Из дневника Дерека Драммона

15 июня 2016 года (Касл Рэйвон)

За эти сутки произошло столько всего, что я даже не знаю, с чего начать.

Малькольма Мак-Кензи похоронили на следующее утро в их семейном склепе. Без пафоса, без громких речей, с холодным шотландским достоинством, где молчание – тоже часть церемонии. На похоронах были все, кто должен был быть, почти все. Маргарет – то есть Мэган – не приехала. И это стало моим самым большим удивлением и самым настоящим облегчением. Когда гроб занесли в семейный склеп Мак-Кензи, я осмотрелся, ожидая увидеть ее силуэт на дорожке, у двери, на подъезде к замку, и не увидел, я позволил себе выдохнуть – медленно, с благодарностью.

Уоррен с женой уехали сразу после похорон в Инвернесс. У сестры Гленн, которая живет там, на большом сроке случился выкидыш. Я услышал обрывки их разговора, когда они садились в машину. Гленн говорила вполголоса, Уоррен отвечал урывками. Ничего особенно важного, но я вслушивался – хотел выловить хоть одно слово, хоть намек на то, приедет ли Мэган. Да, кстати, Уоррен с супругой недавно переехали в Касл Мэл, чтобы быть рядом с Малькольмом, чтобы старик не был один. Они хорошо ладили. Глава клана уважал Уоррена и любил его. Не так, конечно, как Мэган, но все же. Он всегда отмечал в нем ум, надежность, спокойствие. «Уоррен – крепкая порода», – говорил Малькольм. И это, пожалуй, была самая высокая похвала из его уст.

Теперь Уоррен уехал, хоть и ненадолго. Замок опустел. Я уже было подумал, что все, на этом конец: похороны прошли, приглашенные разъехались, ничего не случилось. Можно радоваться, начать шутить над собой и почти поверить, что пронесло. Но нет…

Я уже хотел отправиться в счастливый полет над Северным морем, как из замка вышел Грегор и приказал горничной, которая что-то собирала в саду, подготовить комнату Арлайн для мисс Мак-Кензи, которая должна прибыть вечером. Я чуть с ветки не свалился – она все же едет! Вот тебе и «обрадовался».

Мне ничего не оставалось, как отправиться к себе в башню и погрузиться в раздумья. Так я и сделал – думал напряженно, мучительно, долго. В какой-то момент все это надоело. Я поднялся, достал свою волынку – ту самую: старую, тяжелую, чуть пыльную, кожа которой впитала дух и воск позапрошлого века. А когда стемнело, я отправился к Касл Мэл проверить – просто проверить, узнает ли она ту грустную мелодию, которую все время просила меня сыграть, знала до последней ноты и однажды назвала «единственной настоящей музыкой в моей жизни». Ну что сказать по этому поводу? Идиот? Наверное. Сам не знаю, что на меня нашло, снова какое-то затмение. Она, вероятно, все же ведьма, по-другому объяснить нельзя.

Несколько лет назад я сделал одно небольшое изобретение. Потребовались пара месяцев и пара книг по акустике – и я добился чего хотел. Я настроил волынку так, чтобы она играла тихо, почти шептала, в отличие от обычных, которые взрывают тишину на несколько километров вокруг и вызывают у птиц панические атаки. Нет, моя играла только для меня. И вот в эту ночь я встал на холме напротив ее окон в Касл Мэл и начал играть ту мелодию – грустную, протяжную, в которой звучит ожидание и прощание. И это подействовало: через несколько секунд я увидел ее силуэт в окне, окно распахнулось, и она, не двигаясь, смотрела прямо на меня. Долго, неподвижно, словно не просто заметила, а узнала.

В тот самый миг ужас охватил меня с головы до пят. Не страх – ужас. Нет, без шуток: лед в затылке, пустота в груди, и одно желание – сорваться в бег. Но ноги стали будто чужими, и я стоял в оцепенении. И правда, не бросаться же мне бежать оттуда, не хвататься за скалу, не улетать в панике, раскинув крылья, как проклятый ворон с ярмарки! Если уж пришел – стой. Иначе зачем было приходить?

Но вот она двинулась. Я видел, как она пошла к двери. Не медленно, не вяло, а так, как идут к кому-то важному, нужному. У меня был шок. Неужели вспомнила? Бежит ко мне? Сейчас поднимется по склону? Что скажет? Что ей от меня нужно, черт бы ее побрал?

И вдруг во мне что-то оборвалось. Я уже сказал себе: да к черту все! Честь, аристократичность, гордость – бог с ними! Сбегу, пусть с позором, но с облегчением, впервые в жизни. Надо бежать куда глаза глядят! Но я не успел. Оказалось: или она слишком быстрая, или я так долго стоял, застыв в своем страхе, что потерял счет времени. Вдруг я услышал, как открылась входная дверь замка с характерным звуком старых петель – тягучим, чуть скрипучим, как стон дерева, и ее силуэт появился в лунном свете.

