С самого утра у Лиса с матерью состоялся тяжёлый разговор. Узнав о смерти Марьяны, та потеряла дар речи и аж побагровела, привалившись к стене. Лис испугался, что её сейчас удар хватит, но пронесло…

Он усадил мать в кресло, принёс ей воды и потом ещё долго обмахивал полотенцем, чтобы болезненный румянец сошёл со скул. А Василиса, едва к ней вернулся дар речи, напустилась на него с обвинениями. Нельзя сказать, что несправедливыми. Лис слушал-слушал, какой он такой-сякой и разэтакий, пока вконец не озлился. Взял за плечи мать, тряхнул её хорошенько и зашептал на ухо:

— А теперь ты меня послушай! Ни чарами, ни молитвами нельзя вернуть человеку разум и не возвращать память. Ни так, ни этак — не жизнь это. Ты хочешь мучить Марьяну лишь потому, что не готова её потерять? Тогда не подруга ты ей, а шелуха просяная!

— И ты говоришь мне это после того, как убил её? — Василиса шипела в ответ почище разъярённой кошки.

— Её убил Кощей, — втолковывал Лис матери, как дитю малому, неразумному. — Оставил одну лишь видимость жизни, чтобы сделать её заложницей. Чтобы тобой вертеть, как ему хочется, а ты и слова поперёк пикнуть не смела. Неужели не ясно?

Василиса, от души размахнувшись, отвесила Лису пощёчину. Перед глазами всколыхнулось алое марево, но он нашёл в себе силы унять гнев.

— Можешь ударить меня ещё, если тебе от этого станет легче, — присев на корточки, он придвинулся ближе. — Давай, бей. Вот так будет удобнее.

— Ты… — Василиса снова замахнулась и… опустила руку. Её душили рыдания. Пришлось Лису обнять мать, и прижать к груди крепко-крепко, и баюкать, как младенчика, чтобы та не вздумала кричать, бушевать и кидаться чем ни попадя.

— Тс-с-с… знаю-знаю. Я плохой. Негодяй. Как меня только земля носит? Отпустил её, позволил уйти туда, куда ей хотелось, — домой. Она не будет ничего помнить и сможет быть счастлива, если повезёт. Есть же у призраков какое-то своё счастье? Просто её не будет рядом с тобой. Другим и такого утешения не перепало: их родные ушли навеки.

— И что мне теперь делать? — Василиса сдавленно всхлипнула.

— Отпустить, — Лис сказал это очень тихо, но мать прочитала по губам и сникла. Глаза, горевшие яростью, потухли, став совсем блёклыми. Ох, может, лучше было бы ей злиться. Но чужую боль не возьмёшь себе всю, как ни старайся.

— Наверное, ты прав, — молвила Василиса бесцветным голосом. — Что ж, больше меня здесь ничего не держит. Ты этого добивался?

Лис кивнул.

— Тогда доделай то, что начал. А меня, прошу, оставь покамест в покое. Я… — она сглотнула. — Не виню тебя. Просто никого сейчас не хочу видеть.

— Мам, только не забудь, что сегодня вечером будет праздник в нашу честь. Мы должны прийти туда весёлыми, иначе отец будет гневаться, — Лис вздохнул; не дождавшись ответа, встал и побрёл к выходу.

В конце концов, каждому бывает нужно поплакать в одиночестве, чтобы хоть немного горя со слезами прочь вышло.

Сам Лис весь день старался сохранить хотя бы видимость спокойствия, но куда там! Не каждый же день твоя судьба решается… Он уже трижды проверил, не сдуло ли ветром вывешенный на окне башни платок — знак для Весьмира и богатыря.

Кусочек белой шёлковой ткани, который он сам закрепил на карнизе, был там, где ему положено, и неистово колыхался на ветру, словно маленькое знамя их будущей свободы, но сердце всё равно сжималось от необлекаемой в слова тревоги.

В замке вовсю готовились к празднику. Судя по головокружительным запахам с кухни, в печи уже зрели черничные пироги — их Лис любил больше всех прочих. Злыдницы начищали полы и выметали из углов паутину, а две деловитые упырицы спешно доукрашали платье для княгини Василисы — изумрудными бусинами по золотой парче. Самому Лису ещё накануне доставили наряд — точь-в-точь как у самого Кощея: из чёрного бархата, только вышитый не серебряной, а золотой нитью. Со змеями, конечно, проклятущими. Да и пёс с ними: всё равно долго носить не придётся.

