как можно мягче буду утешать ее. Говорить, что можно будет попробовать в следующем году, а если и тогда не повезет с этим чертовым цветком, мы просто будем возвращаться сюда каждый июнь как два вечных романтика с не самой обычной биологией. В конце концов, наш образ жизни был не так уж и плох, даже с учетом моей гибридной сущности. Можно было вполне продолжать в том же духе. Не идеально, конечно, но терпимо. Однако за пару минут до полуночи, сбив дыхание и хватая воздух ртом, как после марафона, мы все же добрались до нужного места.

Стрелки замкнули круг. Полночь наступила, но мир не дрогнул, тьма не разорвалась, папоротники, казалось, даже не думали зацвести. Обычный лес, обычная ночь – и только мы с удивленными лицами, слишком хорошо знающие, чем обернется очередная неудача.

Я окинул взглядом пространство – все было по-прежнему. Удивление на лице Мэган сменилось осознанием полного крушения надежд. Она столько держалась, верила, боролась, надеялась – и вдруг все зря. В ее глазах стояли слезы. Я протянул к ней руку и хотел сказать что-то заранее отрепетированное, что не прозвучало бы как банальность, но она резко рванула влево, я даже не успел выдохнуть.

Все произошло в одно мгновение. Бросившись в заросли папоротника, Мэган упала на колени перед желтым свечением, которое с каждой секундой становилось все ярче. Я увидел в ее ладонях светящийся цветок, словно вырванный фрагмент другой реальности, – в точности как тогда в руках Маргарет. Однако сейчас все было иначе. Лицо Мэган не было искажено яростью, она не несла в себе ни проклятия, ни мести, лишь свет и отчаянную попытку спасти, а не уничтожить. Не раздумывая, Мэган произнесла, поворачиваясь ко мне:

– Я снимаю заклятие с Дерека Драммона и возвращаю его к нормальной человеческой жизни. Здесь. Сейчас. Навсегда. В образе человека.

Яркий серебристый свет окутал меня сначала мягко, почти ласково. Тепло разлилось по коже, как воспоминание о чем-то забытом, хорошем. А потом резко, будто в самое сердце, дунул северный ветер. Казалось, холод проник сквозь плоть, в каждую клетку. Не успел я подумать, что, возможно, так и должно быть, как между мной и Мэган прямо из света образовалась фигура Маргарет. Тот же темный силуэт, та же мертвая грация, тот же взгляд из пустоты. И снова смех – хриплый, жуткий, потусторонний.

Короткая вспышка – и она исчезла так же неожиданно, как и появилась. Страх исказил лицо Мэган, в глазах застыла паника. Я хотел броситься к ней, протянул руку, но невидимые силы не давали двинуться с места. И в этот момент все вокруг начало затягиваться густым туманом. Я закричал:

– Мэган!

Я тянулся к ней обеими руками, но ноги будто вросли в землю. Воздух между нами стал вязким, как смола. Ее лицо потускнело, словно его покрыла вуаль. Я услышал ее голос, еле различимый, как если бы она кричала с другого берега:

– Дерек… Дерек, где ты, любимый?!

Я продолжал бороться, но каждый шаг, каждый порыв был бессмыслен – что-то держало меня. Вокруг осталась лишь тишина. Ледяной туман сковал не только тело, но и мысли, память, дыхание. Реальность как будто отключили, я уходил, исчезал, растворялся в том, что уже не имело ни времени, ни пространства. И вдруг я почувствовал на своих плечах две тонкие, стылые, как сама смерть, руки, щеку – у своей щеки, интимное касание – кто-то плотно, цепко обнимал меня сзади, и холодное дыхание в ухо. Затем раздался почти ласковый шепот:

– Дерек, любовь моя…

Шотландский акцент был безошибочно узнаваем. Маргарет. Но думать я уже не мог, мысли отключились. Я больше не анализировал, просто медленно проваливался не знаю во что. В ночь? В бездну? На тот уровень сознания, где даже страх теряет форму? Темнота смыкалась надо мной…

Не знаю, сколько времени пробыл я в этом беспамятстве. Минуту? Вечность? Сложно сказать. Но вдруг внутри что-то резко щелкнуло, и я открыл глаза.

Я все еще стоял на том же месте, окруженный зарослями папоротника, но ни Маргарет, ни Мэган, ни тумана больше не было. Пусто, ни звука, однако холод по-прежнему пробирал до костей, но я уже не обращал на него внимания – это был фоновый дискомфорт. Главное – отсутствие Мэган. Я закричал что было мочи, словно от громкости зависело ее возвращение:

– МЭГАН!

В ответ – только противное, будто издевающееся надо мной эхо. Я звал снова и снова, но лес возвращал мне только собственный голос, искривленный тишиной. Я осмотрел каждый куст, каждое дерево в радиусе двухсот метров, но ничего не нашел. Мэган будто никогда здесь и не было. Последние десять минут начали казаться галлюцинацией.

Я не понимал, что произошло, какой новый виток чертовщины вступил в свои права и, самое главное, куда исчезла Мэган. Мой мозг закипал от вопросов и от паники, которую я старательно маскировал под гипотезы. «Может, заклятие отрикошетило и вместо меня в ворониху превратилась она? Или Маргарет, черт побери, Маргарет ее похитила! Нет, наверное, Мэган потеряла сознание от шока и лежит сейчас где-то в кустах, в пяти метрах от меня, а я, дурак, бегаю мимо… А может, ее отнесло какой-то волной в другую часть леса, к черту на рога – как вообще работает эта ведьмина магия? Или Мэган сбежала в панике? Нет, в это я не верю. Это точно не про нее, не в такой момент. Или самое худшее – она умерла…» Эти мысли накрывали, как ледяная вода, сводили с ума. Каждая вонзалась под кожу, как игла. Я метался по лесу, искал, звал. Слушал тишину, как сумасшедший. В какой-то момент даже разговаривал с ней – с тишиной. Просил, умолял вернуть мою любимую. Но тщетно…

Прошло часа полтора. Холод усиливался, пронизывал так, будто пытался выморозить меня до основания. И я понял, что мне нужно хотя бы согреться, иначе я замерзну к чертовой матери в этих кустах. Я решил вернуться в Касл Рэйвон, чтобы переодеться и затем продолжить поиски. И вот тут меня ожидал приятный сюрприз от Вселенной. Я попытался обратиться в ворона, как делал тысячи раз до этого, – и ничего. Вообще ничего, ни тени метаморфозы – ни щелчка, ни боли, ни телесного распада. Я растерялся. Видимо, снятие заклятия сработало. Только, как и полагается, не вовремя. Когда мне, проклятый ад, как никогда были нужны крылья, чтобы облететь каждый метр поля, каждый овраг, чтобы найти ее, их у меня больше не было. Я чувствовал себя таким же беспомощным, как в злосчастный мартовский вечер в коридоре нашей лондонской квартиры, когда жизнь Мэган висела на волоске, а я ничего не мог сделать. Только тогда я хотя бы знал, где она. Сейчас же я вообще не понимал, где Мэган и жива ли она.

Стояла июньская ночь, но температура, по моим ощущениям, упала до совершенно неуместных минус пяти. Зубы стучали, и не только от холода – страх тоже умеет сжимать челюсти до дрожи. Я бежал сквозь тьму, сквозь ветер, пытаясь преодолеть собственную панику, обратно в Касл Рэйвон, чтобы взять хоть что-то теплое. Черный ход, лестница, коридор – все на автопилоте. Я уже был в своей комнате, уже рванул створки шкафа, уже полез за курткой – и вдруг застыл, увидев краем глаза свой килт. Я наспех бросил его на кровать перед уходом в лес, теперь же он лежал аккуратно сложенный, будто я его и не бросал вовсе. Рядом – спорран, сверху – хосы. Я понимал, что это сделал не Аларих или Дункан, только Мэган складывала мои вещи с такой нежностью, будто они – часть меня. Значит, она была здесь. Но когда? Я бросил взгляд на часы – почти половина третьего ночи. То есть за это время она успела вернуться из леса, попасть в мою комнату и уйти в Касл Мэл. Это знак. В голове была каша, а в душе затеплилось слабое пламя надежды, которое я не имел права раздувать. Может, она оставила мне это как сообщение: мол, не волнуйся, я жива, просто потерялась. Но, черт возьми, как можно потеряться в лесу и не найти друг друга, если мы были вместе?

Я смотрел на аккуратно сложенные вещи, и в этом послании было больше смысла, чем в десятке слов. Это могло значить одно: Мэган тоже искала меня, она не сдалась и, где бы ни оказалась, что бы ни увидела, все равно пошла бы за мной.

