Из дневника Дерека Драммона

23 июля 1990 года (Касл Рэйвон)

За последние дни в семье Мак-Кензи произошла целая цепочка событий, которая вполне могла бы стать сценарием для очередной серии моего телесериала. Темп развития сюжета ускорился, атмосфера стала ощутимо тревожнее.

Роман Арлайн и Ричарда развивался стремительно. Как и следовало ожидать, Кенна что-то почуяла. Однажды я увидел, как она вышла из Касл Мэл вслед за дочерью и стала следить. Не будь я в этот момент вороном, честно признаюсь, я бы предупредил девочку, крикнув ей: «Беги!» Но я не мог, не вправе.

Арлайн и Ричард в тот день лежали на опушке – целовались, смеялись. Молодость делает это без оглядки, как будто весь мир построен из их дыхания и пульса. А Кенна, прячась за стволом дерева, наблюдала за ними, как охотник за дичью. Ее лицо исказилось от ярости, глаза сузились в щели, челюсть сомкнулась так плотно, что я запереживал, не раздавит ли она собственные зубы в труху. Не хотелось бы оказаться в списке врагов этой женщины и уж тем более быть на месте ее дочери.

Спустя несколько минут Кенна тихо, почти беззвучно покинула свое укрытие и направилась обратно – с той самой механикой движений, которая у нее появлялась, когда внутри – буря, а снаружи – ледяная маска.

Мне стало интересно, что будет дальше. Сюжет разворачивался прямо на глазах. Я последовал за Арлайн. В замок попасть не удалось, но я пристроился у окна гостиной. Арлайн вернулась сияющей, расслабленной, счастливой. За дверью ее уже ждала мать вне себя от ярости. Губы сжаты в линию, руки – как каменные. Ни слова, ни предупреждения, и вдруг – удар со всей силы. Арлайн отлетела назад и упала на пол. Все счастье, вся легкость исчезли в одно мгновение. Начался скандал.

Девочка умоляла. Слезно просила не выдавать ее за нелюбимого, позволить уехать с Ричардом, но все было бесполезно. Вскоре появился Малькольм. Он уже все знал – видимо, Кенна сообщила ему новость сразу по возвращении. Арлайн заперли в комнате, запретив покидать замок.

Несколько дней с подоконника ее окна я наблюдал – сердце девочки было разбито, она плакала все дни напролет, лицо опухло от рыданий. И мне было искренне жаль этот жизнерадостный лучик солнца, который угасал день за днем на моих глазах.

Я не оставил без внимания и Ричарда. Было любопытно, что он предпримет, как поведет себя, не зная, что происходит за стенами замка и где та, ради которой он продлил свое пребывание в этих краях. Бедный парень шатался по окрестностям, пытаясь подловить возлюбленную на тропинках, у берега, в холмам. Он ничего не понимал и, кажется, надежда его угасала. Прошло несколько дней – тишина не прерывалась. В конце концов он отчаялся и отправился в Касл Мэл.

Я видел, как он постучал в массивные двери, как появился дворецкий Грегор и, коротко кивнув, повел Ричарда по коридору, словно по дороге без права на возвращение. Они скрылись в кабинете Малькольма. Тон отца был холодным, слова – точными, формулировки – окончательными. Малькольм Мак-Кензи без сантиментов изложил позицию семьи. Близится день свадьбы Арлайн и Маркоса. Этот день не обсуждается, он неизбежен, и у Ричарда нет места в этом уравнении. Он попросил – скорее приказал – как можно быстрее покинуть эти земли и никогда больше не появляться. Таким образом, он вынес приговор их любви – без суда, без истерик, без драм.

Бедолага Ричард, вне себя от страданий, покинул Касл Мэл и отправился собирать чемоданы. Шел медленно, как человек, у которого ушла почва из-под ног и теперь вся дальнейшая жизнь бесцельна. Вечером, как и предполагалось, в гостиницу пришел Грегор. Хладнокровный, как обычно, он не сказал ни слова, просто убедился, что англичанин уехал.

Я подумал, что история, которая хоть как-то отвлекала меня от привычной повседневной скуки, закончилась. Снова начнутся длинные дни без событий, без голосов, без интриги. Арлайн перестрадает, выйдет замуж и будет вести тоскливую жизнь – внутренне мертвую, внешне приличную. Но не тут-то было. Через несколько дней она сообщила родителям, что беременна от Ричарда. И тут все изменилось – в один момент паутина пророчества задрожала. Беременна! Значит, Маргарет скоро появится на свет! Мою скуку, признаться, моментально развеяло. Я не ожидал, что это случится настолько скоро, я даже растерялся, поскольку не был к этому готов. Арлайн вот-вот исполнится всего девятнадцать. А мне – сто двадцать один. И, несмотря на все – на бессмертие, на знания, на пророчество, на холод в груди, – это известие застало меня врасплох.