Парадная туника ладно сидела по фигуре, но облегала так, что гребень, рушник и дудочка за пазуху никак не помещались. Пришлось, таясь и озираясь, прикопать их в саду под сливой. Впрочем, оно даже к лучшему: теперь, если кто и наткнётся на диковинки, пускай ищет вора до скончания веков — ключ-то Лис ещё на рассвете Маржане успел вернуть. О том, что за пропажу могут спросить с крайнего — то есть с мары, — он предпочитал не думать.

Их с матерью покои теперь находились рядом, и они могли бы гулять вместе на одной веранде, если бы захотели. В погожий день занавеси были раздёрнуты, и Лис, усевшись на балюстраду верхом, легко мог наблюдать, чем там занята Василиса.

Мать уже перестала плакать и теперь сидела вся как на иголках: то грызла печенье — одно за другим, без счёта, — то хваталась за вышивание, то пыталась читать книгу, но Лис видел, что глаза её напрочь затуманены, а страницы она даже для виду забывает переворачивать.

Василиса так глубоко задумалась, что не сразу услышала стук в дверь. Пришлось Лису окликнуть её, мол, открой. А тут уже и гостья подоспела: сама вошла, отворив незапертую дверь.

— Анися!

— Василисушка!

Взвизгнув, как малолетние девчонки, они бросились друг другу в объятия. Лис, конечно, остался на веранде — ему ведь велели не лезть.

Он поразился, насколько точно мать описывала Анисью: та и впрямь была похожа на огонёк: рыжая, как осенняя листва, низенькая, но ладная и румяная, как наливное яблочко. От Лиса не укрылось, что подруга матери носит под сердцем дитя. Однако! Похоже, уже в скором времени стоило ожидать появления на свет братика или сестрички.

Он вздохнул: жаль, этого ребёнка в Нави ничего хорошего не ждало…

— Как же ты похорошела, — Василиса взяла подругу за плечи, повертела так и сяк. — Что, пожаловал-таки Кощей тебе молодильное яблоко?

— Ага! По правде говоря, я его выпросила. Как говорится, взяла измором, — Анисья рассмеялась и погладила свой округлившийся живот. — А теперь вот, видишь, чем ещё боженька наградил?

— Не боишься? — охнула Василиса, только сейчас заметив, что подруга-то в положении.

— А ты как думаешь? — Анисья шмыгнула носом. — Ой, а можно я твоё печенье доем? Я из-за всего этого страсть какая прожорливая стала: всё время что-нибудь жую.

— Конечно, — Василиса вернулась за стол и придвинула к подруге вазочку. — Угощайся.

Анисья набросилась на печенье, словно в последний раз ела ещё в том месяце, а сама промеж делом продолжила говорить:

— Дык вот, я старшей женой сделалась, представляешь? Ну, если княгиню не брать в расчёт. А из всех, кто сейчас на женской половине проживает, — я самая старая, — она фыркнула так, что изо рта посыпались крошки. Уж чего-чего, а манер возраст ей точно не прибавил.

— И сколько у тебя нынче подопечных? — Василиса налила чаю себе и гостье.

— Ой, полным-полна коробушка: три дивьих девицы, на войне в полон взятые, и одна навья, а из наших, слава Богу, никого. Ну, я, понятное дело, им тут всё показала-рассказала. Говорю: только с детишками, смотрите, не торопитесь. Травки там пейте, чтобы ни-ни. А то народится девчоночка — разгневается Кощей. И, вишь ты, сама опростоволосилась.

Анисья, конечно, храбрилась, но глаза у неё были на мокром месте, и Василиса бросилась её утешать:

— Ну что ты! А вдруг у тебя мальчишка будет? Коли у меня получилось, значит, проклятие, наложенное на Кощея тем чародеем, развеялось, разве не так?

