Вопреки ожиданиям Лиса, Василиса всем этим новостям оказалась ничуть не рада: губы поджала и вздохнула горько-горько:

— Ох, сынок, зря ты всё это затеял…

— Ничего не зря! — Сердце в тот же миг сжалось от обиды. — Вот увидишь, с минуты на минуту сюда отец заявится и предложит тебе княгиней стать. Соглашайся! Помнится, ради сестры ты готова была солгать. Вот солги теперь ради себя!

Мать покачала головой:

— Не в этом дело. Уж сколько раз я тут лгала и изворачивалась — не счесть. Иначе не выжила бы. Меня другое волнует: когда ты у меня изменился? Такие интриги плести научился, что самому Кощею впору тобой гордиться…

— Пускай погордится до поры, — нарочито беспечно отозвался Лис. Слова Василисы его, конечно, задели, но он старался не подавать виду. — Когда опомнится, мы уж далеко отсюда будем.

— Не радуйся раньше времени, — шикнула на него мать. — Не я ли говорила тебе, что на чужом несчастье счастья не построишь? А тебе, я гляжу, весело? Ох, не пришлось бы потом плакать… Бог всё видит, его не проведёшь.

Вот тут Лису стало до того обидно, что он даже голос на мать осмелился повысить:

— И где же был твой бог, когда тебя Кощей против воли унёс в Навь? Или когда Елицу убили и злыдницей сделали? Или когда Марьяну обрекли на бесконечные муки похуже смерти?

Опомнившись, Лис прикусил язык, но было уже поздно.

— Постой! — ахнула Василиса. — Неужто Марьяна ещё жива? И ты молчал? А ну-ка, рассказывай без утайки всё, что знаешь.

Тут уж хочешь — не хочешь, пришлось сознаваться.

— В подземельях её держат, — буркнул он, отводя взгляд. — Сам не видел. Рассказывали.

В глазах матери вновь загорелась надежда. Лису было почти больно на это смотреть, но всё же он счёл за должное предупредить:

— Годы мучений даром не прошли. Говорят, её уже не спасти, и нужно хорошенько подумать, прежде…

— Молчи! — Василиса замотала головой. — Не хочу ничего слышать! Главное, что она жива, — остальное не важно. Я выпрошу у Кощея помилование для Марьяны — уж не знаю как, но выпрошу.

— Ну, ма-ам! — Лис закатил глаза.

— Что ты мне «мамкаешь»? — Василиса вскочила, уперев руки в бока. Ну всё, теперь её точно не переупрямишь. — Давай уж, признавайся, что ты ещё от меня скрывал?

— Ни-че-го, — процедил он сквозь зубы. И, чтобы совсем уж не лгать в глаза, добавил: — Ничего из того, что тебе следовало бы знать.

— Ах вот как!

— Да, так! — Ярость вскипела бурно, как молоко в котле: того и гляди перехлестнёт через край. — Или я должен обо всём отчитываться? Куда ходил, с кем и о чём беседовал, с какой девицей сегодня рассвет встречал?

— Сдались мне твои девицы, — фыркнула Василиса. — Знаю, знаю, ты уже взрослый и не хочешь, чтобы мама всё за тебя решала. Но по какому праву ты решаешь за меня, да ещё и других в это впутываешь?

Лис выпрямил спину, невольно подражая отцовской осанке.

— Они этого заслуживали. Что, думаешь, Алатана не воспользовалась бы возможностью убрать с дороги нас обоих? Я просто успел первым. Да что ты плачешь? Тебе её жалко, что ли? Или этого мерзавца Ардана, который тебя чуть с башни не скинул? Или княжну-обманщицу? Меня они, между прочим, не раз убить пытались, и…

Он осёкся, потому что мать вдруг шагнула к нему и, обняв крепко-крепко, молвила:

— Мне грустно, сынок. Ты ведь раньше таким не был. Что с тобой Навь проклятущая сделала?.. В одном ты прав: бежать отсюда надо. Ради нас обоих.

Лис с облегчением выдохнул. Уф! Всё-таки уговорил. Надо же!

Он обнял Василису в ответ и, уткнувшись носом в её пахнущие полынью волосы, прошептал:

— Люблю тебя, мам…

И в этот момент дверь с грохотом распахнулась — на пороге возник Кощей. Увидев такую идиллию, он хмыкнул.

