К Алатане Василису не пустили, как она ни просилась. На её вопли у решётки явилась Маржана собственной персоной. Глянула свысока и молвила:

— Не твоего это ума дело. Кощей велел никого к матери своего сына не пускать. Недоброжелателей у него много, знаешь ли. Так что знахарка ты там или нет, а у нас тут получше тебя знахари найдутся. Из числа тех, кому князь доверяет.

И это, конечно, было справедливо, но всё равно обидно.

А Маржана, глядя на её погрустневшее лицо, хмыкнула:

— Прибереги свои травки, ведьма. Скоро они тебе для другого понадобятся, — и, облизнув губы раздвоенным языком, прошептала что-то на навьем.

Змеиная решётка отомкнулась. Из теней появились ещё две зубастые мары — вот просто возникли из ниоткуда, — зашипели на Василису, отодвинув её с дороги, а потом подхватили под белы рученьки Марьяну с Отрадой и куда-то увели. Марьяна пыталась упираться, а воительница — нет. Сказала только:

— Руки убрали! — и пошла сама с высоко поднятой головой.

— Постойте! — крикнула Василиса им вслед. — Куда вы их ведёте?

Она хотела было шагнуть вперёд, но решётка захлопнулась прямо перед её носом, и чугунные змеи пришли в движение, угрожающе подняв головы. Мол, дальше ни-ни.

Маржана обернулась через плечо и нехотя пояснила:

— Не ори. Вернутся они. Их немножечко проучат — и отпустят. Так Кощей повелел. А ты пока готовь свои снадобья, готовь…

Мара не обманула — обеих пленниц вернули через пару часов. Продрогших и босых, в одних рубахах и с окровавленными спинами. По тридцать плетей Кощей каждой выписал на снегу да на морозе.

Пока Анисья растирала им замёрзшие ступни и ладони, Василиса срезала испорченные рубахи, наделала бинтов и окунула их в заранее приготовленный заживляющий настой — вот и пригодились травки из всесезонного сада.

Марьяна охала и вздыхала, а Отрада Гордеевна не проронила ни звука, только зубами поскрипывала от боли.

Злыдница Маруська заламывала руки и беззвучно плакала — слёз у неё не было, мёртвая ведь. Но горе её было человеческим, неподдельным. Василиса, посмотрев на это, сперва вручила Маруське бинты, чтобы та тоже поучаствовала. Но у злыдницы тряслись руки, и полосы получались кривенькие, мохристые.

Василиса её ругать не стала, просто отобрала полотно и зашептала в заскорузлое, покрытое волосами ухо (чтобы, значит, змейки-кощейки не услышали):

— Знаешь, Марусь, лучше ты вот что сделай: иди в замок, потолкайся там на кухне, послушай, что прислуга говорит. Какие новости слышно?

— Эт мы могём, — уродливое лицо злыдницы просияло. — Мигом обернусь, госпожа.

— Кстати, а вы-то как через решётку ходите? — Василиса сомневалась, что найдёт лазейку, но мало ли?

Увы, бестолковая Маруська пожала острыми плечиками. Мол, сама не понимаю, ходим и всё тут.

Пришлось проследить, как злыдница минует змеиную решётку. Той даже ничего говорить не пришлось — железные твари просто глянули ей в лицо и расступились, открывая прореху в сплетении прутьев, в которую злыдница проползла на карачках — ну чисто как в кошачий лаз. Что ж, значит, не судьба пройти её путём.

Вздохнув, Василиса вернулась к подругам. Закончив с примочками, она напоила обеих успокаивающим отваром, чтобы Марьяна с Отрадой смогли заснуть. Сон, как известно, — лучшее лекарство.

Только когда они смежили веки, Василиса позволила себе опуститься в кресло. Анисья заварила ей чай.

— Вот видишь, я же говорила, — она скорбно поджала губы. — Ничего не забывает Кощей. И ничегошеньки от него не скроешь.

— Да я уж поняла… — разговаривать Василисе не хотелось.

Она вскинулась, когда к ним на женскую половину снова заявились мары, — испугалась, что те опять пришли за провинившимися. Но никого защищать не понадобилось. Те начали собирать и выносить вещи из покоев Алатаны.

— Переселяют её, вишь! — нахмурившись, вздохнула Анисья. — Родила князю сына, теперь, стало быть, княгиней будет. А к высокому статусу новые покои положены. Ох, чую, что-то изменится… Раньше-то мы все тут в одинаковых правах были, а что теперь?..

