Наутро Василиса проснулась раньше всех, когда за окном едва занимался рассвет.

На столике в передних покоях она обнаружила нарезанное ломтиками вчерашнее мясо, хлебные лепешки, варёную репу и фрукты. Не иначе как Маруська постаралась.

В животе громко заурчало, и Василиса без стеснения набросилась на еду. Она была очень голодна — на свадебном пиру-то ей кусок в горло не лез от волнения. Эх, ещё бы травяного чаю сейчас…

Она развела в стороны портьеры и открыла двери, ведущие в небольшой внутренний садик. За стенами гуляли северные ветра и снега даже не думали таять (интересно, а когда в Навь приходит весна?), зато внутри Кощеева замка царило… Василиса задумалась, подбирая слово… да, пожалуй, это можно было назвать всесезоньем. Деревья одновременно и цвели, и плодоносили, с одной стороны тропинки распускались весенние первоцветы, а с другой — поздние осенние астры. На камушках, конечно, повсюду грелись змейки-кощейки, но Василиса уже начала привыкать к их постоянному присутствию. Если поискать, в саду, наверное, можно было бы найти и свежие листья малины, и медуницу для чая, но сейчас Василисе вдруг захотелось подняться на стену — просто задрать голову и смотреть в небо, встречая рассвет. Конечно, этот глоток свободы был мнимым, но без него она задыхалась в четырёх стенах, и никакая роскошь не могла примирить её с незавидным положением пленницы.

Сейчас она как никогда завидовала птицам, парящим высоко над головой. Вот кто летает, не ведая границ. Из Нави — в Дивь, и в Явь, и куда захочется. Вот бы было здорово отправить с ними весточку отцу и сёстрам. Но Василиса не умела договариваться с птицами. Поэтому она просто тихонечко запела:

'Ой вы, пташки вольные, что летают всюду,

Расскажите батюшке про мою печаль.

На чужой сторонушке мне живётся худо,

И лица знакомого здесь не повстречать'.

Птицы, конечно, не вняли: так и продолжили порхать в вышине, весело чирикая. Воробьи да синицы издавна отличались легкомыслием, какое им дело до чужого горя?

Но кое-кто песню услышал. Василиса вздрогнула, услышав из-за спины звонкий голос Ардана:

— Отчего грустишь, красавица?

— Вот ещё! Не грущу я вовсе! — Сердце забилось часто, как будто бы её за чем-то нехорошим поймали и сейчас ругать будут. Вон и змейки из-за камней повысовывались, навострили слух.

— А чего тогда песни поёшь жалостливые? — советник Кощея, встав рядом с Василисой, заглянул ей в лицо. Наверняка ожидал увидеть слёзы, но её глаза были сухи.

— Дык у нас, у смертных, так принято. Невеста должна проститься с прежней жизнью, чтобы без сожалений войти в новый дом.

— Хорошо поёшь, — похвалил советник. — Мне нравится. А спой ещё что-нибудь?

— Я тебе в певуньи не нанималась, — фыркнула Василиса.

Ну не нравился ей этот парень. И дело было не только в том, что вчера на свадьбе он над ней посмеялся. А в чём — Василиса и сама не знала. Так-то и статный, и красивый даже, а вот глаза холодные какие-то. Не может хороший человек у Кощея в советниках ходить, так ведь?

— Ну, не хочешь — не пой, — он вздохнул и вдруг зачем-то добавил: — Знаешь, а Алатана ведь моя младшая сестра. Волнуюсь я за неё. Как вчера унёс её князь, так никого боле в палаты и не пускают. Только бабкам-повитухам да знахаркам всяким вход открыт. Они в покоях так дымом накурили, что топор вешать можно. Я хотел было в окно заглянуть, а они — представляешь — водой мне в лицо плеснули.

Василиса только теперь заметила, что собранные в высокий хвост волосы Ардана действительно мокрые.

— Всё будет хорошо, вот увидишь, — она попыталась утешить парня, хотя сама в это верила с трудом: ежели никаких вестей до сих пор нет, значит, роды выдались сложные. — Ты всё равно ничем не можешь ей помочь. Попробуй отвлечься.

— Тогда отвлеки меня. Расскажи что-нибудь. Ну или спроси, — просьба прозвучала так жалобно, что Василисино сердце растаяло.

Может, не такой уж и дурной человек этот Ардан? Вон как за сестру волнуется.

— А тебе разве можно сюда ходить и с жёнами Кощея встречаться? — на всякий случай уточнила она. — А то говорили, мол, никому на женскую половину хода нет.

