Утром в комнату зашла княгиня Донская и замерла на пороге: вещи были разбросаны по полу, а дочь, завёрнутая в верхнее покрывало, спала в середине кровати, свернувшись калачиком. Мать мигом подскочила к ней и стала будить.

— Что произошло? Тебя кто-то обидел? Граф? Это ведь граф? Отвечай! — Она трясла её за плечи.

Девушка открыла заплаканные глаза и прижалась к груди матери.

Княгиня гладила её по спине и приговаривала, роняя слёзы:

— Ничего, ничего. Всё наладится, мой ангелочек! Всё будет хорошо.

Но что может наладиться, когда её юная душа расколота? Когда её наивное доверчивое сердечко разбито? А под этими осколками маленький человечек ждал своего времени для выхода в этот мир…

Мари не стала ничего рассказывать родителям. И объясняться с графом она тоже не собиралась, оставляя его письма неотвеченными. Она обратилась за помощью к семейному доктору.

— Илларион Никитич, — стояла перед доктором Мари, перебирая мокрый от слёз платок в одной руке, а небольшой свёрток в другой. — Мне нужна ваша помощь! Только… — она всхлипнула.

— Только родители ничего не должны знать, — покачал головой доктор и вздохнул.

— Я не хочу опозорить семью, — произнесла девушка, опустив глаза в пол.

— А я не могу взять на себя такую ответственность, — прошептал доктор. — Не хочу обречь себя на каторгу и лишить свою семью единственного кормильца.

Мари расплакалась.

— Но я дам вам адрес одной повитухи, которая… которая поможет решить проблему.

Девушка подняла на него красные глаза.

— Спасибо! — протянула ему свёрток. — Вот, пожалуйста, это всё должно остаться между нами.

— Повторюсь: я не хочу быть причастным к вашей проблеме. Буду молчать и отрицать всё, — доктор отодвинул от себя руку княжны.

— Спасибо! — повторила Мари.

Девушка решилась на отчаянный шаг. Она была подавлена и растоптана, не видела будущего с ребёнком на руках. Если она сохранит ему жизнь, от неё откажутся родители. Графу она тоже была не нужна. Так же, как и не нужен этот ребёнок, о существовании которого он даже не догадывался. Она будет опозорена и отвергнута обществом. Что она сможет дать этому малышу? Только боль и ненависть к миру. Кто из него вырастет? Тот, кто никогда не полюбит жизнь…

Мари сидела на табуретке в ожидании своей судной минуты. Доктор дал ей адрес бабки-повитухи, которая принимала девушек, находящихся в подобном положении, в подвале старого дома. Мари мельком осмотрела помещение: тёмный сырой подвал, по углам разрасталась плесень и расползалась паутина. Подвал на две части разделяла большая грязная ширма. К девушке вышла полная женщина и кивком указала ей пройти за ней.

Мари на ватных ногах проследовала за ширму. Там стоял высокий, такой же грязный, как сама ширма, деревянный стул, похожий на кресло для казни, и стеклянный столик на колёсах. Женщина помогла ей забраться в кресло и задрала подол её платья.

— Я тебя отговаривать не буду. Но у тебя есть несколько минут, пока я буду готовить приборы, — ровным голосом произнесла женщина.

По щекам Мари катились слёзы. За сорок восемь часов, за которые было принято это решение, она ещё не выплакала все. Княжна протянула женщине платок, в который были свёрнуты её сбережения. Женщина молча приняла его, вложив девушке в рот тряпку, чтобы она не кричала во время болезненной процедуры. Больше повитуха ничего не говорила, молча выполняя свою работу.

Мари закрыла глаза, вцепившись руками в края кресла и сжав зубами тряпку. Запах лекарств перебивался вонью, исходящей от стула. Как будто на этом стуле что-то сгнило, и этот отвратительный запах навсегда въелся в дерево.

«Прости… Прости! Прости!» — В голове Мари проносилась лишь одна мысль. Вонь становилась невыносимой. Внезапно девушка почувствовала резкую боль во всём теле. Внутри и снаружи. Она широко открыла глаза и прокричала. Но крик приглушал кляп во рту.

Как будто от неё отрезали какую-то часть тела, а она была в сознании и всё чувствовала. Наверное, это человек ощущает, когда лишается руки или ноги. Но ведь так оно и было… Из неё выскребли её часть.

Боль была невыносимой. Мари замутило от вони, к которой теперь прибавился запах крови. Слёзы струились по щекам. Она крепче вцепилась пальцами в деревянные ручки кресла и почувствовала, как по ногам потекла кровь. Из неё вытекала жизнь, которую прервали. Дрожь пронзила всё тело. Мари отцепилась от кресла и схватилась обеими руками за живот, но там уже было пусто. Ничто не зарождалось под разбитым сердцем. Там осталась только боль.

Женщина закончила свою работу, опустила подол платья и вытащила кляп изо рта Мари:

— Свободна. Вот, — протянула ей пузырёк, — это отвар спорыньи[15] и женьшеня, он остановит кровотечение.

Мари дрожащей рукой взяла флакон.

— Открой рот, — продолжала повитуха, — тебе нужно выпить несколько капель теперь.

Девушка послушно открыла рот, женщина влила в неё отвар.

— Думаю, тебе будет нетрудно соблюдать постельный режим несколько дней, даже в этом простом платье ты отнюдь не похожа на крестьянку, которой нужно работать, чтобы прокормить себя, — фыркнула повитуха.

Мари на дрожащих ногах вышла из подвала, держась одной рукой за живот, а во второй сжимая пузырёк с отваром. Оказавшись на улице, она сделала глубокий вдох, чтобы перебить запахи лекарств, плесени и сырости. Девушка остановилась возле своего экипажа и опустилась на колени прямо в грязь под ногами, рыдая навзрыд. Подол самого простого платья, которое только нашлось в её гардеробе, был весь в грязи.

«Свободна…» — Пронеслось в голове. Она теперь была свободна. Но связана болью до конца своих дней. Эту боль ей не пережить, не забыть, не смыть.

Мари настроилась на то, что её телу придётся пережить много физической боли, но к тому, что разрывало её душу, как будто внутри расплывалась вулканическая лава, она не подготовилась. Она не знала, что душа может болеть. Не предполагала, что эта боль будет выворачивать её обнажённую душу наизнанку и подвергать страшной пытке — самоуничтожению.

Она помнила себя счастливой маленькой девочкой, которую родители холили и лелеяли. Коленки которой папенька целовал, если Мари упала и расцарапала их. А маменька одаривала её комплиментами: самое прелестное дитя на всей планете! Учителя и гувернантки хвалили её за чистоту намерений и остроту ума. Тогда Мари не понимала, что значат эти слова, но понимала, что все любят её.

Вспоминая о своём беззаботном детстве, Мари не могла поверить, что её душа умерла в её теле в восемнадцать лет.