— Надеюсь, что ты права, — Василиса помассировала виски. — Я, признаться, подумала о худшем.

— Что же может быть хуже? — Анисья нервно потеребила кончик рыжей косы.

— Ну… что, например, Алатана умерла в родах, и поэтому её вещи собирают. А вдруг Кощеевы знахарки пожертвовали её жизнью, чтобы спасти ребёнка? С них ведь станется.

— Ох… да, пожалуй.

Анисья некоторое время помолчала, пожевала губу и потом вдруг ляпнула невпопад:

— А гребешок-то ты мне обещанный когда дашь?

Вот же неугомонная! Тут такие дела творятся, а ей, понимаешь, волшебный гребень подавай, косы чесать.

— Сейчас принесу.

Василиса пошла в комнату Марьяны, остановилась у постели, поправила одеяло, прогнала с подушки змеек-кощеек, прислушалась к дыханию — подруга вздрагивала и всхлипывала во сне, щёки горели лихорадочным румянцем. Кажется, у неё начинался жар.

Кукла, ставшая причиной раздора, валялась на полу. Василиса подняла её и усадила в изголовье кровати. Эх, вот ведь как можно вляпаться — из-за одного неосторожного слова…

Конечно, она и раньше понимала, что им тут не в игры играть предстоит. Но сейчас впервые задумалась: а по зубам ли им этот пирожок? Не оказался ли он железным хлебом из сказки? Не откусили ли они больше, чем могут проглотить? Но чего уж там, теперь поздно плакать. Да и выбора особо не было… Вернее, был, но ещё до того, как Василиса вышла в поле ветер закликать. И сердце опять сжалось от боли и горечи: это ведь всё из-за неё случилось.

Она тряхнула головой, прогоняя непрошеные мысли, подхватила гребень и быстрым шагом вернулась к Анисье:

— Вот, держи!

— Ой, спасибо! Удружила так удружила, — та вскочила, прижав подарок к груди. — Ты это… звиняй, но я — к зеркалу. Аж руки зудят, как хочется причесаться. Но ты зови, ежели понадоблюсь, ладушки?

Конечно, в этот вечер Василиса её звать не стала. Сама приготовила зелье от жара, сама напоила болезных и сама же выслушала вернувшуюся Маруську.

— Госпожа Алатана жива-живёхонька, — начала та с порога, и у Василисы отлегло от сердца. Она была рада, что дурные предчувствия не оправдались.

— А рёбенок?

— Тоже живой. Хорошенький такой мальчик. Все говорят — богатырь вырастет. Большой такой. Оттого и роды долгими были. Но теперь всё будет хорошо. — Кривозубая улыбка злыдницы стала ещё шире. — Князь ему имя дал. Сказал, Лютомилом будет. Госпожа Алатана подивилась, мол, мы ж навьи люди, а имя какое-то почти что дивье. А князь кулаком по столу стукнул, мол, я так хочу. Скоро захватим Дивь, и будет Лютомил там править.

— Куда ж ему править, когда он ещё пелёнки пачкает? — усмехнулась Василиса.

Маруська пожала плечами. Такие вопросы её совершенно не заботили.

— Кстати, а что-нибудь о дивьем посланнике слышно? — она на всякий случай понизила голос до шёпота.

Злыдница мотнула головой.

— Не-а. Все знают, что приехал. И всё.

— Ладно, иди, — Василиса устало махнула рукой.

Но Маруська не ушла, только потупилась, переминаясь с ноги на ногу.

— А сударыня Дарина… как она?

— Всё будет хорошо, — Василиса нашла в себе силы улыбнуться.

— А мне можно с ней посидеть?

Вот же пристала как банный лист, а!

— Ну посиди, — нехотя разрешила Василиса. — Вот тебе миска и платок. Будешь лоб ей протирать, чтобы жар спал.

На самом деле ей было немного завидно. Вот у Марьяны даже в Нави появилось преданное ей существо. А у Василисы по-прежнему никого… Ну почему жизнь так к ней несправедлива⁈

Она тщетно пыталась заснуть этой ночью: в голову лезли невесёлые мысли одна другой хуже. Так Василиса промаялась до самого рассвета, а едва небо начало светлеть, вышла прогуляться, закутавшись в меховой плащ.

Этим утром в воздухе будто бы запахло весной. То ли небо стало выше, то ли птицы чирикали веселее, то ли ветер переменился. Далеко за стеной, там, у леса, на земле показались небольшие проталины, а снег просел и кое-где даже покрылся коркой.