— Мне и дядьке Ешэ князь доверяет как самому себе, — Ардан переступил с ноги на ногу, скрипнув кожаной перевязью. — Абы кого в советники не берут. Но если ты думаешь, что наша беседа может бросить тень на твою честь, то я уйду.

— Нет, постой! — Василиса подумала: может, полезно будет задружиться с этим Арданом? Если он так близок с Кощеем, то и знает про своего повелителя много. Вот только захочет ли делиться?

Впрочем, не попробуешь — не узнаешь, а за спрос денег не берут.

— Расскажи мне о Кощее, — она наклонила голову, всматриваясь вдаль: там по дороге будто бы кто-то ехал. А может, просто ещё не рассеявшийся утренний туман принимал причудливые очертания? Отсюда не разберёшь.

— А что ты хочешь узнать? — Ардан сплёл руки на груди.

— Ну, какой он? Я же вроде как теперь его жена. А мы третьего дня впервые увиделись, даже не говорили толком. И слухи ходят разные. Не знаю я, чего от него ожидать…

— Не ожидай ничего — тогда не разочаруешься, — усмехнулся советник. — Кощей наш — великий правитель, воин и чародей. Навь при нём объединилась и расцвела. Раньше-то тут лишь дикие племена жили, все друг с другом воевали, а теперь — весь народ заодно. Потому что вместе мы — сила. А вскоре ещё и вся Дивь наша будет, представляешь?

— Так вы воюете, что ли? — ахнула Василиса.

— Давно уж, — Ардан вздохнул. — Но вот увидишь, скоро война закончится. Со дня на день мы ждём гонца от царя Ратибора, чтобы обсудить условия сдачи.

— А зачем Кощею столько земли? У него вон сколько всего, — Василиса махнула рукавом. — И леса, и поля…

— Много полей, да все бесплодные, — поморщился советник. — Зверья много, охотой да рыбалкой жив навий народ. А вот хлеба нет.

— Так можно же торговать, а не завоёвывать! Вы им рыбу, они вам — зерно, и всё по-честному.

Ардан рассмеялся ей в лицо:

— Слыхал, что ты купеческая дочка, и ничего другого от тебя не ждал. Только это всё чепуха. Ну сама посуди: зачем нам торговать, коли можно просто прийти и силой взять то, чего надобно? Обложим Дивь данью, а в дивьей столице — Светелграде — князь своего наместника посадит. Может, даже меня, если повезёт. За военные заслуги и доблесть, — он звякнул шпорами.

— Но ведь на войне гибнут люди! — не унималась Василиса.

— Это ты упырей да злыдней за людей считаешь, что ли? — Будто углём очерченные тонкие брови Ардана в удивлении взметнулись вверх. — Да их сколько ни убивай, Кощей новых подымет. А живые бойцы разве что по собственной глупости могут головы али рук-ног лишиться. Стало быть, сами виноваты.

— А с дивьей стороны?

Советник пожал плечами:

— Кто ж им виноват, что они себе упырей наделать не могут? Мы за их глупость не в ответе.

Василиса, вздохнув, отвела взгляд. Нет, ну кого она пытается переубедить? Одного из предводителей упыриного войска. Ух, улыбается, гад смазливый, а у самого, небось, крови на руках видимо-невидимо!

Пока они разговаривали, солнце поднялось над лесом, утренний туман рассеялся, и стало видно одинокого всадника на дороге. Всё-таки не почудилось Василисе!

— Смотри, — она указала Ардану. — Кажется, кто-то едет…

Советник прищурился, заслонившись рукой, как козырьком, от солнца, и вдруг напрягся, как пёс перед прыжком.

— Вот же… принесла нелёгкая. Час от часу не легче. Надо Кощея предупредить, а он, видите ли, занят — в повитухи подался. Тьфу! Не мужское это дело.

— А кто это?

Всадник на мышасто-серенькой лошадке не вовсе выглядел богатырём, которого стоило опасаться. Издалека, конечно, толком не разглядишь, но Василиса была уверена, что чужак невысок ростом и неширок в плечах. Не щуплый, а скорее жилистый — впрочем, за меховым плащом да шапкой-ушанкой не особо что разглядишь.

— Весьмир это. Посланник царя Ратибора, — Ардан нахмурился, на его высоком лбу появилась глубокая складка.

— Разве вы не его ждали?

— Что? Нет. Кого угодно, только не его! Ладно, бывай, красавица. Мне пора: дела зовут. Потом ещё поболтаем, коли прийти не откажешься?