Я схватил куртку, на бегу натянул ее, вылетел за дверь и начал спускаться по винтовой лестнице. В голове пульсировала единственная мысль: Мэган жива. Она где-то здесь, поблизости, возможно, прямо сейчас в нескольких сотнях метров от меня. Я представлял, как она, моя бедная, измученная девочка, напуганная до дрожи Маргарет, но все же не сломленная, шаг за шагом пробиралась по этой же лестнице в темноте. Сердце мое сжималось от любви, от боли, от бессилия.

Я выскользнул из замка почти бесшумно, не оборачиваясь. Все пути вели в Касл Мэл. Где же еще ей быть?

Ночной воздух резал кожу. Луна, почти скрытая за тучами, отбрасывала бледный свет. Я добежал до замка. Окна темные – плохой знак, очень плохой. Мэган не легла бы спать, не найдя меня, особенно после того, что мы видели, и если бы все еще надеялась снять проклятие. Она должна была ждать здесь или искать, ходить кругами по комнате, пока я не вернусь.

Я снова отчаянно попытался обратиться в ворона. И снова – ничего, ни тени магии. Теперь я был просто человеком, ошарашенным обыденной реальностью – невозможностью лететь. Что ж, надо было попытаться зайти через дверь. И я без колебаний и без плана направился ко входу в замок. Я понимал, как это будет выглядеть: незнакомец тарабанит в дверь в три часа ночи и требует встречи с Мэган. Но, знаешь, дневник, мне в тот момент было абсолютно наплевать на правила, мнения и репутации. Я шел к ней – и только это имело значение.

Я стучал, потом звонил, потом снова стучал, уже с отчаянием. Если бы кто-то смотрел со стороны, мог бы подумать, что я пытаюсь не столько достучаться, сколько выломать дверь. И пожалуй, был бы недалек от истины, потому что с каждой минутой мое терпение таяло, как лед в кипятке, а разум трещал по швам от страха, неизвестности и перегрузки. И вот наконец дверь приоткрылась. На пороге возник Грегор – сонный, взъерошенный, с выражением лица, которое обычно бывает у людей, впервые за долгое время услышавших непрекращающиеся адские трели дверного звонка.

– Доброй ночи! Извините, – выпалил я с такой прямолинейностью, будто исповедовался, – но мне необходимо срочно увидеть Мэган Мак-Кензи. Вопрос исключительной важности, отлагательств не терпит.

Он моргнул один раз, второй, видимо, проверяя, не сон ли это. И в этот момент темноту ночи разрезали фары машины, ослепив нас светом. Мы оба повернулись. Дверца автомобиля открылась, и сначала показалась Мэган, потом – мужчина в темном плаще с капюшоном, похожий на кельтского монаха. Знаешь, дневник, в тот момент мне было абсолютно все равно, хоть бы он был в латах или с посохом, главное – Мэган жива. Она увидела меня, в одно мгновение бросилась на шею, выкрикивая мое имя и захлебываясь в слезах. Обвила меня руками с такой силой, будто мы с ней стояли на краю пропасти, и только это объятие удерживало нас от падения. Она рыдала и в лихорадочном порыве целовала меня в щеки, в лоб, в подбородок, будто пыталась убедиться, что я настоящий, что я здесь. Наверное, она испугалась сильнее, чем я, в какой-то момент подумав, что я исчез навсегда. Моя бедная, уставшая девочка!

Но в следующий миг Мэган резко отстранилась, повернулась и посмотрела на то место, где только что стоял монах, – там никого не было. Машина уехала, а он исчез, растворился без следа.

– Кон! Кон! – окликнула она его, но в ответ ей была тишина. – Кон, вернитесь, пожалуйста! – снова крикнула она в пустоту. – Спасибо вам! Я никогда не забуду вашу помощь!

Грегор все это время стоял как памятник – не сделал ни шага, не дрогнул ни единой чертой лица, лишь в глазах больше не было следов сонливости – только удивление. Его фирменная непроницаемость, казалось, начала давать микроскопические трещины. И возможно, он – точно так же, как и я, – пытался хоть как-то осмыслить увиденное.

Мэган вцепилась в мою руку и повела в дом. В какой-то момент она отстранилась, приблизилась к Грегору, что-то коротко прошептала ему на ухо. Тот лишь кивнул без единой эмоции на лице – механика молчаливого согласия, доведенная до совершенства годами работы с Мак-Кензи. Я уверен, если бы она приказала ему стеречь черта на перекрестке – он бы молча остался на улице с фонарем и словарем заклинаний.

Мэган снова крепко взяла меня за руку и повела наверх, будто боялась, что я сбегу. Я послушно подчинился. В спальне она усадила меня на кровать, а сама расположилась напротив, пристально вглядываясь в мое лицо. Я сидел, не двигаясь, и позволял ей рассматривать меня.

– Дерек, любовь моя… – прошептала она, все еще держа мою руку. – Я так скучала – каждую ночь, каждый день. Все это время я не переставала думать о тебе. Я боялась, что больше никогда не увижу тебя. Какое счастье, что мы снова вместе… Расскажи же мне, где ты был? Что с тобой произошло? Что ты пережил?

Я смотрел на нее в недоумении. Каждое ее слово, полное трепета и страха, звучало как-то нелепо – и по времени, и по сути.

– Искал тебя, – медленно проговорил я. – Это я не знал, что с тобой случилось. Ты исчезла несколько часов назад, и вот я здесь. Мы снова вместе, слава богу. Все в порядке, Мэган, не переживай. Скоро рассвет, и мы поймем наверняка – удалось ли снять проклятие.

Она замерла. Ее глаза, наполненные тревогой, стали расширяться от изумления.

– Как – несколько часов? – повторила она. – Ты… ты ничего не помнишь?

Я нахмурился. Меня неприятно обволокло холодом, будто кто-то открыл окно в разгар зимы.

– Что не помню?

На лице Мэган появилось выражение, которое появляется у врача, вынужденного сообщить пациенту новости, которые тот вряд ли воспримет спокойно.

– Дерек, тебя не было три с половиной года. Прошло уже много времени после той ночи. После Праздника папоротника, твоего исчезновения прошло более трех лет.

Я молчал, будучи не в силах ничего ответить, потому что внутри меня только что все перевернулось. Мир, в котором я находился, был построен на нескольких последних часах – не годах. Нескольких… чертовых… часах!

– Какие три с половиной года? – еле выдохнул я. – Мэган, мы потерялись сегодня… Мы с тобой были в лесу сегодня! Я не понимаю…

Молчание повисло между нами, и только сердце билось громче, чем стоило бы.

– Дерек! Сегодня двенадцатое ноября две тысячи двадцатого года.

Я не сразу осознал, что она сказала. В голове стоял гул, а цифры будто разлетались в воздухе, не находя опоры в реальности.

– В ту ночь… – продолжила Мэган, – когда я пыталась снять с тебя заклятие, когда появился цветок папоротника, ты стоял передо мной, окутанный серебристо-золотым светом. А потом внезапно откуда-то сбоку, из той же пелены появилась Маргарет и громко, зло засмеялась. И вдруг произошла вспышка, и вы оба исчезли.

Я слушал не мигая. Понимал каждое слово, но принять не мог ни одного.

– Я кричала, искала тебя почти всю ночь, потом вернулась туда с первыми лучами рассвета, искала тебя в каждой тени, но все было тщетно. Тогда я пошла к Иннес, и она сказала… – голос Мэган дрогнул, – она сказала, что только некая тень в лесу может указать путь. С тех пор я ходила туда каждый день. Каждый день, Дерек, – как безумная. Надеялась, ждала, и только на десятый день встретила Кона О’Райли. Он сказал, что надежда еще есть. Но путь один – ждать три с половиной года, пока магическая сила Кольца Бродгара снова не пробудится. Он объяснил, что твой уход – не смерть – ты застрял где-то между мирами, временами, пространствами, и это Маргарет забрала тебя туда.

Я чувствовал, как у меня сжимается горло. Честно тебе скажу, дневник, в первые минуты я усомнился в происходящем – в себе, в этом мире, где вдруг оказывается возможным, что призрак бывшей невесты, умершей полтора века назад, выкрадывает тебя из собственной жизни и втаскивает в потустороннее, в параллельную реальность, в чертово «никуда», а нынешняя невеста – вызволяет… Мэган прошла сквозь какой-то ад и привела меня обратно, тогда как я сам ничего, абсолютно ничего не помнил. Ну разве это вяжется хоть с какой-то логикой? Разве такое может уложиться в голове?