— Пришла всё-таки? — она вздрогнула, услышав голос Ардана.

Признаться, Василиса и думать о нём забыла. Ой, как неловко вышло-то! Получалось, она почти что на свидание явилась…

Убегать она не стала, чтобы не выглядеть ещё глупее.

— Говорят, тебя поздравить можно? — она вцепилась пальцами в шероховатый край стены.

— Можно, поздравляй, — с великодушной улыбкой разрешил Ардан. Глаза его смеялись.

— Ну, с племянником. Пусть растёт здоровеньким, — Василиса оторвала листок плюща, увивавшего стену, и размяла его в пальцах.

— Ха! А я думал, ты меня с новой должностью пришла поздравить. Князь меня наместником сделал, пока Лютомил не подрастёт. Буду со всей Диви дань собирать, когда сговоримся.

Ну конечно, для такого человека собственный успех был куда важнее, чем ребёнок сестры.

— А родилась бы девчонка, век не видать бы тебе Кощеевой милости, — фыркнула Василиса.

Улыбаться Ардан не перестал, но его глаза больше не смеялись. Видать, задели его эти слова.

— А ты, как я погляжу, вовсе не глупа. Прости, что тогда посмеялся над тобой при всех.

Но Василисе совсем не хотелось его прощать.

— Кстати, а что по поводу твоего наместничества думает этот… Весьмир?

Теперь и улыбка Ардана пропала. Красивое лицо стало мрачным, советник неохотно процедил сквозь сжатые зубы:

— Разумеется, он не рад. Да и чёрт бы с ним. Мы разве сюда о политике пришли беседовать?

— А о чём ещё? — Василиса дёрнула плечом. — Ты — советник моего мужа. Я — верная жена. Конечно, меня интересует процветание Нави. Так что там с данью?

— Э-э-э… Пока не договорились, — в голосе Ардана сквозило неприкрытое удивление. — Знаешь, я никогда прежде не встречал женщин, которые интересовались бы политикой.

— Что, даже свою сестру?

— Алатане больше по нраву покои княгини, шелка да яства. — Ардан тоже сорвал листок плюща — и оставил свою руку слишком близко от Василисиной. Теперь они почти соприкасались мизинцами. — Слыхал, ты тоже туда метила. Горько, небось, обманываться в своих ожиданиях?

— Да уж, пожалуй, не горше, чем тебе, — она спрятала руки в муфту.

— О чём это ты, красавица? — не понял Ардан. Ну или сделал вид, что не понял. Что ж, пришлось ему объяснить:

— Ты-то думал, Кощей очередных дурочек привёз, которым достаточно пары добрых слов от пригожего парня, чтобы сердце затрепетало. А вот нет, никто за тобой хвостиком бегать не будет, даже не надейся. Знаю я тайну твою — чем ты тут занимаешься и зачем.

Василиса думала, что советник отпираться начнёт — мол, я не я, кобыла не моя, жён чужих не соблазнял, просто мимо проходил. Но тот, выбросив измочаленный листок плюща, грозно навис над ней, заставив прижаться к холодной стене:

— Не тебе со мной тягаться, Василиса. Не успела ты вознестись — сестра моя над тобой верх одержала. Но обещаю — коль станешь интриговать против нас, падать больно будет, — Ардан схватил её за горло, приподнял, и Василиса беспомощно забила ногами в воздухе. Плащ соскользнул с её плеч, дыхание перехватило, крик вырвался хрипом. Того и гляди перекинет её этот верзила через стену, и поминай как звали.

— Ты здесь никто, — прошипел Ардан, склоняясь прямо к её лицу, — и твоим словам князь не поверит.

Муфта упала вниз и осталась лежать на камнях, будто сбитая в полёте птица. Василиса, задыхаясь, беспомощно шарила руками по каменной кладке, пытаясь хоть за что-нибудь ухватиться, чтобы обрести опору. Пальцы нащупали что-то скользкое и чешуйчатое. Ох, змейка-кощейка, что ли? Хотелось верить, что они хотя бы не ядовитые…

Василиса схватила змею прямо под головой (не метила, просто повезло) и сунула прямо в лицо злодею.

— Зато им поверит!

Ардан в ужасе отшатнулся, выдав целую тираду на навьем — явно нелестную. Василиса выставила змею перед собой (та извивалась всем своим чёрным в зелёную полоску телом, силясь освободиться), второй рукой оправила задравшиеся полы накидок. Ха! Похоже, тварюка ей попалась и впрямь ядовитая: советник к ней теперь даже приблизиться боялся. Лишь зло выплюнул издали:

— Захочу — попрошу Кощея, и он мне тебя подарит!