— Приятно видеть семейное единение. Давненько мы с тобой не встречались, Василиса.

— Давненько, Кощеюшка… — Мать, конечно, улыбнулась, но Лис слишком хорошо её знал, чтобы не услышать в этих словах истинный подтекст: «И век бы тебя не видать, окаянного».

— Как поживаешь? Не соскучилась по мне?

— Соскучилась, Кощеюшка, — Василиса, вздохнув, отстранилась от сына. — Лис, иди к себе. Нам с твоим отцом с глазу на глаз потолковать надобно.

Лис кивнул и вышел за дверь, даже протопал по лестнице, чтобы в комнате услышали звук удаляющихся шагов. А потом вернулся и приложил ухо к замочной скважине. Он должен был знать, о чём будут говорить родители, чтобы в случае чего прийти на помощь Василисе. От Кощея ведь всего можно было ожидать.

Впрочем, тот был настроен благодушно и беседу начал прямо, без обиняков:

— Что ж, выходит, твоя взяла. Хотела княгиней стать? Пожалуйте! Рада ли?

— Ой, рада, Кощеюшка, — сладко пропела Василиса. — Столько лет ждала и — поди ж ты — дождалась. Страсть, как мне эта башня надоела!

Навий князь усмехнулся:

— Знаешь, а ты ведь первой будешь, кто отсюда живой вышел. Видать, любит тебя судьба… Глядишь, может, и у нас что сложится?

— Отчего же не сложиться? — Послышался звук разливаемого по чашам вина. — Вот, испей со мной чарочку. За примирение!

— За примирение, — повторил Кощей. Чаши со звоном ударились друг о друга, и вдруг Василиса охнула. А навий князь прошипел так, что Лис едва расслышал слова: — Знай, дорогая, я глаз с тебя не спущу. Хоть в слове, хоть в жесте неверность заподозрю — тебе не жить. — И тут же совсем обычным голосом добавил: — М-м-м, доброе вино. Тебе нравится?

— Мне всё нравится, Кощеюшка, — вздохнула Василиса, но навьего князя её ответ не удовлетворил.

— А почему глаза грустные? А ну, радуйся!

На некоторое время с той стороны двери воцарилась тишина, а потом мать снова заговорила, и Лису представилось, как натужно она улыбается.

— Есть у меня просьбишка одна. Смогу я всем сердцем радоваться, коли её исполнишь.

— Говори, чего желаешь, — великодушно разрешил Кощей. — Должен же я своей княгине подарок сделать. Коли драгоценностей да шелков заморских — так их у меня прорва.

— Не шелков, не каменьев я хочу, а подруженьку мою Марьяну из острога вызволить.

Заслышав такое, Лис закрыл себе рот обеими руками, чтобы не выругаться вслух. Ну кто её за язык тянул, спрашивается? А ну как разгневается отец, не выпустит её из башни — и все планы драным огнепёскам под хвост пойдут…

— Глупости какие! — отрезал Кощей. — Не о том ты просишь, Василиса. Отродясь не бывало такого, чтобы я преступницу помиловал. По правде говоря, и твоя-то судьба сейчас на волоске держится…

— Понимаю.

О, как хорошо Лис знал этот упрямый тон. Он не мог не восхищаться матерью — вон она какая, самому Кощею перечить не боится! — но в то же время поражался её безрассудству.

— Понимаю, да только вдругорядь попрошу. Хоть и велика обида, которую нанесла тебе Марьяна, но взгляни с другой стороны: пошла девица на обман, чтобы рядом с тобою быть. Али это не льстит?

— Кхм…

В голосе отца Лису почудилась задумчивость. Неужели он и впрямь на это купился? А Василиса, явно сочтя промедление добрым знаком, продолжила ковать железо, пока горячо:

— А ежели в обмане не было злого умысла, а токмо страсть да глупость девичья — так ли уж он непростителен? Наказание своё она в любом случае уже получила сполна, и…

— Постой-ка, — оборвал её Кощей. — Коли ты чужую ложь готова оправдать, не значит ли, что и свою тоже? Уж не врунья ли ты сама, Василисушка?

Ну вот! Именно этого Лис и боялся. И на что только мать надеялась? Ледяное сердце не разжалобить…

Но Василиса ответила твёрдо и решительно:

— Бывало, что и я лгала. Сестрицам своим ненаглядным, батюшке любимому, но тебе — никогда.