— На то и уповаем, — Анисья, поёжившись, поправила сползшую с плеча шаль. — Да только надежды мало. Все бабкины методы перепробовала, какие знала, и ни один мне сынишку не сулит. Так что, Василисушка, недолго твоей башне пустовать осталось. Ты в хоромы, я — в острог. Так уж переменчива жизнь…

— Что ты такое говоришь? Помнится мне, Кощей прежде только за проступки в башню отправлял, а ты ведь не сделала ничего дурного? — Василиса погладила её по руке, и гостья, будучи больше не в силах сдерживать слёзы, зарыдала — горько, с подвываниями:

— Так то ра-а-аньше! А из-за Алата-а-аны этой безмозглой теперь другие поря-а-адки. Так я и знала-а-а-а! Как чуяла-а-а, что хлебнём мы с ней горюшка-а-а! Никому больше Кощей не вери-и-ит…

Она принялась вытирать лицо шалью, и Василиса, сунув ей свой платок, выпалила:

— Знаю, как избыть твою печаль, Анисьюшка. Ты мне помогала, теперь, стало быть, моя очередь. Бежим вместе с нами! Спрячемся от Кощея, а там не важно: дочь ли, сын ли народится — воспитаем с божьей помощью.

Лис, заслышав эти слова, ахнул и тут же зажал себе рот обеими руками. Нет, ну кто её за язык тянул, а? Им же баба на сносях в пути только обузой будет. Он понадеялся, что Анисья откажется, но не тут-то было. Её ясные глаза загорелись надеждой:

— А можно? Ой, что я говорю! Раз ты предлагаешь, значит, можно. Какая же ты смелая, Василисушка. И как ты только решилась — после всего, что было⁈ Да коли б меня княгиней сделали, я бы уже, наверное, и не рыпалась. А ну как попадёмся?

— Не сглазь! — Василиса опасливо постучала по дереву, и Анисья запричитала:

— Всё, молчу, молчу! Нема, как плотва.

Её бросило в жар — не нужная более шаль отлетела в сторону. Подруги подсели ближе друг к дружке и зашептались — увы, Лис перестал слышать, что они говорят, а вмешиваться не посмел. Видать, судьбою им так было назначено: не Марьяну, так Анисью за собой тащить. Не умеет мать об одной себе думать. Значит, придётся запрячь на одну лошадь больше — в Кощеевых конюшнях добрых скакунов на всех хватит!

Он заранее подготовил пятерых золотогривых кобылиц — из тех, что мчат быстрее ветра, — а всех прочих стреножил, чтобы задержать погоню. В том, что она будет, Лис ни чуточки не сомневался.

За всеми этими заботами он пропустил начало праздника и заявился в пиршественную залу последним: пришлось ведь ещё сбегать переодеться да не забыть напялить венец — отцовский подарок.

Стоило ему появиться, как все сразу оживились. Люди вставали, рукоплескали, выкрикивая здравницы. Кто-то даже осмелился хлопнуть его по плечу, но Лис скинул руку наглеца. Обиднее всего было, что этот болван попал ладонью прямо по вчерашней ране, и Лису едва хватило выдержки, чтобы не взвыть от боли.

— Венец тебе к лицу, — улыбнулся Кощей, указывая сыну на место подле себя — туда, где обычно сидел Лютомил. Лису казалось, что даже от кожаной обивки кресла он чувствовал ненавистный можжевеловый запах.

— Благодарю, отец, — поклонившись, он сел и взял столовые приборы. Перед дальней дорогой стоило хорошенько подкрепиться.

Василиса, разодетая в дорогие шелка и парчу, накрыла его руку своей и прошептала:

— Где ты был? Я чуть с ума не сошла…

— На конюшне, — Лис отломил себе побольше хлеба. Что в рот не влезет, потом в котомку пойдёт. — Лошадушек нам подготовил.

— Я не успела тебе сказать, — мать опустила глаза, — не четверо нас будет, а пятеро.

— Знаю, — он потянулся за мясом. Эх, жаль, не вяленое, много про запас не возьмёшь. — Слышал вашу беседу с Анисьей. Кстати, где она?

Перед Василисой стояла тарелка, полная всякой снеди, но матери, похоже, кусок в горло не шёл.

— У себя. Куда ей на пир-то? Она Кощею на глаза показываться боится, чтобы тот лишний раз о ней не вспомнил. После наступления темноты будет ждать нас в условленном месте.

— Ладно, — Лис потянулся за вином, и Василиса одарила его неодобрительным взглядом.

— Хмельного много не пей. А не то, гляди, — разомлеешь с непривычки.

— Сам знаю, не маленький, — буркнул он и налил себе ровно половину чаши, а потом уже до краёв плеснул обычной воды.

— Хочу выпить за моего единственного наследника, мою надёжу и опору, — возвестил Кощей, улыбаясь до ушей. Его гримаса казалась хищной, будто оскал черепа.