Я стал вглядываться в Мэган и действительно, дневник, увидел то, чего не было еще вчера. Вчера ей было двадцать шесть, а сегодня, значит, тридцать, пусть и без нескольких месяцев. На лице едва заметны морщинки, тонкие, как трещины по стеклу. От горя, ожидания, бессонных ночей появились несколько седых волос, спрятанных в прядях. Она похудела, осунулась. Волосы стали длиннее. Да, она изменилась, и это свидетельствовало об одном: она говорила правду. И от осознания этого мне стало, мягко говоря, не по себе.

Три с половиной года, дневник, ты только вдумайся! Ты вообще способен себе это представить? Вот и я тоже. После моих последних приключений мне даже можно сменить имя – как тебе Шок вместо Дерека? Вполне по делу. Шок давно стал моим, так сказать, основным агрегатным состоянием, стандартной реакцией на происходящее. Понимаешь, я держал ее ладонь в своей руке всего три с половиной часа назад, а она мою – три с половиной года назад.

Я посмотрел на ее измученное повзрослевшее лицо и попросил подробно рассказать о событиях той ночи после моего исчезновения и о том, как прошли ее три с половиной года, в которых я отсутствовал.

Мэган начала с первого утра после моего исчезновения. Она пошла к Иннес, держась из последних сил и заливаясь слезами, и выложила ей все – и про цветок, и про Маргарет, и про вспышку. Ведунья слушала молча, сидя в кресле и глядя сквозь Мэган. Когда рассказ закончился, на пару минут в комнате повисла тишина. Мэган всхлипнула и тихо произнесла:

– Я не знаю, где Дерек и жив ли он вообще…

Тогда Иннес, не меняя позы, медленно покачала головой и ответила с уверенностью, от которой, как говорила Мэган, у нее по спине побежали мурашки:

– Он не мертв. – Она прикрыла глаза, будто пытаясь настроиться на какую-то волну. – Я не вижу его среди мертвых, – добавила после паузы.

– А где же он тогда? Как его найти?

– Я вижу его живым… Но путь его во тьме, на ощупь. Он будто идет с закрытыми глазами. Есть дорожка узкая, слабо освещенная, и она ведет к тебе, но там что-то мешает. Или кто-то. Где это место – я не знаю, не могу понять.

Мэган, по ее словам, снова почувствовала, как в ней поднимается парализующая паника, когда хочешь помочь, но не знаешь даже, в какую сторону сделать первый шаг.

– Что же мне делать? – выдохнула она. – Как мне найти способ вернуть его? Иннес, ну скажите хоть что-нибудь, дайте хоть намек, хоть зацепку, я вас умоляю, вы ведь моя единственная надежда!

Услышанные слова не сильно утешили Мэган. Иннес сказала, что ей придется ждать встречи в лесу с человеком, который должен дать ответы. Кто он и когда произойдет встреча – точно сказать не могла, только уточнила время – не позже трех часов дня, судя по увиденному ею солнцу над деревьями. Вот и все, других ориентиров не было – ни дня, ни конкретного места, ни имени.

Мэган отправилась в лес в тот же день и ждала до трех – никто не пришел. На следующий день пошла снова – и снова пусто. Так продолжалось десять дней подряд. Десять дней, дневник, каждое утро она собиралась, как на битву, надевала плотную одежду, закалывала волосы, брала с собой воду и шла в этот проклятый лес! А там, в зарослях папоротника, где все произошло, ждала, прислушиваясь к каждому шороху, вглядываясь в каждую тень. Бедная моя девочка! Можешь себе это представить, дневник? Мэган, не Маргарет, она боится даже садового муравья, взвизгивает при виде паука и прячется за меня, если в дом залетел мотылек, которую доводят до панической атаки видео о змеях по телевизору, сидела в диком лесу среди высоких трав, шевелящихся кустов, странных звуков и ждала – ради меня, каждый день, на том самом месте, где я исчез.

На десятый день произошло то, что иначе как чудом назвать нельзя. Мэган, почти утратившая последнюю надежду, сидела в тех же зарослях, сжав в пальцах ворот куртки, будто от этого зависело ее душевное равновесие. Солнце клонилось к зениту, стрелки приближались к трем. Ветра не было, тишина стояла такая, что слышно было, как капает роса с папоротника. И вдруг в этой тишине будто из воздуха появился тот самый кельтский монах Кон О’Райли, словно персонаж из старинной легенды. На нем было длинное одеяние, в руках – посох. Судя по лицу, он пережил больше зим, чем многие способны вообразить, об этом свидетельствовали и глаза – ясные, но какие-то не совсем земные.

– Здравствуй, дитя мое. Ты заблудилась? Могу ли я чем-то помочь? – по-отечески мягко спросил он.

Мэган посмотрела на него и, не зная почему, все рассказала – от начала и до конца: про ту ночь, когда я исчез, про Иннес и ее пророчество, про лес, про заклятие, про Кольцо Бродгара, про призрак Маргарет. Она говорила быстро, прерывисто, сбивалась, путалась в хронологии в отчаянной попытке успеть все. А он слушал, не прерывая. Когда она закончила, он долго молчал, затем кивнул и произнес, не спеша опуская капюшон:

– Меня зовут Кон О’Райли. Я глава древнейшего кельтского рода. Нас осталось совсем немного, мы живем уединенно, редко вступая в контакт с миром, где все давно упростилось. Но мы храним то, что утеряно большинством. Знания передаются в моей семье от отца к сыну сквозь столетия. Я постараюсь сделать для тебя все, что в моих силах.

Он говорил без пафоса, спокойно, как ученый, привыкший к бездне сложных понятий, которых обычный человек даже не коснется.

– Я знал, что кто-то ждет меня в лесу, – добавил О’Райли. – Но до конца не понимал зачем. Немного прихворал на прошлой неделе, иначе пришел бы раньше.

Он помолчал, словно прислушиваясь к пространству, потом продолжил:

– Магия цветка папоротника мне известна. Это древняя сила – мощная и опасная. Не зря ее относят к одной из самых темных субстанций мироздания. Случайные люди почти никогда ее не видят. Чтобы цветок пробудился, рядом должен быть настоящий энергетический взрыв, будь то любовь или ненависть, страх или отчаяние. Без этой вспышки магия останется спящей.

Он пристально посмотрел на Мэган.

– От Маргарет тогда исходила ярость чудовищной силы – она и стала спусковым механизмом. А твое отчаянное стремление спасти его, твой страх за возлюбленного, твой адреналин вызвали вторую вспышку. Именно это пробудило цветение. Это объяснимо. Но вот почему он исчез, этого я пока не знаю. И это тревожит.

О’Райли сделал шаг в сторону, опустив взгляд.

– Я подозреваю вмешательство третьей стороны – потусторонней. Силы, которая либо исказила твои слова, либо перенаправила их. Или, быть может, использовала их как ключ к собственному замыслу.

Он снова посмотрел ей в глаза. Говорил мягко, но серьезно:

– Главное – он жив. Это уже многое значит. А вот как его вернуть – тут надо думать. Нужно выбрать верный ритуал. Ошибка может стоить слишком дорого.

Он на мгновение умолк. Потом кивнул, словно приняв решение.

– Мне придется обратиться к усопшим, к моему роду. Попросить совета у тех, кто знал больше, чем мы знаем сейчас. Я уйду, а через пару дней мы встретимся. Принесешь мне все, что может помочь: предметы, воспоминания, все, что связано с ним. А там решим.

Они договорились увидеться на том же месте через два дня, в полдень. Мэган, вдохновленная надеждой и облегчением, что наконец не надо будет ходить в лес, как на работу, вернулась в Касл Мэл и объявила семье, что останется еще на неделю. Новость, как ни странно, встретили с неподдельной радостью – особенно Гленн и Дункан. Ах да, чуть не забыл. В ту самую Ведьмину ночь, пока мы с Мэган разбирались со сверхъестественным, у Гленн родилась дочь. Назвали Глендой – видимо, на большее фантазии не хватило. Так что помощь с новорожденной для Гленн была кстати. Дункан же пригласил Мэган в гости в Касл Рэйвон. И она, ни секунды не колеблясь, согласилась. Не из любви к замку, конечно, а по куда более личной причине – ей отчаянно нужно было попасть в мою комнату, чтобы найти хоть крошечный знак, что я где-то есть, что я не стерт с лица земли. Накануне той самой встречи с Коном Мэган решила принять приглашение Дункана и отправилась в Касл Рэйвон с ночевкой. Все шло по классическому сценарию: уютный вечер, горячий чай, пирожные, торт, пылающий камин, обычная беседа, Дункан – с веселыми шутками, Мэган – напротив, с улыбкой, скрывавшей внутреннее напряжение. Когда пришло время для сна, все разошлись по своим комнатам. Мэган выждала и осторожно, бесшумно поднялась в мою башню. Именно тогда она и сложила мои вещи. Просидела там долго, в темноте, в тишине, пока все переживания не вылились слезами, а потом спустилась вниз. Выйдя из потайного хода, она столкнулась с Дунканом прямо нос к носу.