Кощей усмехнулся. Лис понял: не верит. Ну да, он бы тоже не поверил… Ох, что сейчас будет?

Но отец вдруг добавил:

— Идём.

— Куда? — опешила Василиса.

— Как это куда? В подземелья, конечно. Хочешь повидать Марьяну? Это я тебе устрою. Что до остального: там посмотрим. И ты, Лютогор, присоединяйся. Да не прячься уж, а то я не слышу, как ты там за дверью дышишь! Тебе тоже полезно будет на отцовы владения взглянуть. Чай никогда не бывал внизу-то, а?

У Лиса сердце дрогнуло, пропустив удар. Он отворил дверь и пробормотал сбивчивые извинения. На вопрос отвечать не стал: тут ведь не угадаешь. А вдруг отец знает об их с Лютомилом вылазке? А врать Кощею в лицо ой как опасно! К счастью, тот настаивать не стал. Притянул к себе Василису за локоток да повёл вниз — ну чисто семейная прогулка. Вот только в сад они не пошли.

— Из башни тоже ход подземный имеется, — пояснил Кощей. — Многие отсюда по нему в свой последний путь направились.

Лис аж задохнулся от этих слов, а Василиса и бровью не повела:

— Так то преступники всякие были. А мы же вернёмся. Правда, Кощеющка?

— Кто знает? — с улыбкой ответил навий князь.

Там, где только что была стена, по мановению его руки возникла дверь, по щелчку пальцев разъялись цепи, а когда они втроём переступили порог, створки с грохотом захлопнулись за их спиной.

— Я ничего не вижу, — Василиса сказала это очень спокойно, но Лис был уверен: внутри мать вся дрожит.

— Ах, да, — вздохнул Кощей, — взгляд смертных несовершенен. Запамятовал я.

Он хлопнул в ладоши, и на замшелых стенах коридора вспыхнули колдовские факелы.

— Держитесь рядом, — приказал он. — Заблудитесь — пеняйте на себя. Лабиринт тут немалый.

Василиса сперва храбрилась, но спустя шесть или семь поворотов уже вцепилась Кощею в рукав. Каждый их шаг отдавался гулким эхом, отовсюду раздавались шорохи, скрежет и невнятный шёпот, где-то капала вода. Эта часть коридоров, похоже, была природного происхождения: не люди вытесали ходы в камне, а подземные воды промыли. Воздух был настолько полон влаги, что на стенах собирались капли, и Лис ничуть не удивился бы, если бы где-нибудь поблизости оказалась подземная речка.

— Горынычи когда-то здесь жили, — пустился в воспоминания Кощей. — Да и сейчас живут. Только мне служат, а больше никого не пропустят. Так что ход этот не для всякого.

— Неужели и меня бы съели? — ахнул Лис. — Твоего наследника⁈

Навий князь остановился, задумался.

— М-да, это непорядок. А ну-ка закатай рукав.

— Зачем?

— Закатай, кому говорят! — рявкнул Кощей, и Лис поспешно начал распутывать завязки на запястье.

Отец приложил ладонь к его плечу, и кожу вдруг ожгло так, что глаза наполнились слезами. Лису даже показалось, что запахло палёным. Миг — и боль утихла, а Кощей отстранился, любуясь на творение рук своих. Лис тоже поглядел — и скрипнул зубами: теперь и у него на плече красовались ненавистные змеи.

— С этим знаком тебя никто не тронет, — важно пояснил навий князь. — Ни горынычи, ни огнепёски. Все сразу поймут, что ты мой наследник.

— У Лютомила тоже такой есть?

Ох, не стоило этого спрашивать. Глаза Кощея полыхнули пламенем — ничего человеческого в них не осталось. Он рыкнул, как зверь, и эхо дважды повторило за ним этот утробный звук. Лишь через пару мгновений (Лис уже успел покрыться холодным потом) отец процедил сквозь зубы.

— Нет никакого Лютомила и никогда не было. А девица Доброгнева милостей моих лишена, ибо не достойна. И не смей больше о ней при мне упоминать.

Что тут скажешь? Оставалось только молча кивнуть и опустить рукав. Змеиная метка на плече зудела и ныла, как укус слепня. Лис не ведал, к добру это или к худу.