— Как же, держи карман шире! — Василиса показала ему фигу. — У него и снега зимой не допросишься. Да будь я ему как жена трижды не нужна, он бы делиться не стал.

Она была не совсем уверена в своей правоте: а ну как князь делает ближайшим соратникам такие дары? Но, кажется, слова всё-таки попали в цель.

Ардан фыркнул, процедил сквозь зубы:

— Может, не глупая ты, но уж точно безрассудная. Берегись, Василиса, — и ушёл.

Ох, похоже, она нажила себе сегодня могущественного врага…

Василиса вздохнула, спустилась в сад и с величайшей осторожностью отбросила в траву чёрно-зелёную кощейку.

— Прости меня, змеечка. Не держи зла… И спасибо, что помогла!

Та, ничего не ответив, поспешно скрылась в кустах. Наверняка помчалась Кощею докладывать, эх…

Одолеваемая невесёлыми мыслями, Василиса вошла из сада в покои, как вдруг почувствовала из общей залы запах пирогов. Настоящих, представляете? Не того хлеба, похожего на подошву, который стряпали в Нави, а сдобного, пышного — такой Марьяна пекла, когда они ещё в Дивнозёрье жили. Только вот откуда бы взяться такому богатству, коли пшеница в суровом навьем краю еле-еле вызревает? Да и Марьяна со вчерашнего дня вряд ли вставала с постели…

Влекомая любопытством, она пошла прямо на запах и ещё больше удивилась, когда услышала мелодичный звук пастушьей окарины.

В общей зале прямо на столе сидела, поджав под себя одну ногу, какая-то нахальная босоногая девица и дудела в свою дуду. Рядом с ней стояло блюдо с пирогами — это они так ароматно пахли на всю округу. Под столом на подушечке для ног сладко посапывала злыдница Маруська. Василиса удивилась — злыдницам ведь не нужно спать! Но тут её взгляд упал на фонтанчик с яблоками, где любили гнездиться кощейки, — и увиденное потрясло её больше, чем дремлющая Маруська. Все змеи тоже спали!

— Эй, ты кто такая? — ахнула Василиса, придирчиво рассматривая девицу.

Может, Кощей себе новую жену присмотрел? Нет, слишком уж просто одета — на нищую пастушку князь вряд ли обратил бы свой благосклонный взор. Может, служанка? Но зачем нанимать живую девицу, когда есть сколько угодно мёртвых да верных?

Девица моргнула болотно-зелёными глазищами, отняв окарину от губ, прошептала:

— Елькина подружка я. Пришла её из плена выручить, — и тут же продолжила играть.

— Это чтобы змейки нас не слышали? — догадалась Василиса, и незнакомка кивнула.

Да, эта Елькина подруга, пожалуй, была из дивьих. Вон, из-под платка пшеничная чёлка пробивается, а с другой стороны, где тряпка сбилась, ухо торчит острое. А лицо всё в веснушках сплошь. Складное даже, только слегка грубоватое.

— Неудобно, наверное, одновременно играть и говорить?

Веснушчатая девица снова кивнула, не отрываясь от окарины, и только глазами на пирожки стрельнула: мол, угощайся. Нет уж, спасибочки! Василиса решила, что ни крошки в рот не возьмёт, пока во всём не разберётся.

— Так дай свою свистульку Маруське, пущай она играет. А уши ей воском залепим, чтобы не засыпала.

Девица от такого предложения аж поперхнулась. Пока она пыталась откашляться, змейки зашевелились. Ишь чуткие какие — вмиг просыпаются.

— Играй! — прикрикнула на неё Василиса, хлопнув между лопаток.

Как ни странно, это помогло. Найти воск и слепить затычки было делом пары мгновений. Василиса растолкала сонную Маруську и, пока та клевала носом и тёрла круглые — навыкате — глаза, быстро разъяснила задание:

— Играй, пока я не скажу перестать. Ясно?

Получив утвердительный кивок, она быстро запихала воск в волосатые уши злыдницы, отобрала у Елькиной подруги окарину и сунула Маруське в когтистые лапы.

Та, недолго думая, принялась дуть со всей мочи, беспорядочно зажимая отверстия. Нет, было даже не противно, но у дивьей девицы, конечно, складнее получалось.