Наконец произошло все самое интересное и одновременно самое жестокое. Малькольм Мак-Кензи своим характерным, безапелляционным тоном сообщил дочери, что вариант у нее только один – аборт. Я выдохнул с облегчением: если не будет ребенка – не будет Маргарет, и, возможно, все это обойдет меня стороной. Однако было невыносимо жаль девочку, за которой я наблюдал уже столько времени. Жалко на том уровне, когда не возникает желания вмешаться, просто испытываешь печаль – холодную, сжатую в солнечном сплетении, как от повторения событий: тогда ты тоже мог кого-то спасти – и не спас.

Я видел ее через окно в ее комнате. Она сидела на кровати, гладила свой еще совсем плоский живот и разговаривала с ребенком, который только-только зародился в ней, – с той жизнью, которая была последней связью с Ричардом, с их внезапной, огромной, несправедливо растоптанной любовью.

После отъезда Ричарда домашний арест с Арлайн сняли, но легче ей не стало. У нее не было ни друзей, ни подруг, ни сестер или доверенных тетушек с тихими голосами, которым можно было доверить тайну, – никого. Она оказалась совсем одна в своем горе и теперь сидела в своей комнате без какой-либо надежды на помощь. Как и я когда-то…

Новость о беременности взбесила Кенну, и в полном соответствии со своей природой она вновь сорвалась, теперь уже несколько раз подряд. Пощечины – не слова, не диалог. Как и прежде, Арлайн не сопротивлялась, только, держась за горящее от ударов лицо, молча выскочила из дома, направившись к морю.

Была почти та же сцена, что и много лет назад, когда я сам, тогда еще с живой верой в любовь, бежал к берегу – только чтобы ничего не успеть. И она бежала – не оглядываясь, почти не плача, пока не осталась одна. Время близилось к закату. Небо темнело, море пульсировало холодным светом, ветер бросал волосы ей на лицо. Я следовал за ней в молчании, наблюдая с высоты.

Арлайн упала на колени, закрыла лицо руками и зарыдала – с такой болью, которая никого не может оставить равнодушным. Я продолжал смотреть на нее, но в какой-то момент не выдержал. Все внутри сказало: «Хватит!» На закате, укрывшись за скалой, я обернулся в человека и подошел. Впервые за десятки лет я был не свидетелем, а участником. Я не знал, что скажу. Но было важно дать ей понять, что она не одна. Конечно, слова поддержки были необходимы, но главное – выслушать ее, потому что именно в этом она нуждалась больше всего.

Она сидела на песке, мокрая от соленого ветра и собственных слез. Так не сидят – так отдаются земле, когда больше некуда приткнуться. Я подошел молча, присел на корточки чуть в стороне, чтобы не нарушить хрупкость момента, и тихо спросил:

– Могу ли я чем-то помочь?

Она повернулась. До сих пор не могу забыть ее взгляда – он разорвал мне душу! В нем было все: боль, безысходность, отчаяние и… надежда. Слепая, последняя, детская.

Всхлипывая, она спросила:

– Кто вы?

Я не колебался ни секунды: соврал, что меня зовут Дэниел, я из Терсо, и предложил ей поделиться своей печалью, обещая выслушать и поддержать. Она посмотрела на меня с недоверием – одновременно испуганная и цепляющаяся за любую возможность быть не одной. Я не ждал, что она заговорит сразу, но она заговорила. И рассказывала долго – с рыданиями, с обрывками слов, с кашлем и судорогами дыхания. Вся история – от начала и до конца – вывалилась на меня, словно она несла на спине груз и наконец позволила себе сбросить его.

Я слушал молча, изредка кивая. Ни одного вопроса, ни одного лишнего звука, просто был рядом. Я не знал, что сказать. Все слова, которые пришли в голову, казались банальными, мелкими, беспомощными – словно утлые лодки в океане чужой трагедии. Произнес обычные в таких случаях фразы: что она не одна, все наладится и нужно держаться, но сам понимал, насколько ничтожными были они рядом с ее болью.

И тогда она схватила меня за руку – умоляюще, как хватаются за подол рясы священника перед казнью, как молятся небу, которое давно молчит.

– Дэниел, помогите мне, пожалуйста, прошу вас ради всего святого! Я хочу спасти своего ребенка, хочу спасти себя, но не знаю как, – прошептала она, срываясь на всхлипы, и каждое слово было как отчаянная молитва.

У меня оборвалось сердце. И чувства – те самые, которые я когда-то похоронил под слоями вечности, – вдруг вспыхнули внутри резко, жгуче. Проклиная себя за слабость, я произнес то, о чем, безусловно, пожалею еще не раз…

– Я помогу вам, Арлайн. Дам денег на билет до Лондона и на то, чтобы обустроиться. На первое время хватит, а потом найдете Ричарда, и все наладится.