– Мэган, что ты здесь делаешь в такое время?

– Дункан! Господи…

От неожиданности она вздрогнула, ноги чуть не подкосились. Он смотрел на нее недоверчиво. Ситуация, скажем прямо, не из тех, что легко объяснить.

– Я спустилась попить, – выдала она первую пришедшую на ум версию.

– Кухня – там, – Дункан указал в противоположную сторону.

Мэган кивнула и прошла мимо него, опустив глаза, будто пол в замке внезапно стал чертовски интересным. Она дошла до кухни, налила себе воды, сделала два глотка, еще раз мысленно прокрутила сцену встречи и направилась обратно. На лестнице, разумеется, все так же стоял Дункан – как часовой.

– А ты почему не спишь? – наконец осмелилась спросить Мэган, все еще ощущая дрожь в коленях.

Ее взгляд скользнул по нему внимательнее: он был все в той же одежде, что и за чаем, следов подготовки ко сну не наблюдалось. Странно, обычно Дункан не терпел лишнего дискомфорта. «Что-то случилось?» – подумала Мэган с внезапной тревогой.

– Бессонница, – ответил он слишком буднично. – Спустился в зал, услышал шаги, вот и решил посмотреть, что здесь происходит. Ну что, расходимся по комнатам?

– Да, пойдем.

Слова прозвучали естественно, но внутри все стянуло тугим узлом. Тревога, которую она не могла логически объяснить, заполнила грудную клетку. Это было не просто волнение – настоящий животный страх. Дункан вдруг показался слишком спокойным, слишком внимательным и неестественно неподвижным, от него исходила угроза. Он сделал рукой приглашающий жест:

– Прошу вперед.

Голос был чужим, без искры, без тени легкости. Мэган не двинулась. Ей не хотелось, чтобы он шел позади. Нелепость этой мысли вызвала внутренний протест, но лишь усилила беспокойство.

– Мэган, что с тобой? Ты боишься? – спросил Дункан с легкой усмешкой, словно уже знал ответ.

– Нет.

– Тогда почему не идешь спать?

– Иди сам, – быстро проговорила Мэган, – а я еще зайду в библиотеку за книгой, хочу почитать перед сном.

Неприятный холод поднялся откуда-то изнутри, когда она вдруг уловила в глазах кузена что-то жесткое. Привычно веселый взгляд стал тяжелым, каким-то нечеловеческим. Лицо, всегда казавшееся живым и теплым, теперь походило на высеченное из гранита – сжатые челюсти, окаменевшее выражение, мрачная сосредоточенность. Ни следа от прежнего Дункана.

– Дункан… – произнесла она почти шепотом.

– Мэган… – эхом отозвался он.

Что-то щелкнуло внутри, и инстинкт выстрелил паникой: беги. Она резко развернулась и бросилась к двери, но не успела сделать и пяти шагов. Он схватил ее за волосы и с такой силой дернул назад, что Мэган повалилась на пол, как кукла. Миг – и он уже сидел сверху, намертво прижав ее к холодному каменному полу и закрыв ладонью рот.

– Куда ты собралась, кузина, в такой поздний час? – прошипел он с издевкой. – Решила сбежать от меня? Как жаль – в этот раз не выйдет.

Его искаженное, обезумевшее лицо было слишком близко.

– Мне выпал идеальный момент. Никто не придет, никто не помешает. Нет больше твоих спасителей – ни птицы, выклевавшей глаз моему человеку, ни ночного защитника из склепа. Интересно, кстати, – продолжил он с глумливой усмешкой, – чем вы там с ним занимались? Такая милая скромница, а по склепам ночами шастаешь. Может, ты не такая уж невинная, как пытаешься казаться?

Он придвинулся ближе, и в этом движении было столько яда, что ее затошнило от страха.

– Я искал тебя с часу ночи, – продолжал он. – Волновался, знаешь ли. Зашел в твою комнату, а ты, оказывается, и не думала ложиться – постель нетронутая. Я был в замешательстве. Знаешь, ведь мой план был прост: зайти к тебе, тихо свернуть твою шейку, а потом скинуть с лестницы. Несчастный случай, все бы поверили, ведь мы – семья, мы души друг в друге не чаем, верно?

Он усмехнулся, и от этой усмешки у Мэган по коже побежали мурашки.

– Я подсыпал деду хорошую дозу снотворного – спит как убитый. Никто ничего не услышит. Все шло по плану, пока не оказалось, что ты не в кровати. И тут я подумал: а кто ты, Мэган? Ведьма? Ты ведь постоянно исчезаешь, ходишь по ночам, с кем-то встречаешься. Что ты скрываешь?

Он резко сжал ее сильнее, дыхание его стало тяжелее.

– Я десять раз пожалел, что и тебе не подсыпал то же самое. Легче было бы все провернуть, быстрее, но побоялся – при вскрытии ведь могут найти. А я не хочу рисковать, хочу сделать все чисто, как ты этого заслужила.

Он продолжал медленно шептать, с наслаждением растягивая слова, как змея, играющая с парализованной добычей. Лицо его исказилось – это было уже не человеческое лицо. Глаза, пылающие дьявольским огнем, не оставляли ни капли сомнения: он хотел убить – холодно, сознательно, со вкусом.

– Все будет быстро, – произнес Дункан тихо, – и никто ничего не заподозрит. Ты оступилась, упала – несчастный случай. Ты знаешь, как любят говорить: «Как жаль… Такая молодая, такая добрая! Бедная девочка…»

У Мэган расширились от ужаса зрачки. Воздуха становилось все меньше. Под его тяжестью она едва могла дышать. Руки были зажаты, тело не слушалось, паника подступала лавиной. Дункан провел рукой по ее щеке, холодно, с отстраненной нежностью, как коллекционер, собирающийся вот-вот уничтожить раритет.

– Знаешь, я думал, ты умнее, поймешь, что лучше сразу все отдать. Но ты ведьма или просто дура, хотя какая теперь разница…

Ее сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук слышен на весь замок.

– Я очень расстроился, что у твоего братишки не получилось довести дело до конца, – сейчас мне не пришлось бы марать руки в твоей крови и брать грех на душу. А ведь он так хорошо начал… Но теперь у меня нет выхода. Если бы ты сразу отказалась от наследства, отдала бы нам производство виски, такого бы не случилось, и ты могла бы сохранить свою жизнь. Мы продолжали бы дружить и общаться. Но ты оказалась жадной, ненасытной стервой, даже не подумав о том, что именно мы ухаживали за Малькольмом и скрашивали его последние дни. Ты же сюда и ногой не желала ступить, ни разу не навестила его за все эти годы, хотя он всегда ждал тебя и надеялся, что этот день настанет. Но, видите ли, когда вопрос коснулся наследства, ты сразу появилась, чтобы его забрать. Забрать у кого? У нас? У тех, кто пахал тут всю жизнь и душу в это вкладывал? Дед и брат, – тихо продолжал Дункан, и его голос стал почти ласковым, – нежные, добрые слабаки, но я люблю их. И, знаешь, они не заслужили того, что ты с ними сделала. Не заслужили, чтобы их лишили того, что по праву должно было стать их будущим. Завод, дом – все это было нашим, Мэган, а ты их забрала, как будто тебе мало того, что имеешь.

На мгновение он замер, будто вслушиваясь в собственные слова, а затем продолжил спокойным, почти деловым тоном:

– Я позабочусь о них обо всех, а ты отправишься в рай. Или скорее в ад, если, конечно, ты и правда ведьма, в чем я уже не сомневаюсь. Волчица в овечьей шкуре. Ты хорошо играла свою роль.

Он наклонился ниже, и его дыхание обожгло ей ухо.

– И не смей кричать – все равно никто не услышит. Дед спит крепко, очень крепко – я об этом позаботился. А других здесь просто нет.

С этими словами Дункан резко убрал ладонь с ее рта, намереваясь перехватить горло. В тот же миг Мэган истошно закричала:

– Алари-и-и-и-их! Помоги-и-и-и! Алари-и-их!