Василиса никак не ожидала, что Ардан вдруг цапнет её за руку и коснётся губами тыльной стороны ладони. От неожиданности она ахнула и только потом догадалась отпрянуть.

— Завтра на рассвете я буду снова прогуливаться по этой стене, — советник поклонился ей и зашагал прочь.

А Василиса вернулась в свои покои в некотором смятении чувств. Что это вообще было? Неужели этот Ардан на неё глаз положил? Но как же так? Она ведь мужняя жена, Кощеева супруга. Прошло времечко, когда её можно было на свиданья звать. Да даже если бы она и хотела — как? Кругом же змейки смотрят! Внимание было приятно: всё ж таки этим Василису прежде не баловали. Но сам Ардан не вызывал у неё доверия.

Впрочем, эти мысли вскоре пришлось отбросить до поры, потому что, пока Василиса гуляла, Марьяна с Отрадой Гордеевной — вы представьте себе — сцепились, как кошки, одёжу друг дружке порвали и чуть было рожи не расцарапали.

А больше всех досталось бедняжке Анисье, которая полезла их разнимать, — теперь у неё под глазом красовался багровый кровоподтёк. Злыдница Маруська держала на подносике лёд, который Марьяна, несмотря на вялые протесты, завернув в тряпочку, прикладывала к Анисьиному глазу. А Отрада Гордеевна в одних шароварах и коротком платье — даже без накидок — шумно вздыхала, подпирая плечом колонну. Кажется, так у неё проявлялись муки совести.

Завидев Василису, воительница вдруг напустилась на неё, как коршун на мышь:

— Ты с ума сошла, глупая? С Арданом знакомство водить не смей, наплачешься потом. Дурной он человек.

— С чего это я должна тебя слушаться? — Василиса подбоченилась. — Ты мне чай не мамка, не нянька. Я уж как-нибудь сама разберусь, кто тут дурной, а кому можно верить.

Она думала, Отрада отстанет, но ту, видать, задело за живое — вон как вскинулась:

— Все они так говорили. Только он всё равно многих жён Кощеевых сгубил, нарочно подвёл под княжий гнев. Ради сестрицы своей ненаглядной старается: сперва начинает вокруг жертвы ходить, в друзья набиваться, потом речи нежные говорить да улыбкой ласковой завлекать, там, глядишь, и руки распустит. Как сдастся глупое девичье сердце, потянется к обольстителю — всё, пиши пропало: Кощею вмиг об этом станет известно. А дальше всё как по-писаному: жену-изменщицу сразу на правёж в острог, а своему дружку только пальчиком погрозит, мол, не балуй больше. Ты этого хочешь, дурёха?

— М-м-м… — Василиса брезгливо наморщила нос. — То-то веяло от него гнильцой, а я всё понять не могла, в чём подвох. Ну, спасибо, Отрада Гордеевна, разъяснила, что к чему. А с сестрой моей вы чего не поделили?

— Дикая она у тебя. Словно кошка шпареная, — буркнула воительница, потирая царапину на мускулистом плече, где была вытатуирована двуглавая змейка: Кощеев знак. Это что же, Кощей и своих жён клеймит, как всю прочую собственность?

— Сама ты кошка шпареная! — огрызнулась в ответ Марьяна. — Думаешь, ты тут самая сильная? А вот накося выкуси!

— Ну, снова-здорово! — Анисья воздела очи к потолку, тут же охнула, схватилась за глаз и взмолилась: — Василисушка, скажи им! Может, хоть тебя послушают бабы глупые…

— Да чего тут говорить? — вздохнула Василиса. — Все мы в одной лодке — без руля да вёсел. Себе же хуже сделаем, коль в разладе жить будем.

И тут случилось неслыханное! Заносчивая Отрада Гордеевна, шагнув к Марьяне, вдруг протянула ей руку:

— Ладно. Не держи на меня зла, Дарина. Зря я тебя обидела. Моя вина — стало быть, и ответ перед Кощеем мне держать, когда он узнает…

Марьяна сперва ушам своим не поверила, а потом совсем не по-девичьи ответила Отраде крепким рукопожатием.

— Прости и ты меня, Отрава Гордеевна. Обе мы хороши. Ты слова злые произнесла, а я первой в драку полезла. Значит, мир?

— Мир, — воительница хмыкнула и, кажется, совсем не обиделась на коверканье своего имени. — Ещё и плетей вместе получим — вообще, глядишь, сроднимся.

— За что плетей-то? — удивилась Марьяна. — Мы же помирились. Да и не видел никто, как мы дрались. Только Анися да Маруся, но они ж свои бабы, не сдадут, правда?

