Первое, что я увидела, когда пришла в себя, — испуганные васильковые глаза, которые заглядывали прямо в душу.

Мир всё ещё держал мою руку.

— Ты вернулась, — облегчённо выдохнул он.

— И не одна, — улыбнулась я. — Со всеми воспоминаниями.

Теперь я была готова рассказать ему всё, что знала.

Мир проводил гипнолога. Когда дверь за его спиной закрылась, он сложил руки на груди и уставился на меня. По его взгляду я поняла, что он ждёт объяснений.

— Я всё расскажу тебе, — пообещала я. — Только вытащи меня в кофейню, где делают тот самый вкусный кофе.

Он закатил глаза.

Впервые за долгие месяцы я оказалась за пределами своей «темницы».

— Неуютно? — поинтересовался Мир, когда я стянула рукава длинного вязаного свитера ещё ниже, чтобы спрятать ладони.

— Я чувствую себя уязвимо.

Он потянулся ко мне рукой и коснулся кисти. Даже сквозь ткань я почувствовала его тепло.

— Если хочешь, мы можем вернуться…

— Только не сейчас, — перебила его я.

Нам принесли кофе.

— Я отказалась от посещений матери и свекрови потому, что слышу их мысли. Они пропитаны скорбью и болью. В них столько жалости, которая не помогает мне справиться с чувством вины, а усугубляет его.

Ни один мускул не дрогнул на его лице. Как будто он был готов ко всему, что я скажу.

— Есть причина, по которой я не слышу твои мысли. И если ты не поймёшь её сам в конце моего рассказа, я объясню.

Он кивнул.

— Это моя четвёртая жизнь.

Мир заинтересованно склонил голову набок.

— В первой я совершила ошибку, за которую до сих пор расплачиваюсь.

Он на секунду прикрыл глаза, потом снова посмотрел на меня. Вот сейчас бы я хотела прочитать его мысли, чтобы понять, какую реакцию он скрывает за маской спокойствия. Я рационально понимала, что в здравом уме поверить в подобное невозможно. Я заведомо была готова к тому, что он примет мой рассказ за бред сумасшедшей.

— В 1706 году мне только-только исполнилось восемнадцать, — продолжала я. Сердце замирало на каждом слове, прислушиваясь к внутреннему голосу: «Верит? Не верит?» Я искала ответ на лице Мира, но оно было непроницаемо. — Я была единственной избалованной дочерью князя Донского. Меня не научили справляться с проблемами, родители всегда решали их за меня. Моим капризам потакали. Мне с детства говорили, что я самое прелестное дитя в мире. Я влюбилась в женатого мужчину. Отдалась ему. Забеременела. Испугалась, что опозорю семью. Никому ничего не сказала. Нашла бабку-повитуху и сделала аборт. Но когда поняла, что натворила, было поздно. Боль и ненависть раздирали меня. Мне было больно морально и физически. Я ненавидела себя, его, весь мир. Моей следующей ошибкой было… спрыгнуть с моста.

Я помолчала, давая Миру несколько минут, чтобы принять сказанное, сделала несколько глотков кофе и продолжила:

— В 1826 году я была первой женой бастарда Али-паши Янинского. В этой жизни дар предвидения созрел и был готов направлять меня, только я ещё не была готова принять и исправить. Я предчувствовала, что ребёнок умрёт. Видела его смерть. Отказывалась от выполнения супружеского долга, но муж оплодотворил меня против моей воли. Я родила сына, но кошмары о его смерти продолжались. Тогда я, чтобы он не страдал… сама убила его. За это меня должны были казнить. Эта казнь была моим спасением — возможностью переродиться в следующей жизни и всё исправить. Только муж любил меня так сильно, что не позволил умереть. Даже после того, как я убила нашего сына. В этой жизни я также повторила свои ошибки. Я отравила своё тело и освободила из него душу.

На лице Мира по-прежнему не было ни одной эмоции.

— В 1916 году моя душа переродилась в теле мужчины. Я готови… лась, — запнулась, потому что было некомфортно рассказывать от мужского лица, но продолжила: — готовился принять сан. Но появилась Айрин, она была моей родственной душой, хоть я и поняла… — я снова запнулась, — понял это не сразу. Казалось бы, вот оно, искупление! Но и в этот раз Всевышний дал понять, что нам не добиться прощения так просто: Айрин умерла во время родов. Моим испытанием было открыть в себе любовь к малышу. Но и это испытание моя душа провалила. Ребёнок умер глупой смертью, так и не дождавшись моей любви. Потому что моя душа была сосредоточена на потере любимого человека. С этой жизнью я тоже распрощалась, — снова запуталась в лице повествования, — распрощался самостоятельно.

Мир молчал. Я сделала глоток остывшего кофе и снова продолжила:

— Все эти реинкарнации я встречала свою родственную душу.

— Муж тоже был… твоей родственной душой? — тихо спросил Мир.

— О, в этой жизни Вселенная играет по-крупному.

— Наверное, закажу ещё кофе.

Пока Мир повторял заказ, я мысленно подбирала слова, чтобы объяснить ему всё. Он чувствовал больше, чем понимал. Когда его васильковые глаза снова были обращены ко мне, меня сковал страх: я боялась снова потерять свою родственную душу.

— Так бывает, что душа выбирает в одной жизни разделиться в два тела.

— То есть…

— Муж был моей родственной душой.

Мир кивнул.

— Но не только он.

Я ждала, пока до него дойдёт смысл моих слов.

— Я могу слышать мысли всех душ, кроме моей родственной.

Понимание отразилось в васильковых глазах в момент, когда официант принёс кофе.

— Может быть, хотите что-нибудь к кофе? — учтиво поинтересовался молодой человек.

Мы синхронно отрицательно помотали головой. Когда официант удалился от нашего столика, Мир прошептал:

— Когда ты это поняла?

— Как только ты переступил порог моей палаты.

Я почувствовала, как по щекам покатились слёзы.

— Тот женатый мужчина из первой жизни тоже был твоей родственной душой? — Мир взял мою ладонь в свою.

Я кивнула, вытирая свободной рукой щёки.

— Почему ты ничего не сказала ему? Он же тоже любил тебя, верно?

Я снова кивнула.

— Если в учебниках по истории не врали, то в период с 1700 по 1917 год основной причиной, по которой Церковь допускала развод, было прелюбодеяние.

— Я не знала об этом тогда. Мне было всего восемнадцать! Я читала только зарубежные романы о любви.

— То есть, — продолжал рассуждать Мир, — если бы об измене твоего возлюбленного стало известно, его бы развели с женой?

— Наверное, — я пожала плечами.

— А что стало с ним после твоей смерти?

— Я… не знаю…

Я прочитала в его взгляде осуждение, но Мир сразу же разубедил меня:

— Ни в коем случае не подумай, что я осуждаю тебя. Или твою душу. Но мне всё равно непонятно, как ты решалась оставить того, кого действительно любила? Тебе было всё равно, что он будет чувствовать после потери?

Мне казалось, что я получила ответы на все свои вопросы. Но сейчас я смотрела в васильковые глаза и не знала, что ответить. Я молчала.

— Тебе пора вернуться, — Мир кивнул официанту.

Я почувствовала холод и обиду. Он сразу же убрал свою ладонь с моей.

Я не могла позволить себе потерять его в этой жизни.