Из дневника Дерека Драммона

22 июня 1964 года (Касл Рэйвон)

Ну что ж, я снова здесь, в Касл Рэйвон, в моем доме. Спустя шестьдесят семь лет я вернулся – не по зову сердца, не из ностальгии, а потому что возможности исчерпаны, а круг, как это часто бывает, замыкается там, где был начат.

Последний год я посвятил поискам – целенаправленным, системным, без особой веры, но с четкой целью. Я объехал всю Англию и Шотландию, искал, слушал – и никого не нашел. Точнее – никого, кто был бы в состоянии мне действительно помочь. Шарлатанов – достаточно, театрально одаренных – еще больше. Некоторые женщины даже действительно обладали неким даром, но он был настолько слаб, что ни одна из них не смогла понять, с чем имеет дело.

А несколько недель назад меня осенило. Приближался Праздник папоротника – тот самый, что когда-то изменил мою жизнь. И мысль пришла внезапно, как холодная вспышка: а что, если попробовать повернуть все назад тем же путем? Найти цветок. Попытаться снять заклятие так же, как оно было наложено.

Идея – странная субстанция. Она приходит не тогда, когда ее ждешь, а тогда, когда пришло ее время. Почему раньше я об этом не подумал – ума не приложу. Так или иначе, решение было принято. Я отправился в Касл Рэйвон и прибыл накануне праздника – 20 июня.

В образе ворона я, разумеется, без труда проник в северную башню, в свою старую комнату. Она не изменилась, никто из живущих в замке так и не узнал о ее существовании. Маленькая, с узким окном, старым шкафом и все той же металлической ручкой на двери.

Ночью я исследовал замок. К моему удивлению, все осталось прежним. На нем не отразились ни модные веяния, ни война, ни годы. Самым любопытным оказалось вот что: комната лорда Драммона – моя прежняя спальня – и прилегающая к ней комната, предназначавшаяся для Маргарет, остались нетронутыми. Мак-Кензи по какой-то странной причине так и не заняли их. Там и сейчас никто не живет. В это смысле отдаю им должное – похоже, они действительно до последнего ждали моего возвращения.

Элеонор и Эндрюс давно ушли в мир иной. Как, впрочем, и родители Маргарет. Касл Рэйвон сменил поколения, но не суть. Теперь здесь живет сын Элеонор – Ангус – с женой и их единственной дочерью. Ему, как мне удалось выяснить, шестьдесят два. Его супруге – приблизительно столько же. Пара пожилая, аккуратная, незаметная. Их дочь – инвалид. Причины мне неизвестны. Родилась ли такой или пострадала в детстве – сказать сложно. В двадцатые и тридцатые годы такие случаи не были редкостью: инфекция, высокая температура, ошибочный диагноз – и вот уже тело больше не слушается. У моего дома опять не будет наследника – эта линия снова подходит к краю. Иронично.

Касл Рэйвон, скорее всего, перейдет внукам Гордона, внучатым племянникам Маргарет. Самого Гордона тоже уже нет в живых. А когда я покидал родные земли, он был еще мальчишкой. Его внуки проживают в Касл Мэл. Малькольму – двадцать. Алариху – семнадцать.

Я посвятил два дня тому, что просто наблюдал за ними: смотрел и слушал, фиксировал движения, повадки, манеру речи – собирал информацию. В августе у Малькольма свадьба. Не знаю, кто его невеста. Неважно. За то короткое время, что я наблюдал за ними, возникло ощущение: поколение достойное, как и их предки. За исключением, конечно, Эндрюса и Элеонор.

На Празднике папоротника я слушал каждую сплетню, каждую фразу, брошенную вполголоса, каждую пересказанную «сенсацию» с привкусом домыслов. И вот что интересного я узнал. Когда-то все разговоры в этих местах неизменно сводились к Маргарет, к ее странностям, к ее дару. Говорили, что она умела понимать животных, что они повиновались ей. Сейчас появилось другое имя – Иннес Уоллес. О ней говорят с тем же оттенком: кто-то зовет ее ведьмой, кто-то – ясновидящей, а кто-то утверждает, что она читает судьбы по пеплу и шепоту воды. Фигура туманная, но слухи о ней – настойчивые.