— Ну ты даёшь! — шёпотом восхитилась незнакомка, хлопая в ладоши. — Злыдницу приручила. А все говорят, мол, они глупые, как пробки, и подчиняются только некроманту, который их поднял.

— Некро… кому?

— Ну, чародею, со смертью договорившемуся. В нашем случае — Кощею.

Маруська так старалась, что за периодическими взвизгами свистульки шёпот дивьей девицы было плохо слышно, поэтому Василисе приходилось изрядно напрягать слух.

— Вообще, это не я Злыдницу приручила, а моя сестра, — она шмыгнула носом.

Признаваться не хотелось, но чужую похвалу получать — невелика честь.

— Выходит, сестра твоя — чародейка? — прищурилась девица.

— Нет, просто сердце у неё доброе.

— А у тебя?

Василиса не понимала, к чему эти странные расспросы, поэтому просто пожала плечами:

— А у меня самое обычное.

— Знаешь, мало кто такое про себя скажет… — И чего она всё шепчет да шепчет? Кто их подслушает, коли все спят?

Василисе вдруг показалось, что девица эта старше, чем хочет показаться. Вроде как коза-дереза мелкая, а общается как-то… будто с высоты опыта.

— А ты сама-то какая? Добрая али злая? — не выдержала она.

Елькина подружка взяла с блюда пирожок и, надкусив, призадумалась.

— Я — разная. И добрые дела делала, и худые. Но сейчас вот Кощею собираюсь нос утереть — стало быть, добрая. Если, конечно, считать Кощея злым.

— Бр-р-р, что-то я запуталась, — Василиса помотала головой. — Кощей, конечно, злой. Вон скольких девок украл. И воюет постоянно. Куча людей из-за него погибла.

Девица спустила ноги под стол и принялась болтать ими, рассуждая:

— А представь себе: вдруг кто-то Кощея любит? Вот такого, как есть, — лживого, гадкого. Нам с тобой он хуже горькой редьки, а кому-то — медовый леденец. Не бывает единственной истины в мире.

— Это ты что ж, Кощея оправдываешь? — возмутилась Василиса, уперев руки в бока.

— Божечки упаси! — девица вскочила. — Говорю же, я Елицу спасти пришла. Где она?

— Да, говорят, в Невестиной башне. — Незнакомка непонимающе захлопала глазами, и Василиса поспешила пояснить: — Знаешь, я сама тут новенькая — за что купила, за то и продаю, но слыхала, будто бы туда Кощей неугодных жён ссылает. Тех, кто провинился чем-то, но ещё может ему пригодиться. А Елица сбежать пыталась. Вроде как с парнем своим. А ещё она под сердцем дитя носит Кощеево. Ежели сын родится, сохранят ей жизнь, а ежели дочь, то не сносить ей головы.

— Так, значит, надо мне поспешить, — дивья девица помрачнела и бросила на Невестин шпиль полный тревоги взгляд. — Ох, опоздала, выходит, помощь. Как бы теперь совсем не опоздать…

— Как тебе вообще удалось сюда попасть?

Пироги пахли так, что у Василисы текли слюнки, но она всё не решалась попробовать угощение. Её терзали смутные предчувствия насчёт этой странной девицы: слишком уж она темнила, явно многое недоговаривала. С другой стороны, ей тоже не было никакого резона доверять первой встречной. Так они и ходили вокруг да около, как две лисицы, принюхивались друг к другу.

— Да вишь, вот служанкой прикинулась. Злыдницу в коридоре споймала, по голове тюк — вот и одёжа. А пироги у меня с собой были — на дорожку, значит.

— И что, решётка тебя пропустила?

— Ну не сразу, — незнакомка замялась. — Пришлось немного покумекать. Вон на свистульке поиграла — усыпила змеюк. А замок там плёвый.

У Василисы загорелись глаза и сердце забилось часто-часто.

— Хочешь сказать, любая из нас выйти может, если на твоей свистульке поиграть? А ты не… — она замялась. Было как-то неловко просить незнакомую девицу вот так взять и одолжить волшебную вещицу. Она ей наверняка самой нужна.

— Подарить не могу, — улыбнулась Елькина подружка. — А вот вторую такую же вылепить попробую, ежели хочешь. Только не обольщайся: не пропустит тебя заслон. Я-то Кощею никто и звать никак, а ты — жена.

— Пф, да какая я ему жена, — отмахнулась Василиса. — Он меня не целовал даже ни разу.

