— Ребята, а чего это девка всё ещё с нами? Откуда там взялась, ей- богу, не помню, — капризно и пьяно прозвучал чей- то мужской голос. — Это мы с ней что ли ночью баловались?

— Да вроде так. Вот зараза! Кто- то из наших её туда притащил. Я уж и не помню, кто такая.

— А чего с ней делать- то теперь?

— Ну не с собой же вести. Оставим её здесь, сама оклемается, да уйдёт.

Их карета остановилась у безлюдной набережной. Один из троих рослых гвардейцев, взвалив себе на плечо, вынес её вон.

Её разбудил сильный запах болотной тины и тихий плеск воды. Очнувшись, она ощутила, что лежит, закутанная в свой тёмный плащ, и надетой на голову треуголке, на холодной земле возле берега реки. Уже почти совсем рассвело, и с неба на неё глядело слабое осеннее солнце. Она помотала головой, пошевелила чуть онемевшими руками, обвела глазами округу. Всё рядом с ней было спокойно, только иногда сильными порывами задувал прохладный, осенний ветер.

Слава Богу! Кажется, эти изверги ушли. Как же вовремя она успела притвориться бездыханной, когда орда пьяных офицеров во главе с Константином глумилась над её телом. И оно будто отделилось от неё. Но к её счастью, силы их были малы, и все они быстро уснули. Перед этим кто- то из них бросил её на диван, как старую тряпку, где она и пролежала до самого утра, боясь шевельнуться, то засыпая, то пробуждаясь. Через некоторое время офицеры проснулись, шумя и сквернословя, ещё что- то пили, но Константина с ними уже не было. Не помня, что произошло во дворце сей ночью, испугавшись растерзанному виду незнакомой им женщины, они решили убираться оттуда по добру, по здорову, прихватив с собой и её.

— Гляди- ка, Петька, очнулась, — услыхала она поблизости радостный, женский голос. — А я- то думала, утопленница лежит.

— Да какая тебе утопленница, дурёха? Она поди и не мокрая. И, видать по всему, не из простых.

Она опять замерла, прислушиваясь, и закрыла глаза. Послышались шаги, кто- то приближался к ней. Почему же она никого здесь не заметила?

— Да ты чего лежишь- то? Подымайся, а то земля уж холодная, ведь не лето, — сказал вкрадчивый мужской голос.

— Не приближайся ко мне! — она сразу резко поднялась на ноги.

Перед ней стоял немолодой мужичек в светлом армяке.

— Эй, Петька, ты чего там? — окликнула его сидящая неподалёку на огромной корзине дородная баба в сарафане, с платком на голове.

— Так может помочь ей надобно? Ты кто такая будешь, красавица? Чего здесь лежала?

— А тебе что за дело? — насторожилась она.

— Да так, никакого. Не хошь, не говори. Вот, выпить хочешь? — мужик протянул ей узкую, гранёную бутылочку, — небось продрогла вся, тут лежавши.

Она молча замотала головой.

— Да ты пей, пей, не боись. День ангела у меня! — крикнула ей баба.

Пришлось ей взять бутылочку и немного отхлебнуть какой- то тошнотворной жидкости. Она сразу закашлялась. Водка! Она не терпела русскую водку, и тем более не могла её пить после этой страшной ночи.

— Благодарю Вас. — она вернула бутылочку мужику. — Идти мне надо.

— Да? Жалко, а то б ещё с тобой посидели. Мы с моей бабой люди вольные, погуляли тут малость.

Она повернулась и медленно пошла вдоль берега. Порывы свежего ветра с Невы её уже совсем ободрили. Она слишком устала, чтобы плакать и жалеть себя. Кажется, у неё ничего не болит, и в её теле ничего не поломано. Она осмотрела свои руки — эти дурни, к счастью, не додумались её ограбить — дорогой бриллиантовый браслет с рубинами — подарок мужа, кольца на пальцах и тяжёлые серьги в ушах — всё осталось при ней. Она сняла с себя все драгоценности и спрятала их себе в корсет.

Она шла по берегу оттуда, где была Стрелка Васильевского острова, а на другом берегу виднелся пунцовыми пятнами роскошный Зимний дворец. Неподалёку раздались звуки бьющих к заутрене колоколов ближней церкви. «Господь — пастырь мой, и я ни в чём не буду нуждаться. Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим…» — вспомнила она. И сорвала с себя треуголку и свой плащ с пятнами засохшей крови, и, оставшись в одном лёгком, смятом, порванном в нескольких местах платье, с презреньем бросила тёмный, испачканный её кровью плащ и треуголку в Неву.

«Вот и всё, что вам осталось от Элен Араужо» — с облегчением подумала она.