Злыдни похватались за гусли и свирели. Самый тощий из них затянул здравницу — неожиданно басом. Лис поморщился: голос у певца был, конечно, громким, а вот слуха не завезли. Но живых музыкантов отец не признавал: говорил, мол, кормить их надобно да златом одаривать, а злыдни костям да объедкам с княжеского стола будут вполне рады. При всех своих несметных богатствах Кощей отличался удивительной прижимистостью. Порой даже подарки назад забирал. Вот и сейчас — стукнул пустой чашей об стол да и выдал:

— Знаешь что, сын, отдай-ка ты мне свой венец.

— Зачем это? — У Лиса ёкнуло сердце. А ну как отец прознал про их приготовления?

— Доработать его надобно, — Кощей задумчиво поскрёб острый подбородок. — Отличная вещица получилась, не спорю. Но на скорую руку забыл я пару деталей добавить. Отдай.

Лис снял венец с головы и с поклоном протянул отцу, всё ещё ожидая какого-нибудь подвоха.

— Сделаю так, чтобы только ты его носить мог. Мою корону, окромя меня, никто примерить не может — а значит, и красть её бессмысленно. Твою мы тоже обезопасим. Но это уже опосля праздника. Три дня и три ночи пировать будем, потом три дня и три ночи отсыпаться. В общем, через седмицу приходи за обновкой.

Лис кивнул и едва сдержал вздох облегчения. Вместо этого опрокинул ещё чарочку. Уф, пронесло… Вот только если пир так долго будет длиться, как же им сегодня выскользнуть незамеченными? Разве что напоить всех допьяну, чтобы сами под стол попадали. А для этого надобно песенку спеть, помочь хмелю в крови разгуляться.

— Отец, дозволь мне сменить твоих музыкантов, — взмолился он. — Нет мочи слушать, как они глотки дерут.

— Поступай как хочешь, — Кощей благодушно махнул рукой. — Сегодня, сын мой, тебе ни в чём не будет отказа.

Лис поманил пальцем ближайшего упыря-прислужника и велел:

— Лети в мои покои, принеси пятиструнные гусельки. Они там на кровати поверх покрывала лежат. Да смотри не поломай по дороге!

— Будет сделано, княжич! — упырь превратился в летучего мыша и бесшумно вылетел в окно.

Василиса проводила его настороженным взглядом и, улучив момент, шепнула Лису:

— Что ты такое задумал?

Он ответил матери улыбкой, мол, не тревожься, всё будет хорошо, и поднял чарку:

— За мою прекрасную мать! За княгиню!

— За княгиню! — дружно грянули гости.

Кощей глянул на Василису так, будто бы только сейчас заметил, что она тоже пришла на праздник.

— Радуешься, душа моя?

— Радуюсь, Кощеюшка, — она ухватила из бочонка мочёное яблочко, обглодала его, а огрызком лихо запустила в тощего злыдня — тот как раз мучительно выдавливал из себя здравницу в честь княгини.

Гостям развлечение пришлось весьма по душе. Все тут же стали вылавливать яблоки и метать огрызки в незадачливого певца.

Кощей удивлённо хмыкнул:

— А ты, оказывается, знаешь толк в веселье, моя ненаглядная. Жаль, что я прежде не додумался на пиры тебя звать. Зато теперь уж буду. А то вечно мои гости скучают. А ну, придумай, чем их ещё развлечь?

Василиса сделала вид, что задумалась, а потом, просияв, предложила:

— Надобно нам состязание устроить, княже. Назначь награду тому, кто больше всех выпьет. Пускай упыри счёт ведут.

— Так они тогда мне вмиг подвалы опустошат, — нахмурился Кошей.

«Эх, — с досадой подумал Лис, — такая была идея, и надо же, всё разбилось об жадность».

Но Василиса и не думала отступать:

— Не опустошат, если время от времени им другие задания давать. Пускай по столбу, смазанному жиром, за новыми сапогами с золотыми шпорами лазают. Али на кулачках меж собой дерутся. А вот ещё можно танцы устроить — кто кого перепляшет. А упыри пущай подливают — вот умора-то будет!

— Ха! — Кощей в предвкушении потёр ладони. — Весёлое будет зрелище! За такое немного переплатить не жалко.

Он подозвал старшего злыдня и принялся начитывать тому распоряжения.

