Из дневника Дерека Драммона

7 августа 1963 года (Лондон)

Ну вот, я снова в Лондоне – спустя шестьдесят шесть лет после моего последнего визита. Город не узнал меня, да и я едва ли узнал его. Фасады другие, люди быстрее, улицы теснее, только дождь все тот же – упрямый, холодный, безучастный.

Сейчас мне девяносто четыре, а на вид все те же двадцать семь. Хотя, если быть точным, уже, пожалуй, кое-что изменилось. Кожа – да, все еще гладкая, линия подбородка – все еще точная, волосы – без единой седины, но глаза… Каждый вечер я смотрю на себя в зеркало. И вижу там не молодого мужчину, а носителя времени. Глаза выдают – не из-за возраста, а от количества виденного, от бесконечных циклов повторений.

Все, кто был мне дорог здесь, исчезли: кто-то умер от старости, кто-то погиб на войне, кто-то словно растворился, оставив после себя лишь имя в пыльных архивных записях, даже без фотографии. И вот я снова в городе, где меня некому узнать. Никто не помнит лорда Драммона, никто не спросит об общих знакомых, никто не сравнит мое лицо с тем, какое было в молодости… И в этом – странный комфорт.

Когда я прибыл в Лондон, некогда распахивавший передо мной все двери, я сразу отправился на могилу Генри – своего лучшего друга. Вот уже тридцать два года, как его нет. Стоя у надгробия, я ловил себя на мысли: даже не знаю, что бы сказал ему, если бы мог. Все кажется лишним. Он ушел, а я остался – не благодаря, а вопреки. И не потому, что должен, а потому, что не могу иначе.

За эти годы все изменилось. Не просто дома и улицы – эпоха: поколения, темп жизни, лексика, даже запахи. Двадцатый век окончательно взял власть в свои руки. Нет больше балов – теперь приемы, нет страсти к операм – теперь это ностальгия. Кареты заменены машинами, разговоры – титрами, а понятие «честь» стало устаревшим. Мир изменился окончательно и бесповоротно. И мне остается только наблюдать, как он продолжает переодеваться, не спрашивая тех, кто еще помнит, как он выглядел раньше.

Лучше ли это? Вероятно, да. Я не против прогресса. Наоборот, я за технологический процесс, за развитие, за новые возможности для человека. Все стало проще, удобнее, быстрее. То, на что раньше уходили недели, теперь решается за часы. С каждым месяцем, годом, десятилетием мир упрощается. Но становится не примитивнее – просто рациональнее.

Если во времена моей молодости приближение к незамужней девушке из общества требовало стратегий, одобрения родителей, намеков, писем, то сейчас отношения возможны без брака, без формальностей. И это уже не скандал – это норма. Кринолины уступили место юбкам и брюкам. Взгляд женщины стал тверже, речь – увереннее, присутствие – полноправным. И нет в этом трагедии, только движение. И все это произошло не по приказу, не в результате революции, а как бы само собой, без надрыва, постепенно, как будто это не выбор, а выстроенный маршрут, как будто эволюция сама знает, куда вести. Человек, каким бы свободным он себя ни считал, – все равно лишь элемент системы. Осознанный, чувствующий, иногда держащийся за прошлое, но все равно встроенный в систему. И может быть, в этом – единственная стабильность.

А я все так же – наблюдатель. Зритель театра смены эпох и поколений – безучастный, немногословный, с неплохим обзором. Последние два десятилетия я посвятил не философии и не поискам смысла, а вполне прозаичной задаче – спасению собственных финансов. Мир изменился не только эстетически – изменилась сама экономическая структура. Мне удалось сохранить и приумножить капитал. Я по-прежнему работаю с биржами, слежу за рынками, стратегически думаю. Это остается моим главным источником дохода. И, пожалуй, единственным занятием, которое мне еще не надоело.

Я исколесил всю Европу вдоль и поперек – от Вены до Лиссабона, от Берлина до Неаполя. Я свободно говорю на французском, немецком, испанском, итальянском, португальском. Когда-то мне нравилось изучать языки, теперь – нет.

Я глубоко погружался в историю, физику, биологию, психологию, математику и другие дисциплины и создал для себя научную картину мира. Я мог бы защищать диссертации, публиковать исследования, быть ученым, профессором. Но зачем? С пониманием утрачивается интерес.

Я серьезно изучал мировое искусство – прежде всего музыку и изобразительное, в частности живопись. Я знаю стили, техники, школы, биографии, контексты. Я читал первоисточники, лицезрел подлинники, общался с реставраторами, сидел на закрытых вечерних лекциях. Мне не нужно объяснять разницу между Караваджо и Вермеером. Но и это мне наскучило.

А затем пришла пустота. Когда исчез последний интерес, я впервые понял, в чем заключается суть моего проклятия. Не в том, чтобы днем быть вороном, не в том, чтобы прятаться, менять паспорта, уходить, когда становится опасно. Это – детали. Настоящее проклятие – это бессмертие. О нем красиво пишут в книгах, о нем мечтают. Его изображают как привилегию, как награду, как вершину бытия. Но все это – иллюзия смертных. Истинная суть бессмертия – в конце интереса: когда ты прожил достаточно, чтобы ничто уже не удивляло. Меня больше ровным счетом ничего не интересует – ни события, ни люди, ни открытия, ни даже собственные мысли. Все уже было, уже пройдено, оценено и архивировано. Больше нет смысла в жизни. Время продолжает течь стремительно, но для меня оно остановилось или скорее исчезло, растворилось. Оно имеет ценность только тогда, когда ограничено, когда его мало и с ним приходится считаться. У меня же нет лимита, нет рамок, нет срока, а значит – нет и меры. Для меня время стало ничем. Пустым звуком. Формальностью. И все это при том, что я еще даже не достиг столетия. Как жить дальше, когда все потеряло смысл? Честно говоря, не знаю.

Последние несколько десятилетий я не искал – ни ведьм, ни колдунов, ни ясновидящих. Мне было это не нужно. Я приспособился. Двойная жизнь человека-ворона перестала быть бременем. Стала нормой, иногда даже удобством. Но сейчас… Сейчас все иначе. Я снова хочу вернуться к поискам – не ради бессмертия. Ради его прекращения. Хочу снять проклятие. Вернуть себе один облик, одну линию жизни, чтобы прожить ее, а потом спокойно уйти.

Никогда бы не подумал, что возможность умереть может оказаться такой драгоценной, что конечность бытия – это привилегия, смерть – не враг, а единственный честный выход. Я завидую людям – их смертности, их сроку, их естественному концу. Мне хочется того же – не вечности, а финала.

И вот, выводя эти строки, я ловлю себя на мысли, что, быть может, все это не было напрасно. Не бессмертие – оно давно обесценено, а сам факт ведения дневника, мои размышления, формулировки.

Кажется, я нашел для себя новый смысл, цель – найти того, кто сможет мне помочь, завершить петлю времени, поставить точку там, где сейчас многоточие. И странное дело – эта мысль немного подняла мне настроение.

Спасибо, дневник! В который раз ты стал не архивом, а зеркалом. Пожалуй, мне стоит обращаться к тебе чаще. Потому что, возможно, именно в процессе письма появляются решения, которые не рождаются в пустоте головы.