Они прошли ещё немного. Коридор ветвился, словно нарочно запутывал. Но Лис теперь откуда-то точно знал, какой из ходов выбирать. Лабиринт стал вдруг ясным, как на ладони, — наверное, Кощеева метка помогала.

На смену скальной породе пришла явно рукотворная каменная кладка, потолок больше не нависал — похоже, они миновали горынычевы угодья и оказались в той части подземелий, где Кощей содержал пленников.

Возле одной из неприметных дверей отец остановился и повелел:

— Отомкнись.

Железный засов с грохотом отодвинулся, послушный княжескому приказу.

Лис, конечно, ожидал увидеть тот каменный мешок, что снился ему тогда в лесу, но вместо этого оказался в небольшой комнате без окон с полукруглой нишей в стене. В её глубине стояло сколоченное из неошкуренных брёвен ложе, валялись подушки, набитые сеном, между которых, завернувшись в тряпьё, сидела худая измождённая женщина. Лис не сразу понял, сколько ей лет: вроде вся седая, а лицо молодое…

В еде и питье ей явно не отказывали — по крайней мере, теперь, — но пленница оставляла блюда почти нетронутыми. Кувшин с вином покрылся пылью — его явно давно не трогали, — зато тот, что с водой, был наполовину пуст. Тронутые плесенью объедки валялись на столе и под столом, выложенные полукругом, как будто бы узница забыла, что делают с хлебом, и играла корками, как малые дети играют в камушки. На стуле лежало вязание, но все нитки были спутаны, а кое-где завязаны узлами. Если эта женщина когда-то и умела вязать, то сейчас явно разучилась.

На втором стуле сидел полуистлевший кривенький скелет, наряженный в платье. Лис сперва ужаснулся, подумав, что тот принадлежит ребёнку, но, приглядевшись, понял: нет, не ребёнку — злыднице. Вон какие зубы, да и когти о-го-го!

Он готов был биться об заклад, что верная Маруська так и осталась с Марьяной. Может, даже пыталась её защитить — за что и поплатилась.

Но больше всего в комнате его потрясли не плесень, не гниль, не бессмысленное бормотание узницы, даже не останки Маруськи, а терпкий с горчинкой запах отчаяния. Он прежде и не знал, что отчаяние может чем-то пахнуть, но теперь понимал — это оно. Вот какие, выходит, «холодные палаты» выделяют опальным Кощеевым жёнам? Да, не позавидуешь…

— Марьянушка! — Василиса ахнула и бросилась к пленнице, прижала к себе, заплакала, гладя по спутанным волосам.

Та не шелохнулась. Во взгляде не появилось и толики узнавания. Марьяна по-прежнему смотрела в одну точку, только потрескавшиеся губы тихонько шевелились: она будто бы бормотала что-то невнятное. Лис подошёл ближе и прислушался.

— Домой, — пленница повторяла это как заведённая. — Отпустите домой. Хочу домой…

— Что с ней? — Василиса обернулась к Кощею, не выпуская Марьяниных рук из своих.

Тот пожал плечами:

— Спятила, наверное.

— Очнись, родненькая! Это я, Василиса. Поговори со мной, ну пожалуйста! Ты слышишь или нет⁈ — мать билась над пленницей, как, бывает, бьются в окно запертые птицы: рьяно, отчаянно, но, увы, совершенно бессмысленно.

— Никого она не слышит. И не помнит. Память напрочь отшибло, — хохотнул Кощей.

Лис глянул на отца и понял: тому было и впрямь весело. Он сплёл руки на груди, с любопытством наблюдая, как мать кричит, плачет, зовёт подругу по имени, трясёт её, как шепчет колдовские слова, проясняющие разум. Всё это, конечно, было без толку. Настоящее — не наведённое — безумие никакими чарами не снять.

Отчаявшись, Василиса бросилась к Кощею, пала на колени.

— Прошу тебя, княже, верни ей рассудок! Что захочешь для тебя сделаю!

— Ты и так сделаешь. Ты ведь моя жена. Разве не так?

Лис рванулся было вперёд, но отец рыкнул:

— Не вмешивайся! — и его будто пригвоздило к стене.

— Можно хотя бы переселить её в другое место. Здесь же… — Василиса запнулась, подбирая слово. — Ужасно.

— О, она сама не даёт злыдницам прибраться: рычит, кусается, бросается даже. Одну упырицу чуть спицами не затыкала — хорошо хоть не серебряные были, — навий князь отмахнулся. — Да и пусть. Её палаты — её воля.