Тем временем и Лисовы гусельки были доставлены. Тут-то настоящее веселье и началось! Его стараниями гости быстро начали терять человеческий облик. Минула всего пара часов, а одни уже хрюкали под столом, другие — спали лицом в тарелку, третьи горланили частушки, от которых краснели даже упыри, четвёртые с мрачным усердием расквашивали друг другу носы, пятые всё пытались пойти в плясовую, но шатались и падали, вызывая безудержный смех соседей.

— Эти готовы, — шепнула Лису мать. — Но я как-то не подумала, что упыри и злыдни не пьют. Что делать будем?

И Лис, выпятив от гордости грудь, ответил:

— Предоставь это мне.

Он давно готовил свою новую сонную песню, и, признаться, она удалась на славу. Жаль было, что никто не сможет дослушать её до конца…

Улыбнувшись хмурому и, конечно же, трезвому, как стёклышко, дядьке Ешэ, Лис ударил по струнам:

«Тише кошки, проворней мыши — кто приходит, а ты не слышишь? Мельче чем остриё иголки, мягче пуха, нежнее шёлка. Кто крадётся во тьме весенней? От кого не найти спасенья? В дом, как дым, проникает он — неминуемый крепкий сон».

Ещё не отзвучал первый куплет колыбельной — все уже заснули. Даже Кощей, про которого говорили, что тот и вовсе не спит, завалив голову набок, всхрапывал, как норовистый конь. Дядька Ешэ смежил веки стоя, привалившись плечом к щедро смазанному жиром столбу. В его руке поблёскивал нож с насаженным на лезвие солёным огурчиком. Озираясь по сторонам, Лис налил воды в дорожную флягу, запихал в котомку хлеб, жареное мясо и пару кусков черничного пирога — а то так и не попробовал ведь.

«Дремлют звёзды в небесной выси, птицы спят, и трава, и листья, даже розовые соцветья убаюкал проказник-ветер», — он закинул гусельки за спину и, подхватив Василису под мышки, потащил её к выходу, осторожно перешагивая через спящих вповалку гостей и посвистывающих ноздрями упырей. Уже в дверях остановился и допел: «Капли больше не точат камень, охладело свечное пламя, и застыл мерный ход часов: доброй ночи, спокойных снов».

Тут уже и сам Лис начал зевать. В глаза будто песка насыпали. Колдовство вышло даже посильнее, чем он думал. Лишь в саду после пары глотков прохладного ночного воздуха ему удалось побороть сонливость.

Крадучись он добрался до стены и взбежал вверх по каменным ступеням.

— Василиса? — раздался из темноты робкий голос Анисьи.

— Да, это мы. Тише.

Лис поставил мать на ноги и несколько раз встряхнул. Не помогло. Пришлось побрызгать на лицо водой из фляги, только тогда её веки дрогнули, синие глаза открылись.

— Я что, заснула? — ужаснулась она.

— Всё хорошо, — Лис крепко сжал её руку. — Ждать осталось совсем немного. Весьмир с богатырём должны быть здесь с минуты на минуту.

— А Кощей? И остальные?..

— Спят.

Он отвечал односложно, потому что во рту всё пересохло и язык едва ворочался.

— Что-то они запаздывают, — Анисья теребила в пальцах край плаща так, что вскоре измочалила его до рваной бахромы.

Самая тихая в истории Нави ночь тянулась медленно. Казалось, прошли не минуты, а года. Может, даже столетия. Лис чувствовал, как деревенеют руки и ноги, даже воздух казался тягучим и липким, как мёд.

— А вдруг они тоже заснули? — ахнула Василиса.

— Мои чары ни за что не проникли бы в подземелья, — отмахнулся Лис. — Сквозь камень особо не поколдуешь. Даже Кощей — и тот не смог бы.

— Тогда где же они?

Тревога нарастала, и глупое сердце готово было выпрыгнуть из груди.

Про себя Лис костерил дивьих людей последними словами, а вслух мог лишь повторять:

— Они обязательно придут, вот увидишь. Надо лишь немного подождать…

На востоке начинало светлеть, в ветвях пробудился недовольный ветер, и ночной певец соловей засвистал-защёлкал, заливаясь трелями так, словно хотел наверстать упущенное время.

Вот уже и совсем рассвело. А Весьмир и его чёртов богатырь так и не пришли. Да чтоб им пусто было!