Злыдница ахнула, заслышав своё имя, и, приложив руку к тому месту, где у живого человека должно было биться сердце, закивала:

— Ни в жисть!

А Анисья буркнула:

— Дык я-то не сдам, хоть вы и мне тумаков надавали, подлюки этакие. А о змейках-кощейках забыли? Они-то Кощею всё доложат. А ему уж будет всё равно, помирились вы али нет, — всыплет по первое число. Молитесь теперь, чтобы он с дитём захлопотался и об остальном позабыл.

— Кстати, об Алатане ничего не слышно? — поинтересовалась Василиса.

Кощеевы жёны покачали головами, а Маруся-злыдница вдруг привстала на цыпочки и тихим шёпотом зачастила:

— Ой, говорят, плохо ей. Слишком большой ребёночек-то уродился. Теперича всё в считанные часы прояснится — либо разрешится госпожа от бремени, либо — всё, конец.

— М-да, плохо дело… — вздохнула Василиса. — И ведь не поможешь ничем. Разве что молитвой.

— Она бы вам помогать точно не стала, — нахмурилась Отрада Гордеевна. — Знаете…

— Знаю, знаю, — Василиса невежливо оборвала её на полуслове. — Каждый сам за себя: так мара Маржана говорила. Я всё запомнила, только вот — нет, не могу согласиться. Слыхали, небось, сказку про веник? По одному пруточки легко сломать, а цельный веник об колено не переломишь. Вот и нам нужно держаться вместе. Вчетвером мы сильнее, чем вдвоём.

— Впятером, — сказала Марьяна, кивнув на Маруську, и злыдница, охнув и закатив глаза, осела на ковёр. Кажется, от такой неслыханной чести она лишилась чувств.

— Звучит неплохо, — хмыкнула Отрада Гордеевна. — И я бы даже присоединилась к вашему маленькому женскому войску, если бы у вас был хоть какой-нибудь план. Вижу, в вас обеих много огня. Быть может, у каждой — сердце воительницы. Но вы здесь только со вчерашнего дня появились и ни черта про наше житьё-бытьё не знаете.

Да, так прямо и сказала: «Ни-чер-та!» — представляете? Наверное, так настоящие воительницы и говорят — не стесняясь!

— Вообще-то у меня есть мыслишка. Только сперва я тебя спросить хочу… — начала было Василиса, но Отрада закрыла ей рот рукой:

— Заткнись. Охота была твои сказки слушать. Нету отсюда выхода, и думать об этом не след, поняла?

Василиса успела, вырываясь, цапнуть её зубами за палец и лишь потом услышала тихий выдох в самое ухо:

— Змеи, дура.

Ох… Пришлось Василисе прикусить язычок да выкручиваться:

— Пожалуй, ты права, подруженька. Да и, если подумать, нам тут разве плохо? Живём на всём готовеньком, радуемся. А я это так, не подумавши, ляпнула. Ум за разум у меня после пирушек заходит, бывает…

Отрада кивнула и быстрым шагом отправилась к себе, бросив через плечо:

— Сейчас вернусь, не разбегайтесь.

Пока она ходила туда-сюда, Василиса успела тихонько поинтересоваться у Марьяны:

— А из-за чего вы подрались-то?

Ответ её огорошил:

— Да из-за куклы этой дурацкой.

— Э-э-э… а она-то тут при чём?

— Да эта Отрава, — похоже, Марьяна решила теперь называть воительницу только так и никак иначе, — ко мне в покои заглянула. Увидела куклу — и давай надо мной смеяться. Мол, дитачка неразумная, ути-пути. Ну я и взъярилась. Мы ведь не в игры играть приехали, а как ей объяснишь, чтоб не проговориться? А она ещё такая в меня рушником кинула — дескать, молоко на губах не обсохло, вытри.

В этот момент на них шикнула Анисья:

— Тише, девочки. Злыдница в себя приходит. Она, конечно, в нашей Даринушке теперь души не чает, но всё равно ей лучше бы знать поменьше. Их племя подневольное, Кощею противиться никак не может. Прикажут — всё расскажет.

— Вот как? — Марьяна поджала губы. — Эх, а я не знала…

— Ты ей что-то сболтнула? — ахнула Василиса.

— Нет, но… думала, будут у нас свои глаза и уши в замке.

— Будут, — кивнула Анисья. — До поры, пока она Кощею не попадётся. А потом ничего не будет. Ни ушей, ни глаз, ни Маруськи.