Так я нарушил все свои заповеди, которые соблюдал почти целый век. Господи… Я до сих пор не понимаю, откуда во мне возник этот план. Я его не обдумывал, не взвешивал, не рассматривал как вариант. Он просто вырвался из меня. Мгновенное затмение, секунда, когда рациональность дала сбой, и на ее место пришло нечто безрассудное, человеческое. Это было так на меня не похоже, что я сам не поверил, когда услышал свои слова. Но в ее взгляде было столько надежды, что больно смотреть, столько признательности, что даже не нужно слов, и я уже не мог отступить ни на шаг. Я стал для нее кем-то вроде спасителя. Мы договорились о встрече следующей ночью под ее окном. Я должен был сопровождать ее на железнодорожный вокзал в Терсо, где все начнется или закончится. Для нее. Для меня. Для Маргарет.

У меня были ровно сутки, чтобы все подготовить. Не так много, особенно если учитывать, что я не готовился к этому заранее – ни морально, ни технически. Наличных в башне было немного – основные средства хранятся в банке. Солнце в это время года садится поздно, и раздобыть больше наличных не получится. Я пересчитал купюры. Сумма вышла не очень большая – предположительно ее должно хватить на аренду жилья в Лондоне, на еду, одежду и мелкие расходы – месяца на три, максимум четыре. Я надеялся, что за это время она найдет Ричарда, и они вместе справятся. Он из мира, где деньги и связи умеют превращать ошибки в новые старты. Я надеялся, что это будет ее шанс. И делал все, что мог, быстро и четко, потому что теперь это был не просто побег – это было решение, после которого не будет дороги назад.

Следующим утром меня ждала новость. В ту самую ночь, пока я готовился и детально продумывал план действий, умерла Кенна – сердечный приступ. Позже Арлайн рассказала мне, что ее мать с детства имела проблемы с сердцем. И эта ночь – ссора, отказ, давление, страх – стала для Кенны последней.

Малькольм ворвался в комнату бедной девочки под утро вне себя от горя. И ударил ее по лицу – со всей силы. Обвинил, отрекся – сказал, что она убила мать и что больше он не считает ее своей дочерью. Я не был там, но я видел Арлайн спустя пару часов. Она сидела в саду с синяком под глазом и смотрела в одну точку. Выражение лица невозможно забыть – это была тишина, настоящая, без внутреннего звука. И в тот момент – впервые после слов, произнесенных мной на пляже, – меня отпустило. То поганое, липкое чувство, что я помогаю рождению Маргарет, что спасаю то, от чего всю жизнь убегал, вдруг исчезло. Пришло осознание: не для Маргарет я это делаю, не для пророчества, не для искупления. Я делаю это ради Арлайн, которую больше никто не может спасти, которой никто не дал бы руки, если бы не я. И в этом не было величия, только выбор. Возможно, фатальный, но он мой. В тот момент я понял, что просто не смог бы по-другому.

А что касается Маргарет… Если бы она не родилась от Ричарда, ее отцом стал бы Маркос или кто-то еще. Эта ведьма – если уж раз решила вернуться на землю – нашла бы путь. Сыграл бы я в этом роль или остался в стороне – уже не имело значения. Я мог бы уйти, промолчать, отвернуться, но она все равно бы вернулась. Судьба не спрашивает разрешения, а просто выбирает, кого ей удобнее использовать.

В назначенное время я ждал Арлайн у окна внизу. Сверху все было тихо. Замок спал в траурной тишине. Ночь стояла безветренная, и даже тени, казалось, вымерли. Слава богу, ее комната находилась не там, где когда-то жила Маргарет. Это имело значение – та мрачная башня все еще хранит в себе холод, сырость и ту самую тишину, в которых я нашел ее мертвой. Нет, Арлайн жила в другой части замка – в просторной угловой комнате с высоким окном и старинной мебелью. Однако в последние месяцы комната служила ей клеткой. Я пришел, чтобы разомкнуть прутья и дать птичке улететь на волю. Арлайн спустилась бесшумно, в длинном легком пальто, с сумкой через плечо. На лице не осталось ни страха, ни надежды – только решимость.

По пути к вокзалу она рассказала мне о событиях, произошедших за последние сутки. Я купил билет на первый утренний поезд до Эдинбурга, а оттуда – до Лондона. Передал ей тяжелый конверт с деньгами и благословил на новую жизнь – счастливую, насколько это возможно, и независимую, насколько ей хватит сил. И отправил ее в неизвестность.

Мне пришлось покинуть вокзал раньше, чем подошел поезд. Рассвет приближался, я не мог рисковать, но в облике ворона я остался на перроне, сидел на чугунной балке под навесом и ждал. Я проследил, как она села, устроившись у окна. Видел, как спрятала лицо в платок, прижала сумку к коленям, словно хранила в ней остатки себя. Поезд тронулся. Я смотрел, как исчезают вагоны в утреннем тумане, как металл уходит в светлеющее небо.

Вот так я спас жизнь той, которая прокляла меня девяносто три года назад. Ну что тут сказать? Я думал, что я – наблюдатель: холодный ум, каменное сердце, человек без пульса, а оказался сентиментальным глупцом.