Свободные руки метнулись в бой, зубами она вцепилась в его запястье, прокусив до крови, ногтями изо всех сил старалась достать до лица, до глаз. Он взвыл, инстинктивно отшатнулся, и Мэган сумела приподняться, но он все еще сидел у нее на бедрах, тяжелый, злой, цепкий – вырваться было невозможно. Она продолжала бороться: била, царапалась, защищала лицо, мешала снова закрыть себе рот. Дункан злился все сильнее. Он не ожидал такого сопротивления, не думал, что хрупкая Мэган может быть опасной. Разозлившись, он начал бить ее – резко нанес несколько ударов. Мэган закрывалась руками, снова пыталась вырваться. И вдруг сквозь шум с лестницы донесся голос:

– Дункан! Остановись! Что ты делаешь?!

Бледный Аларих в халате с неожиданной для его возраста скоростью сбегал вниз.

– Оставь ее немедленно! Ты с ума сошел?!

– Не подходи, дед! – заорал Дункан, не оборачиваясь. – Я потом все объясню! Поверь, у меня есть причины!

Его голос был хриплым, надорванным, но уже не звучал уверенно. Мэган почувствовала его слабину, хотя хватку он не ослабил.

– Не смей этого делать! – в реве Алариха звучали одновременно ярость и страх.

Он подскочил к внуку и вцепился в него. Бороться с Дунканом в его возрасте было бесполезно, но он все равно попытался сделать это. Мэган, уловив мгновение, выскользнула из-под него, проползла пару шагов, прежде чем встать на ноги, и метнулась к двери. Ручка повернулась, но замок был закрыт. Она в панике стала осматриваться в поисках ключа. За спиной раздался глухой удар: разъяренный Дункан с силой отшвырнул деда в сторону, Аларих тяжело упал на пол и застонал.

– Прости… Я не хотел, – выкрикнул Дункан, обернувшись к старику, и рванулся в сторону Мэган.

– Дункан, не надо! Пожалуйста, остановись… – голос ее был и хриплым и дрожащим, как у человека, которому не оставили другого выбора, кроме как умолять.

Но слова лишь усилили его ярость. Он, словно ослепленный собственной решимостью, схватил ее за плечи и с силой швырнул на пол. В голове у Мэган загудело, боль мешала сосредоточиться. И тут в стрельчатом окне зала раздался треск, мгновенно переросший в грохот. Стеклянная арка рухнула внутрь замка, разлетевшись на тысячи осколков. С ветром и холодом в помещение ворвались двое: плотный молодой мужчина с отточенными движениями и коренастый, значительно старше, но двигающийся с решимостью человека, для которого важен каждый удар. Не тратя ни секунды, они оттащили Дункана от полумертвой Мэган. Кон О’Райли стал перед ней, как живой щит. Второй, его сын, стиснув челюсти, с размаху ударил Дункана в лицо. Удар был точен и тяжел – Дункан отлетел к камину, ударился затылком о кованую решетку и осел, как сломанная марионетка.

– Не-е-е-ет! Дункан! – будто с надрывом легких закричал Аларих.

Он поднялся с пола, держась за грудь, и на дрожащих ногах добрался до внука, потом с трудом, будто каждый сустав отказывался служить, опустился рядом. Подняв окровавленную голову Дункана, он прижал ее к себе с нежностью, которую хранил только для него. Зал заполнили невыносимые старческие рыдания, став единственным звуком, кроме воя ветра снаружи.

– Дункан, внучок, сынок, ты жив? – Голос Алариха срывался, становился все глуше, будто гас вместе с надеждой. – Скажи хоть что-нибудь… Дунка-а-а-ан!

Обхватив обмякшее тело, старик раскачивался взад-вперед, как скорбный силуэт у могильного камня. Дрожь охватила его плечи, глухие, надломленные рыдания не стихали – он отказывался верить, что Дункана больше нет. Мэган смотрела на это, будто находясь в кошмарном сне. Дункан, ее кузен, любимец семьи, только что пытался убить ее, а теперь уже его мертвое тело лежит у камина, оплакиваемое Аларихом.

Представляешь, дневник, как я себя чувствовал, когда услышал эту часть истории?.. Нет, ты не представляешь! И даже не пытайся, потому что описать это невозможно ни словами, ни сравнениями. Это была не злость – это было что-то куда более древнее, хищное, сродни ярости тех богов, что карали за осквернение храма. Я был готов умереть – да, именно так, умереть только ради того, чтобы попасть в ад, выследить там этого ублюдка Дункана и убить его еще раз. И чтобы до последней искры сознания он знал – это за Мэган: за каждый ее синяк, за каждый крик, который она издала в том зале, когда он повалил ее на пол, как куклу, за всю ее боль и страдания. И возможно, мне не хватило бы одного раза, возможно, я сделал бы это десять раз, или сто, или пока обугленный ад не начал бы умолять меня остановиться.

Я был в бессильной ярости. Он избил мою девочку – мое нежное, хрупкое, светлое существо, которое боится пауков и терпеть не может драки даже в кино. Он трижды пытался убить ее! И в последний раз почти преуспел… А где был я? Правильно, в каком-то идиотском отпуске с бывшей невестой, которая вдруг решила утащить меня в никуда.

Надеюсь, для Маргарет и Дункана в аду приготовили специальный котел, один на двоих, где они будут вариться вечно. И я с удовольствием, не задумываясь, крутанул бы ручку температуры до максимума, даже если бы пришлось спалить весь ад дотла. Будь они трижды прокляты!

В общем, дневник, сейчас дай мне время успокоиться, и я снова продолжу.

Ну вот, выпил кофе, взял себя в руки – поехали дальше по страницам истории.

На следующий день Мэган, едва живая от кошмара, обрушившегося на ее хрупкие плечи за последние сутки, – с ссадинами на лице, с фиолетовыми разводами под глазами, с телом, которое болело при каждом вдохе, – собралась с силами и отправилась в лес. Она знала: это еще не конец. Кон О’Райли обещал ей помочь найти меня. И возможно, этот шанс будет последним.

Именно так проявляется храбрость, дневник. Не в эффектных речах и не в победных жестах под аплодисменты, а когда ты избитый, раздавленный, с разбитым сердцем все равно встаешь и идешь навстречу неизвестному – не потому, что не страшно, а потому, что по-другому нельзя.

Кон не заставил себя долго ждать. Появился, как и обещал, в полдень, в своем неизменном коричнево-сером плаще.

– Как дела, девочка? – спросил он, пристально глядя на Мэган.

– Сложно описать словами, – ответила она усталым голосом. – Беда следует за бедой, а это редко делает кого-то счастливым.

– Ты хороший человек, Мэган, – сказал он мягко. – А хороших людей Вселенная так просто не отпускает. Не время тебе умирать. Впереди – и радости, и испытания, к ним надо быть готовой.

– Я все выдержу, – сказала она с непоколебимой решимостью, – лишь бы вернуть Дерека. Если же мне не суждено его больше увидеть, – она опустила взгляд, – тогда я буду сожалеть, что вы вчера пришли мне на помощь, потому что моя жизнь без него теряет всякий смысл.

Кон помолчал, а затем сказал:

– У меня есть две новости: одна – хорошая, а вторая тебе не очень понравится.

– Говорите же, Кон, не томите!

– Хорошая новость в том, что вернуть твоего жениха можно, и совместными усилиями мы это сделаем.

– А вторая? – спросила она, почти не дыша.

– Понадобится вновь вернуться к Кольцу Бродгара в ноябре.

Мэган побледнела.

– Двенадцатого ноября? Еще ждать 4 месяца? – В голосе зазвенело отчаяние.

Кон печально покачал головой:

– Вы были там с Дереком в прошлом году, верно?

– Да, – прошептала она.

– Помнишь ли ты, как работает магия Кольца? Она активируется раз в четыре года – только в это время открываются каналы, связывающие нас с другими измерениями. Тогда и только тогда возможен обряд.

– Кон… – она ахнула, словно услышала приговор. – Вы хотите сказать…

– Что до следующего окна – больше трех лет, – кивнул он. – К сожалению, другого пути не существует.

– Три года… – Ее голос был плоским, как камень. Она осела на траву, словно не могла выдержать вес этого известия.

Кон смотрел на нее с болью и пониманием. Он знал – хуже потери может быть только беспомощное ожидание.

– Неужели… – голос Мэган дрогнул, – неужели нельзя придумать ничего другого? Может быть, существует иной путь?

Кон вздохнул. Его лицо было спокойно, но за ним угадывалась усталость человека, который уже пересмотрел все карты, изучил все закоулки мира и нашел лишь один выход.

– Поверь, я сделал все, что мог, Мэган. Я и правда искал все возможные варианты, но, к сожалению, это единственный способ.