— Врёшь, — не поверила девица.

— А вот и не вру! Не успел! Сестру мою на свадьбе чмокнул, а меня — нет.

— Ты, как я вижу, не расстроилась? — Ох как Василисе этот насмешливый прищур не понравился.

— Зачем злорадничаешь? — она насупилась. — Нешто есть те, кто сюда по своей воле бы пошёл?

— Всякие девки бывают, — незнакомка озадаченно почесала кончик уха. — Женская душа — потёмки. Ладно, может, ты и не из таких. Но мне говорили, будто бы ты сама пошла, в княгини набивалась. Тоже, скажешь, неправда?

Тут уж настал черёд Василисы каяться, опустив очи долу.

— Правда. Сестру я спасти хотела. Думала, вместо неё меня Кощей заберёт.

— А он взял обеих. Это так на него похоже, — веснушчатая девица сама взяла пирожок и сунула ей в руки. — Да бери ты, не стесняйся. Не собираюсь я никого травить.

Тут уж Василиса не выдержала, схватила угощение обеими руками, с наслаждением вгрызлась в мягкое тесто. Ух ты! С капустой! Самая вкуснотища!

— Слуфай, — она продолжила говорить, толком не прожевав, — а ефли ты Елифу прифла спафать, может, я тебе помогу? И сбежим фсе фместе?

— И чем же ты мне можешь помочь? Кстати, как твоё имя?

— Василиса я, — она сглотнула и зачастила: — Я-то думала, что всё иначе будет: уболтаю я Кощея, узнаю, где его смерть спрятана, убьём мы его вместе с Марьянкой — и дёру! Героинями домой вернёмся. И не будет этот супостат больше в Дивнозёрье шастать да девчонок воровать-неволить. Вот чёрт! И как же это я про Марьянку сболтнула? Вот дура глупая! Мне ж её Даринушкой называть надо. Как сестру. Но на самом деле не сестра она мне, а работница батюшкина. А облик сестрин приняла, чтобы Даринку от постылой участи избавить. А ещё я Ванюшку сонным зельем опоила. Это жених Даринкин, муж почти что. Я ж, дура, в него влюблена была…

Вместе со словами, которые Василиса не в силах была сдержать, из глаз лились слёзы — и, пока она пирожок не доела, не смогла остановиться. Выложила всё как на духу и наконец-то выплакалась вволю.

Елькина подруга обняла её за плечи и утешающе погладила по голове:

— Ну-ну, тише, тише. Теперь точно знаю, что ты не врёшь. Жалко мне тебя, хорошая ты. Так что окарину я тебе сделаю. И помощь приму. В ответ тоже чем смогу — помогу, обещаю.

И так тепло ей стало от этого шёпота, что Василиса хоть и изрядно гневалась на эту наглую девицу за непрошеное колдовство, но ругаться не стала — вместо этого ткнулась лбом в плечо как слепой котёнок.

Так и застала их Отрада Гордеевна — и кашлянула в кулак, привлекая внимание.

Василиса как её увидела — напустилась:

— Что же это ты встала? А ну-ка возвращайся в постель немедленно! Ежели надо чего, так и скажи, я принесу. А то откроются раны — что тогда?

Но Отрада, улыбаясь, покачала головой:

— Я в порядке. Негоже воительнице на ложе прохлаждаться, когда надобно старого друга встретить. Ты ведь за мной пришёл, Весьмир?

Василиса на всякий случай огляделась — может, пока она тут рыдала, в покои кто-то ещё пробрался? Но нет, никого, кроме них трех, не было.

А девица (ох, девица ли?) сорвала с головы окончательно сбившийся платок и уже не шёпотом, а низким мужским голосом пробасила:

— От тебя, Отрада, ну нигде не скроешься. Не за тобой пришёл — не ведал, что жива ты. Думали — сгинула ты в битве с Кощеем. Ох, задали же вы мне задачку, девоньки…

Морок рассеялся, и теперь Василиса ведать не ведала: как же она могла так оконфузиться и дивьего парня за служанку принять? Ох уж эти чародеи!

Покраснев, она отстранилась — ещё не хватало так вот в обнимочку и дальше стоять. Весьмир и Отрада рассмеялись, по-дружески, беззлобно. Василиса хмурилась-хмурилась, но не выдержала и всё-таки заулыбалась в ответ.

И только очень серьёзная злыдница Маруська, прикрыв выпученные очи, самозабвенно продолжала наяривать на маленькой глиняной свистульке.