Праздничные гуляния длились весь день. Толпа становилась все громче, музыка – проще, разговоры – однотипнее. Я заметил Иннес лишь ближе к вечеру. На вид ей было чуть за двадцать, не больше. Одета скромно, почти невзрачно, но вокруг нее – столпотворение. Люди стекались к ней, как к костру, подойти к которому страшновато, но он слишком заметен, чтобы пройти мимо. Вопросы сыпались один за другим: про семью, здоровье, замужество, деньги, будущее – обычные вопросы обычных людей. Но ответы… Ответы были необычными. Она не гадала – говорила спокойно и коротко, но сообщала факты, которые не придумаешь, их источником могли быть определенные знания или видения. В голосе, словах звучала мудрость, не присущая ее возрасту. Внимательно посмотрев ей в глаза, я увидел настоящий дар. Это было несомненно.

К тому моменту, когда я окончательно понял, что передо мной не случайный человек, было уже поздно. Толпа стала разгоряченной, вечер близился к кульминации, и мне нужно было торопиться в лес. Ритуал требовал точности. Но я запомнил лицо девушки и решил найти способ повидаться с ней не в толпе, а наедине, и сделать это как можно скорее. Затем я отправился на то самое место, где шестьдесят семь лет назад Маргарет сорвала цветок папоротника и произнесла слова, которые изменили для нас все. Лес за это время, казалось, не изменился: та же натянутая тишина и влажность воздуха, та же древняя неподвижность, когда любое движение кажется нарушением клятвы.

Я сел на ветку старого дуба и замер в ожидании – без иллюзий, но с предельной внимательностью. Полночь приближалась. Я смотрел в заросли, вглядывался в каждую ветку, в каждый контур в надежде увидеть тот странный серебристо-золотой свет, свидетелем которого стал когда-то. Минуты тянулись как никогда долго. И ничего – ни света, ни движения. Глаз ворона, способный различать все в темноте как при свете дня, в этот раз оказался бесполезен. Все было видно, но ничего не происходило. С высоты дерева я охватывал взглядом весь участок леса – не только ту поляну, где это когда-то случилось, но и ближайшие заросли, сотни кустов папоротника – и ни один не зацвел.

Ладно, не в этот год. Возможно, что-то изменилось или сам ритуал был одноразовым – как приговор, который нельзя пересмотреть. Пока вижу два варианта – возвращаться сюда каждый год в Ведьмину ночь с надеждой, что однажды природа или судьба снова допустит меня к ключу, и встретиться с Иннес Уоллес. Быть может, эта встреча даст мне иной путь. Интересно какой…

Сейчас три часа ночи. Я вернулся домой около часа назад после безуспешной попытки найти цветок спасения. Скоро рассвет. А с ним исчезнет ночь и возможность писать.

Я рад быть дома. Снова надел свой килт – старый, тяжелый, ткань которого впитала время. Он так и лежал на том же месте, где я его оставил много десятилетий назад. Нашлась и волынка. Слегка запылившаяся, но целая. Интересно, не разучился ли я играть? В один из ближайших вечеров проверю.

Через считаные минуты я наконец воспарю над Северным морем – над бушующими волнами, над серыми скалами и утесами, чьи очертания помню лучше, чем лица людей. Я скучал по этим местам, по воздуху, пахнущему солью, свободой и холодом. А вечером возьму бутылку виски и отправлюсь на берег – к тому самому любимому валуну, где любил сидеть и думать.

О чем будут мои мысли теперь? О бессмертии? О надежде? О том, что случилось здесь более полувека назад? Неважно. Важно то, что я снова буду там. На своем месте.

Рассвет. Я чувствую его всем телом даже раньше, чем первые лучи появляются на горизонте. Это не зрение, не слух, не запах. Это как внутренний сигнал, встроенный в плоть. Сигнал, что пора возвращаться в облик ворона.

Трансформация уже не та, что прежде. В первые годы после проклятия я не мог сдержать крик, она выворачивала кости, ломала дыхание. Теперь все иначе. Пять-десять секунд, не больше. Мгновение, если сравнивать с вечностью. И все же это ничто, потому что главное осталось неизменным: я не могу умереть.