– Но вы уверены? – спросила она, цепляясь за последнюю надежду. – Вы точно уверены, что мы сможем его вернуть?

– Да, – твердо ответил он. – Я в этом уверен.

– Где он сейчас? Что с ним? – с тревогой спросила она.

– Он в прошлом, – ответил Кон. – Маргарет забрала его туда.

– Маргарет? – Мэган выпрямилась. – Маргарет?!

– Я говорил тебе еще при нашей первой встрече: в тот момент, когда ты произносила заклинание, произошло нечто странное – она вмешалась, трансформировала часть магии и увела его с собой в иную реальность, в иное время.

– Но если она мертва, – отчаянно прошептала Мэган, – значит, и он мертв? Если его забрал тот, кого нет в живых?

– Нет, – покачал головой Кон. – Он жив, но находится среди мертвых – в зазоре между мирами, где время течет по иным законам.

Губы Мэган задрожали.

– Есть еще одна хорошая новость, – продолжил Кон. – Когда ты вернешь Дерека, перевоплощений больше не будет. Проклятие снято, ты успела его разрушить. Осталось только вытащить твоего любимого обратно. – И положив руку ей на плечо, добавил, глядя прямо в глаза: – Самое главное, девочка, – наберись терпения. И тогда все будет хорошо.

Договорившись с Коном, что будет возвращаться в Касл Мэл каждый год в одну и ту же дату, чтобы встречаться с ним на прежнем месте и хотя бы так убеждаться, что он жив и все идет по плану, Мэган отпустила его с тяжестью в сердце. Он ушел своей дорогой, а она так и осталась сидеть на месте, где однажды сломалась ее жизнь, рыдая и обращаясь в пустоту с теми же вопросами, с которыми я когда-то бился о стены: за что все это, почему так жестоко, так бессмысленно, так несправедливо обходится с ней судьба?

Ответов, разумеется, не последовало. Только ветер шевелил листья и траву, как будто посмеивался в лицо. Обида копилась в ней, как пар под крышкой чайника. Злоба, бессилие и отчаяние породили одну-единственную мысль: во всем виновата Маргарет. Мэган не могла простить, что она отняла у нее главное – человека, с которым она связывала каждый день своей жизни. И знаешь, дневник, что она сделала? Угадай! Мэган побежала в замок за ключами от входных дверей церкви, подгоняемая желанием свести счеты с Маргарет. Она ворвалась в склеп как буря, как обезумевшая, лишенная всякого страха. Говорит, что мое исчезновение вылечило ее от всех фобий. После того как потеряешь все – терять становится нечего. До боли знакомые фразы…

В тот момент в ней жила только ярость – первобытная, слепая, что прорывается сквозь боль и не поддается контролю. Мэган подбежала к саркофагу Маргарет и ударила обеими руками, потом с размаху ногой. Камень содрогался под ее криками и натиском боли, которую невозможно было больше держать внутри.

– ДАВАЙ! – закричала она хрипло, на изломе голоса. – Иди сюда, проклятая ведьма! ВЫЙДИ, Я СКАЗАЛА ТЕБЕ!

Ее голос разносился эхом по склепу, отражаясь от стен, как будто весь этот мертвый зал смеялся над ней.

– Что за игры ты устроила, подлая мерзавка?! – вопила она, снова ударяя по саркофагу кулаками. – Верни мне немедленно Дерека! Верни, слышишь?! ВЕРНИ!!!

Но в ответ – безмолвная тишина, глухая и равнодушная, как сама смерть. Мэган зарычала от бессилия, пнула саркофаг с такой силой, что боль пронзила ногу, но это только разъярило ее еще больше. Она обрушила кулаки на каменную плиту, накрывающую гробницу, словно хотела пробить ее, сорвать вечность с петель.

– Ненавижу тебя, ведьма! – кричала она в исступлении. – Ты слышишь меня, мерзкая, гнилая тварь? Ненавижу!!!

Это был вопль души, которую лишили любви, смысла, будущего, и теперь все, что ей оставалось, – выть в каменном склепе, бросая вызов в вечность.

– Верни мне его, ведьма проклятая! ВЕРНИ!!!

На пороге склепа в оцепенении стоял Уоррен, не веря своим глазам. В его голове будто замкнуло цепь. Выходя из комнаты Алариха, он вдруг заметил, как Мэган срывается с места и, спотыкаясь, почти летит вниз по лестнице, будто за ней гонится кто-то невидимый. Он, конечно, бросился следом, испугавшись: вдруг снова беда? Вбежал в склеп и замер от пронзительного крика:

– Верни мне его, ведьма проклятая! ВЕРНИ!!!

Аларих пребывал в состоянии шока. Слова били, как плетью, по нервам, по разуму, по вере в реальность происходящего. Кто ведьма? Кого вернуть? Что вообще, черт возьми, тут происходит?

– Мэг?.. – с ошеломленным видом произнес он у нее за спиной.

От всего этого ада, навалившегося на ее хрупкие плечи, от криков, слез, ударов по саркофагу и наконец от звучащего в полумраке склепа голоса Уоррена моя девочка просто отключилась. Да, дневник, при звуках его растерянного «Мэг?..» она упала в обморок. Сцена была эпичная – я бы присудил ей «Оскар» в номинации «Смех сквозь горькие слезы». Впрочем, у нас так всегда.

Уоррен, видимо, не совсем понял, свидетелем чего стал, но среагировал достойно – подобрал бесчувственную кузину с пола и отнес домой. Я почти вижу, как Гленн, услышав о том, что Мэган в истерике кричала на мертвых и пыталась крушить древние гробницы, в ужасе перекрестилась и прошептала: «В нее вселился дьявол». Конечно, ни Уоррен, ни Гленн были не в курсе моего существования, а затем исчезновения в параллельную реальность, подробностей папоротникового ритуала и уж тем более козней заколдованной Маргарет. Им виделось только одно: после попытки убийства их дорогая кузина окончательно сошла с ума – логично, ничего не скажешь.

Когда Уоррен, растерянный и сбитый с толку, пошел к Иннес за советом, он, вероятно, был готов услышать любой диагноз – от вселения дьявола до полной потери рассудка. Но, слава небесам, Иннес оказалась на высоте: вручила ему гадкий на вкус, но подозрительно действенный отвар для Мэган, убедила, что паниковать не стоит и «все наладится» – ее коронная формулировка, под которую можно подвести хоть чуму, хоть ядерный апокалипсис.

Успокоенный, с пахучим зельем в руке, Уоррен вернулся домой. К тому времени Мэган уже пришла в себя. Увидев участливые выражения их лиц, она поняла все без слов.

– Мэг, ну как ты? – с нежностью спросил Уоррен.

– Да уже ничего, нормально. Прости, что напугала тебя. Не волнуйтесь за меня, это просто сильный стресс. Послезавтра я уеду в Лондон.

Уоррен с Гленн попытались ее переубедить – мол, останься, ты же дома, тебе нужно восстановиться, но она больше не хотела находиться в этих стенах, впитавших в себя столько боли, утрат и печали. Касл Мэл, почти ставший ей вторым домом, теперь горько напоминал обо мне и о предательстве Дункана, похороны которого были назначены на следующий день после его гибели. Она не пошла. Думаешь, дневник, потому, что ненавидела его за то, что он сделал? Логично было бы предположить именно это. Но вот нет – это же Мэган! Она не хотела помнить его таким, каким он был в ту последнюю ночь, – одержимым желанием ее убить, с безумным блеском в глазах и искаженным лицом. Она не хотела ставить на этом финальную точку. Она уехала, унося с собой образ не зверя, а мальчишки с дерзкой улыбкой, способного рассмешить ее до слез. Она продолжала любить его. Да-да, дневник, именно так – любить, пусть по-своему, по-родственному, по-человечески. И горевала о его смерти не меньше, чем все остальные.

Ты можешь себе это вообразить? Вот и я с трудом. Когда у меня при звуке этого имени закипела кровь и я готов был рвать и метать, она лишь спокойно положила руку мне на плечо и сказала:

– Дерек, ну прекрати. Он просто сильно сглупил. В целом-то он был хорошим человеком. Просто чувство несправедливости ослепило его – и разум, и сердце. Он сам не понимал, что творил. Мне жаль его, правда. Такой дурак… Мог бы ведь прожить прекрасную жизнь, у него же все было – и ум, и харизма, и деньги, и завод, и семья. И так глупо все закончилось.

«Глупо», дневник, понимаешь? Говорит, хорошим человеком на самом деле был Дункан. А знаешь, она еще целый год не решалась удалить с ним переписку в WhatsApp. Перечитывала, плакала, представляешь? Я – нет. Ну, хотя теперь уже, после всего случившегося, может, и да. В общем, ты понял. Если продолжу комментировать, боюсь, слова, оставшиеся в моем арсенале, осквернят твои страницы, поэтому я лучше воздержусь.