Полная луна заливала весь склон, освещала крышу, траву, даже мокрую гальку у фундамента. Ее свет был так ярок, что мне показалось, будто все последующее действие разворачивалось на сцене и я – один из зрителей. Чтобы Мэган меня не увидела, я в панике перестал играть, отступил подальше в тень и уже хотел бежать со всех ног, словно не бессмертный, а испуганная барышня от маньяка, как вдруг увидел его – еще один силуэт. У края сада появился мужчина в черном плаще с капюшоном. Движения – осторожные, выверенные. Он не видел меня. И поскольку моя волынка играла слишком тихо, вероятно, он думал, что звук доносится откуда-то издалека, из деревни. А может, ему было вообще все равно.

Он не шел – бесшумно крался, направляясь прямо к Мэган. Сначала мне даже показалось, что это что-то ведьмовское – какой-то новый поворот сюжета, очередная чертовщина из того мира, в котором Маргарет устраивала сцены, которым Стивен Кинг мог позавидовать. Но нет, все оказалось банальнее и страшнее – этот человек шел к ней не с добрыми намерениями. Я понял это по пластике, по темпу, по тому, как он не просто приближался, а выбирал момент.

Мэган, вероятно, все еще пребывала под воздействием волынки и пыталась найти меня глазами, но потом она тоже заметила темный силуэт и замерла в страхе. Я продолжал наблюдать, стоя в тени, будто я и есть эта тень. А незнакомец приближался – спокойно, без резкости, но с тем ужасным типом движения, по которому чувствуется, что охотник преследует цель. Все это было как в замедленной съемке. Но в один миг она поняла намерения незнакомца и рванулась в сторону, к входной двери. До нее было ярдов пятьдесят, не больше. На полпути Мэган обернулась, чтобы увидеть, какое расстояние между ними, и это ее подвело. Она поскользнулась на камнях у ручья, упала навзничь, успев выкрикнуть: «Грегор, помоги!»

Превращение произошло настолько стремительно, что я даже не успел подумать, – мною руководили инстинкты, не подвластные разуму и логике наблюдателя. Стоило мне только увидеть, как в руке этого мужчины блеснуло лезвие, как он резко склонился над Мэган, и в следующее мгновение я уже был в воздухе. Порыв, взлет – и ворон мчался прямо на нападавшего. Тот этого совсем не ожидал. Отбиваясь от моих крыльев, бивших его по лицу, и от когтей, рвавших кожу, выдиравших глаза, он вскрикнул и выронил нож. Металл зазвенел по камням, как последняя нота. Он закрыл лицо руками и бросился прочь. Одного глаза мне все-таки удалось его лишить – это плата за нападение с ножом на беззащитных женщин.

А посмотрел на Мэган, ожидая, что она поднимется и бросится в замок, но она не шевелилась. Тело было неподвижно, лицо – спокойно, но белее мела. Я уже подумал, что не успел – он ее ранил. В ту же секунду я вернулся в человеческий облик, подошел, склонился над ней, затаив дыхание, потом взял за запястье – пульс был, ее не ранили, но она была без сознания.

Ну не мог же я оставить ее там посреди ночи, на камнях… Хотя, если быть честным, Маргарет этого вполне заслуживала. Это была бы моя вендетта – достойная, тихая, без крови и без слов. Именно так я и должен был поступить: просто встать, стряхнуть с себя остатки добродетели и уйти. Но нет. Проклятый ад! Я, как истинный джентльмен, с душой, которую даже вечность не вытравила до конца, аккуратно взял ее на руки – она почти ничего не весила – и отнес в ее комнату. Осторожно, словно боялся разбудить не человека, а призрак, уложил ее на кровать и на мгновение застыл. Она лежала передо мной такая беззащитная. Я не мог оторвать взгляда: изучал, сравнивал, вспоминал. Лицо слишком знакомое и при этом чужое. Черты, которые моя память сохранила с пугающей точностью, но все же что-то не совпадает.

Мэган и Маргарет были похожи как две капли воды, но они были разными. Я долго пытался понять, в чем именно. Что не так? Наверное, атрибуты времени. Маргарет я помню в длинных, струящихся платьях, с тугими прическами, в которые были собраны ее каштановые волосы, – традиция старого клана и символ женского достоинства.

Мэган – в современном строгом брючном костюме, подчеркивающем деловой стиль, но не женскую мягкость. Однако волосы ее распущены, как будто сама она ничего ни от кого не скрывает и ничего не боится. Но дело не только в этом. В ней есть что-то еще, и я не могу понять, что именно. Что-то не от Маргарет… Черт бы их обеих побрал – и эту Мэган, и Маргарет!

Так и не поняв, что это было за нападение, кто эта девушка и, самое главное, почему я ее спас, я покинул комнату – без взгляда на прощание, не оставив следа. Вернулся в свою башню и вот сейчас сижу здесь и пишу это тебе, дневник.

Честно сказать? Я в шоке от самого себя. С самого начала, с того момента, когда пошел к замку с волынкой. Зачем? Что я хотел проверить? А потом спас ее. Она прокляла меня больше века назад, отняла у меня все, абсолютно все, а я, как идиот, уже второй раз спасаю ей жизнь. Это нормально? Нет, это не нормально. Знаешь что, Дерек? Ты становишься опасным для самого себя, точнее, не ты, а твое импульсивное поведение. Вот теперь сиди в своей комнате и не высовывайся, пока мисс Мак-Кензи не уедет, чтобы не накликать беду на свою голову.