Злыдница окончательно проморгалась, вскочила на ноги, смущённо пробормотала извинения и снова уставилась на Марьяну влюблённым взглядом: ну чисто собака, ожидающая хозяйской похвалы или косточки. Да и мозгов у неё было не сильно больше, чем у щенка, — смерть весь разум забрала. А только ведь всё равно в прошлом — человек, не зверёныш какой-нибудь. Эх, вот же не было заботы…

Тем временем вернулась Отрада — в её руках была большая глиняная плошка, полная обычного песка, а под мышкой — доска с невысоким бортиком. Воительница села, водрузила доску на стол, насыпала сверху ровный слой песка и разровняла всё палочкой.

Она что-то начертила, но Василиса, как ни вглядывалась, ничего не поняла — смешные какие-то буквы, как будто бы курица лапами по песку ходила. Но у Отрады и на этот случай средство нашлось: она достала из рукава какую-то незнакомую травку с круглыми листиками. И Анисья, всплеснув руками, ахнула:

— Дык это же узри-трава! Помнишь, Васёна, я тебе о ней прежде сказывала? Ты глаза-то соком натри. Даринка, ты тоже не стесняйся. Эх, жаль, что я читать не обучена…

— Сколько уж лет тут сидишь, давно бы обучилась, — фыркнула в ответ Отрада Гордеевна и, пока Василиса с Марьяной тёрли глаза травяным соком, дописала ещё что-то на песке.

Глаза сильно защипало, слёзы брызнули, как бывает после самого злющего лука. Это что, какая-то злая шутка?

Василиса уже хотела было схватиться за воду, как вдруг сморгнула — и обомлела. Буквы, похожие на куриный след, сложились в слова. И там было написано:

«Кощей — дурак».

Василиса, не выдержав, расхохоталась в голос. Вообще над такими надписями положено перестать смеяться лет в шесть или семь, но она никак не ожидала от суровой воительницы такого ребячества. Со смехом из неё выходило всё напряжение последних дней. Напряжённые плечи расслабились, как будто бы с них гора свалилась. А по щекам продолжали течь слёзы: уже не поймёшь, от едкого сока или от смеха.

— Эй, ты чего? Сбрендила? — Марьяна опасливо тронула её за рукав. — Чего ржёшь, как молодая кобылица?

— А тебе не весело? — Отрада указала взглядом на свои каракули.

— Не особо, — Марьяна пожала плечами, и тут до Василисы дошло: ну конечно, их работница тоже не умела читать. Её дело было стряпать да дом в чистоте содержать.

К сожалению, дошло не только до неё одной, и Анисья с Отрадой в изумлении воззрились на Марьяну, уткнувшуюся глазами в пол.

— Как так вышло, что купеческая дочь читать не научилась? — Анисья почесала рыжий затылок.

— А вот так. Глупая потому что, — ляпнула Марьяна первое, что пришло в голову. — Всё это учение для меня, как говорится, не в коня корм.

И Василиса поддержала:

— У нас старшая сестра самая умная была. На неё батюшка даже лавку оставлял, когда в город уезжал. Я поглупее, но грамоту освоила. А Даринка у нас самая красивая — ей науки ни к чему.

Ох, видно было, что ни Анисье, ни Отраде этот ответ не понравился. Сели обе, надулись, как мышь на крупу, — каждая о своём.

А Василиса вдруг вспомнила, о чём хотела спросить воительницу. Стёрла (хоть и жалко было) оскорбительную надпись и потом накорябала палочкой по песку:

«Кто такой Весьмир?» — больше на доску не влезло.

Писала Василиса как была обучена: на родном языке, так что Отраде пришлось тоже глаза соком узри-травы намазать.

А когда та проморгалась да прочитала написанное — ей же ей, чуть с кресла не упала. Уж пошатнулась так точно.

«Дивий чародей».

«Могучий?»

«Кощею под стать».

«Ты его знаешь?»

«ДА. — Отрада стёрла большие буквы и дописала поверх: — Только он пропал давно».

И Василиса, торжествуя в душе, размашисто начертила на песке:

«ОН ЗДЕСЬ!»

В полной мере насладиться ошарашенным видом Отрады (на лице воительницы соседствовали неверие и надежда) она не успела.

Невидимый гулкий колокол бахнул так, что уши заложило, в небе над шпилем Невестиной башни расцвёл искристый фейерверк, с внешней и внутренней стены взмыли в воздух десятки огненных шаров, и голос Кощея, многократно усиленный заклятием, прогремел на весь замок:

— Слушайте все: навий наследник родился!!!