Вернувшись в Лондон, Мэган пребывала в глубокой, бездонной депрессии. Первую неделю вообще не выходила из квартиры, плакала не только над перепиской с Дунканом, но и над моими рубашками, почти не ела, не спала. Минус семь килограммов за пару недель, а она и до этого-то весила как перышко. Превратилась в ходячий скелет в уютном свитере.

Все это время она жила на краю – в ожидании и страхе, что ритуал не сработает, Кон заболеет, умрет или забудет прийти, звезды не так сдвинутся, луна померкнет и в небе не будет трещины, в которую можно было бы проскользнуть, чтобы вернуть меня назад. Моя девочка содрогалась от страха потерять меня навсегда.

А я? Что в это время делал я, дневник? Не знаю, наверное, искал выход из того ада или просто спал, спрятанный между мирами, где счет времени отменен. Слава небесам, что Мэган не пришло в голову вернуть с того света в комплекте со мной еще и Дункана. Я даже шутить на эту тему не буду, потому что мало ли… Ты же ее знаешь, дневник, от нее можно ожидать всего, включая то, чего уж точно не ждешь.

Возвращение к работе стало для Мэган спасительным лекарством. Она проводила время в ресторане с утра до ночи, лишь бы не оставаться наедине с собой, с тишиной, которая, как известно, орет громче любой толпы. Говорит, что в квартире все напоминало обо мне, и она там постоянно плакала.

А Рождество… Декабрьский Лондон превращался для нее в ад, украшенный гирляндами. Улицы, по которым мы гуляли, пробуждали воспоминания, которые резали ее память, как нож по живому. Каждая витрина, каждый поворот – все возвращало ее в те до обидного короткие счастливые дни.

В тот же год, перед самым Рождеством, умер Аларих. Видимо, сердце у него просто не выдержало. Он так и не смог пережить потерю внука. Знаешь, дневник, мне искренне жаль его. И Уоррена тоже. Они – достойные представители своего клана, умеющие молчать, когда хочется кричать, и держаться, когда весь мир трещит по швам. У них добрые сердца. Иногда мне кажется, что они были слишком хороши для этой истории. Или, может, наоборот, именно поэтому они в ней и были. Когда Мэган рассказывала мне о боли, которую пережили Уоррен и Аларих после смерти Дункана, у меня от сострадания сжималось сердце, потому что они, конечно, и представить себе не могли, что на самом деле творилось в его душе, какие демоны там жили, какие замыслы вынашивались, скрытые за улыбкой. Их горе было глубоким – истина оказалась слишком чудовищной.

Но знаешь, что самое удивительное? Мэган, даже не зная о моих планах вернуть себе Касл Рэйвон – я так и не успел ей об этом рассказать, – решила все сама. И конечно, сделала это по-своему. Этим летом, когда прошло три года с тех пор, как замок опустел, она подошла к Уоррену и спокойно, без лишних прелюдий спросила, не хочет ли он поменять Касл Рэйвон, наследником которого он стал, на Касл Мэл. Уоррен, как оказалось, давно избегал тех стен, которые после смерти брата и деда превратились для него в зону боли и неприятных воспоминаний. Он перестал там появляться, оставив замок на попечение нанятых работников, чтобы не разрушился. Поэтому, когда Мэган предложила ему эту «рокировку», он не просто согласился, а с облегчением ее принял. Они все официально оформили – без шума и лишних слов, как делают люди, которые знают цену памяти.

Теперь Мэган – законная хозяйка Касл Рэйвон, моего родового замка, моей жизни, моего сердца. Она вернула мне его, представляешь, дневник? И вернула меня из ниоткуда – в самом буквальном смысле этого слова. Моя храбрая, безумная девочка! А ведь встретил я ее совсем другой – хрупкой, боявшейся собственной тени, фильмов ужасов, пауков и привидений. Сейчас же это женщина, которая не имеет страха в сердце. Она прошла через ад: проклятие и покушения, два из которых осуществили ее родственники – кузен и кровный брат, два ритуала в Кольце Бродгара, спасала меня раненого в башне, пережила мое исчезновение и вытащила меня из мертвых рук Маргарет. И знаешь, дневник, она подарила мне не только мою жизнь – она подарила мне тот мир, о котором я когда-то даже не смел мечтать.

Каждый год она приезжала в Шотландию, чтобы встретиться с Коном в назначенный день и час ради 11 ноября 2020 года – дня, от которого зависело все. И вот этот день настал. Они отправились к Кольцу Бродгара. В полночь Мэган легла на алтарь, как четыре года назад, только теперь она была уже подготовлена. Кон развел костер, рисовал вокруг каменной плиты песком какие-то символы, что-то шептал, вызывая духов. Это была древняя кельтская магия.

Мэган погрузилась в транс, провалившись уже не в прошлое Маргарет, а в свое, оказавшись в лесу в тот самый миг, когда меня должно было не стать. Моя отважная девочка встала между мной и тьмой и произнесла формулу, которой ее научил Кон, на мертвом древнекельтском языке. И все: щелчок, искра, пауза – и силы Маргарет были нейтрализованы.

Мэган, разумеется, была уверена, что после ритуала я появлюсь у Кольца Бродгара в ту же секунду. Этакий эффект фейерверка: хлоп – и вот он я. Но ничего не произошло. И конечно, ее охватила паника. Она подумала, что ритуал не сработал и все было зря. Однако Кон ее успокоил, сказав, что я где-то между Касл Мэл и Касл Рэйвон.

И тут наступил момент истины, дневник: ночь, Оркнейские острова, катера, как ты понимаешь, не ходят. Но попробуй объясни это человеку, который только что вытащил возлюбленного с того света! Нет катеров? Это не препятствие. Ураган Мэган уже в пути. Прибыв на причал, она завопила что было мочи: «Помогите! Есть здесь кто-нибудь?!» Мужчина на одной из яхт, по всей видимости, решил, что происходит что-то ужасное, и вышел навстречу. Она умоляла срочно доставить их в Терсо. Он, конечно, ссылаясь на небезопасный маршрут в ночное время, отказался: «Невозможно». Но такого слова не существовало в словаре Мэган. Она достала наличные, затем выписала чек – и вуаля: невозможное стало не только возможным, но и весьма прибыльным.

Через полтора часа они уже были в Терсо. Оттуда – на такси до Касл Мэл. И вот я стою у двери, а она – уже в моих объятиях, вся в слезах, и как будто в ее руках – доказательство того, что жизнь все-таки не закончилась. А я… я даже не подозревал, что прошло не три с половиной часа, а три с половиной года с момента нашей последней встречи.

Когда Мэган закончила рассказ, за окном уже был рассвет – северный серый рассвет, без прикрас и эффектов. И я остался человеком… Проклятие исчезло. Это было странно, почти тревожно, как будто я забыл выключить сигнализацию в доме или перепутал чью-то жизнь со своей. Я не знал, как себя чувствовать. Радоваться? Печалиться? Хотелось всего и сразу, но сил не было ни на что. Меня оглушило не столько избавление от проклятия, сколько ее рассказ – все то, через что она прошла, чтобы вернуть меня. Я еще не успел осознать, что именно произошло, а она уже прижималась ко мне, обнимала, целовала, словно боясь, что я снова исчезну. Она говорила слова, в которых было больше нежности, чем я заслужил за всю свою жизнь, избавлялась от тоски, накопившейся за эти годы, и мне оставалось только держать ее крепко, как последнюю нить реальности. Впервые мы занимались любовью в свете утреннего солнца. Нового солнца, озарившего нашу новую жизнь.

Когда страсти поутихли и тишина вернулась в спальню, я наконец позволил себе сделать то, о чем мечтал последние несколько часов – глубоко вдохнуть и просто закрыть глаза. Все во мне просило отдыха: разум, тело, память, которую только что загрузили новой драмой. Я чувствовал себя человеком, которому сначала сбросили на плечи тонну кирпичей, а потом предложили пробежаться. Я уже начал медленно проваливаться в спасительный сон, когда голос Мэган выдернул меня обратно в реальность:

– Не смей спать! Я хочу представить тебя семье. Скажу, что ты приехал ночью – сделал мне сюрприз. Надо же как-то объяснить твое общение с Грегором.

Я приоткрыл один глаз.

– Они еще спят, – с надеждой произнес я, как смертник, жаждущий помилования.

– Ты забыл, что у Гленн маленькая дочка? Она просыпается раньше всех и будит весь дом.

Я что-то невнятно промычал и уткнулся в подушку. Мэган же, не теряя решительности, накинула халат и бросила мне рубашку. Я нехотя натянул джинсы, сражаясь с гравитацией и собственным телом, которое отчаянно стремилось обратно в постель, и сел на край кровати, будто собираясь прожить в этой позе следующие сорок лет. Вариантов у меня было два: либо спорить с Мэган, что чревато последствиями, либо надеть чертову рубашку.

За дверью послышались шаги Гленн и щебетание ребенка. Я закатил глаза и подумал про себя: «Ну вот честно, кому вообще в здравом уме приходит в голову вставать в такую рань? Неужели дети не могут спать хотя бы до девяти? Или десяти? В идеале – до обеда».

Однако судьба, похоже, решила, что мое возвращение в мир живых должно сопровождаться не фанфарами и поклонами, а щелканьем замков, детским визгом и утренним кофе с крекерами. Я повернулся к окну, втянул в себя прохладный воздух, задумчиво посмотрел на пробуждающийся сад и все же нехотя натянул рубашку, дабы не шокировать членов семейства голым торсом, когда Мэган откроет дверь. Ни сон, ни покой мне не светили.

Дверь скрипнула, и я, все еще борясь с пуговицами, услышал женский голос. Он звучал мягко, но это была не Гленн.

– Мэган, Дерек очень соскучился и хотел тебя видеть.

Я застыл, позабыв про рубашку и нахмурив брови. Простая вроде бы фраза, но в ней чувствовался подвох. Кто эта женщина и откуда, черт возьми, она знает, что я соскучился по Мэган? И тут же раздался радостный голос ребенка:

– Мама! Мамочка приехала! Ты только больше не уезжай!

Мои руки медленно опустились, пуговица осталась не застегнутой. Я обернулся, и все: система, известная под именем Дерек Драммон, дала сбой, наступил полный паралич речевых и мыслительных центров. Мэган держала на руках мальчика с волосами цвета вороньего крыла – точно как у меня, глаза, правда, были ее. Во всем остальном малыш был как я в детстве, моя, так сказать, трехлетняя версия, и с таким же выражением, будто он уже подозревает всех в заговоре, но пока вежливо молчит. Мы смотрели друг на друга. Малыш был явно заинтересован, я же находился на грани обморока. Дневник, это был мой сын!

Мир на мгновение пошатнулся. Я не знал, что делать: плакать, смеяться, упасть на колени, выйти покурить, хотя я не курю? Она скрыла это, специально не рассказала об одной «маленькой детали» всей этой истории, чтобы сделать сюрприз. И, надо сказать, сюрприз удался – лучше, чем любой фокус Кона О’Райли. Она даже назвала его Дереком. Дерек Драммон – младший. Я сидел, не шелохнувшись, как статуя, однако в душе у меня был фейерверк чувств.

Наш с Мэган сын… Звучит как магическая формула. Эта мысль до сих пор отзывается в груди сладостной, почти щемящей болью. Я – отец! Представляешь, дневник, циничный лорд Драммон, еще недавно считавший, что завести детей – это, конечно, прекрасно, но не сейчас, не в эту жизнь, не в эту эпоху, скептически хмыкавший, услышав слово «пеленки», теперь сидел в полузастегнутой рубашке и испытывал шок от потрясения, что на этой земле появился человечек, в ком я с Мэган – одно целое. Постепенно потрясение, капля за каплей, вытеснилось новым состоянием – это был коктейль из невысказанной любви, запредельного счастья и страха не разрушить все это одним неосторожным движением.

Я перевел взгляд на Мэган. Ее лицо было все в слезах. Но это были слезы не боли и одиночества, а слезы радости, приходящие вместе с чудом, беззвучные, как благодарность, и светлые, как прощение. Сколько же она пережила, чтобы мы были здесь все вместе! Это была самая красивая картина, которую я когда-либо видел за все годы своего бессмертия: передо мной стояла моя любимая женщина, моя драгоценность, с нашим сыном на руках.

Я встал с кровати – не знаю, честно, как мне вообще это удалось: ноги подкашивались, все тело дрожало от переполняющих эмоций, но я все-таки поднялся и подошел к ним.

– Сыночек, знакомься – это твой папа. Его тоже зовут Дерек, я назвала тебя в его честь. Теперь он всегда будет с нами, – тихо сказала Мэган, едва сдерживая дрожь в голосе.

– Мой папа? – Малыш удивленно посмотрел на нее, затем перевел взгляд на меня, будто сверяя факты.

– Да, мой хороший, твой папа, – кивнула она, сжав его маленькую ручку в своей.

– У меня теперь, как у Гленды, будет папа? А почему его не Уоррен зовут? Почему он Дерек, как и я?

Мы с Мэган не выдержали – рассмеялись. Этот детский вопрос, полный искреннего недоумения, разрядил атмосферу, дрожавшую от пережитого.

– Я буду Дерек-старший, а ты – Дерек-младший, договорились? – сказал я, улыбаясь и протягивая руки к ребенку.

Малыш с минуту смотрел на меня пристально, словно что-то решал, а потом вдруг без тени страха потянулся навстречу, положив ладошки мне на плечи. Его тепло оказалось каким-то ошеломляюще настоящим. Я обнял его – бережно, как самое хрупкое в мире сокровище.

Весь день, дневник, я провел с сыном. Изучал каждое его движение, вслушивался в интонации, ловил выражения лица, будто боялся что-то упустить. Молчаливо восхищался, как это умею только я. И конечно же, с каждым часом все острее осознавал масштаб чуда, свалившегося на меня. Снова и снова смотрел на Мэган – на женщину, которая в очередной раз совершила для меня невозможное.

Ты, дневник, – мой единственный свидетель. Ты видел мою тьму, мое падение, мое одиночество. Ты знаешь все. И потому прими мои слова как исповедь: это был лучший день в жизни лорда Дерека Драммона, бывшего бессмертного, ворона и человека, который слишком долго существовал, чтобы наконец начать жить.

Теперь, когда у меня есть это сокровище – моя семья, я могу впервые сказать: оно того стоило. Все сто двадцать четыре года одиночества, боль трансформаций, скитания, стылые рассветы на крышах и бесконечные дни в перьях – все это было ценой за сегодняшнее утро, за эти глаза, эти ручки, за коротенькое «папа», сказанное тихим голосом.

Если бы в далеком 1896 году Маргарет знала, какой финал будет у этой истории, вероятно, она не решилась бы наложить на меня проклятие. А я, напротив, говорю ей спасибо. Да, я, Дерек Драммон, благодарен Маргарет, потому что именно из-за нее я стал вороном. А если бы этого не случилось – я бы никогда не встретил Мэган, никогда бы не обрел этого мальчика с моими волосами и мамиными глазами и никогда бы не узнал, что такое настоящая жизнь. Если бы у меня сейчас была возможность вернуться в прошлое и отменить проклятие, я бы этого никогда не сделал. Ни за что! Потому что это лучшее, что могло со мной случиться. Проклятие стало дорогой, испытанием, а без него – без всего этого кошмара длиною в полтора века – не было бы ни встречи с Мэган, ни этой новой, настоящей жизни. Поэтому, дневник, я говорю то, что раньше казалось невозможным: я прощаю Маргарет. Прощаю ей все – и боль, и годы одиночества, и предательство. Прощаю от сердца. Пусть наконец и ее душа обретет покой – я отпускаю ее с миром!

Настал час, когда я могу с чистым сердцем сказать: я поверил в Бога, или во Вселенную, или в обоих сразу. Неважно, кто вел меня через эти сто двадцать четыре года – я благодарен за каждый шаг, за каждый урок, за каждую каплю боли, приведшую меня сюда.

Я пишу тебе эти строки, дневник, из законной спальни лорда Драммона, из замка, по праву принадлежавшего мне больше столетия назад и теперь снова ставшего моим. Но, вероятно, это мои последние слова тебе, мой верный друг.

Ты был моим единственным слушателем, моей тенью, моей терапией и безмолвным спасением. Я изливал тебе все: боль, страх, одиночество, отчаяние. В твоих строках жили мои сомнения, на твоих страницах я хранил разбитые вдребезги осколки своей души. Здесь я плакал, выл от бессилия и здесь был жив. Но все это осталось позади. Я перевернул страницу – не только в тебе, но и в своей жизни.

Я сохраню тебя глубоко в сердце. Ты был рядом, когда не было никого. Ты был моим светом, когда была тьма. Ты был моим свидетелем, моей памятью. Спасибо тебе за все! Прощай, мой друг.