— Скажи, а это вообще возможно? — голос Василисы задрожал. — Я имею в виду, вернуть ей разум.

— Для меня нет ничего невозможного, — хмыкнул Кощей. — Но учти, вместе с рассудком вернётся и память. И она вспомнит всё то, от чего лишилась разума. Теперь ответь, действительно ли ты хочешь этого?

— Домой… — пробормотала Марьяна. — Я хочу домой.

А Василиса, закусив губу, мотнула головой.

— Нет, такой участи и врагу не пожелаешь, не то что другу.

— Обещаю тебе, она будет жить, — Кощей подошёл и положил руки Василисе на плечи. В его устах этот посул прозвучал как угроза, и через мгновение Лис понял, почему. — И ежели ты меня обманешь, ненаглядная, я сделаю так, чтобы она всё вспомнила. А потом отдам твою подруженьку палачам. Коли обезумеет вновь — так ничего, я снова вылечу. Жизнь Марьяны — залог твоей верности. Будешь послушной — её оставят в покое. Не совсем то, что ты просила, конечно, но большего даровать не могу. А теперь скажи мне спасибо за щедрость.

— Благодарю, княже, — побелев как мел, выдавила Василиса.

— Вот и славно, — Кощей наклонился к ней и помог подняться. Достал из кармана платок, сам принялся вытирать её слёзы. — Ну не плачь, не плачь. Нас скоро ждёт праздник в твою честь. Негоже княгине на людях зарёванной показываться.

В этот момент Лису как раз удалось отклеиться от стены.

— Ну и зачем рыпался? — на удивление мягко пожурил его Кощей.

— Да испугался просто, что вы ругаться будете. А я не хочу, чтобы мои отец и мать ссорились, когда только-только всё наладилось, — Лису казалось, что он оправдывается ужасно неловко, но Кощею и этого хватило.

— Запомни, сын: с нами никто не ссорится, — навий князь похлопал его по плечу. — Такими, как мы, восхищаются или ненавидят — третьего не дано. А ссоры — это занятие для людей простых, недалёких.

Он пропустил Лиса вперёд, вывел из комнаты Василису и приказал двери замкнуться.

— Праздник назначим на завтра, чтобы слуги успели всё подготовить. А сегодня переселяйся в покои Алатаны, обустраивайся. Тебе там понравится, вот увидишь. Комнаты наследника будут неподалёку от твоих…

Кощей разливался соловьём, но Лис очень быстро перестал его слушать. Мысли в голове лихорадочно метались. Планы, как он и боялся, летели огнепёскам под хвост — с таким «залогом верности» мать точно никуда не денется — опять откажется от побега с Весьмиром, потому что не сможет оставить Марьяну. Спустя столько лет история так глупо повторялась… Нет, этого никак нельзя было допустить!

— Отец! А можно я ещё немного поброжу по подземельям, осмотрюсь? Тут так интересно…

— О, вижу, ты заметил одно из свойств моей метки, — Кощея редко можно было увидеть таким довольным. — Погуляй, сынок. Должен же ты знать отцовские угодья. Ничего не бойся — ты здесь хозяин. Только моё слово крепче, чем твоё. Поэтому в моховой тупик ходить тебе не велю.

Внутреннее чутьё тут же подсказало, что пресловутый «моховой тупик» — это как раз то самое место, где были заточены Весьмир с богатырём. Что ж, отцу не след знать, что со своими запретами он уже опоздал. Но сейчас Лис туда и не собирался.

Весело насвистывая, он зашагал в сторону упыриных ферм, а когда Кощей с Василисой скрылись с глаз, развернулся и направился обратно к Марьяне.

Дверь со скрипом отомкнулась, повинуясь его приказу.

Он присел на корточки рядом с узницей, заглянул ей в глаза и спросил:

— Значит, домой хочешь, да?

— Домой, — выдохнула Марьяна.

— Будь по-твоему, — Лис приложил ладонь к её лбу и запел колдовскую песню.

Как это часто с ним случалось, слова он сочинял на ходу:

«Говорю — и слова мои нынче закон: засыпай, засыпай, мёртвым будет твой сон. Вспомни имя своё и былые дела, но забудь, что ты в замке Кощея была. Свет в глазах не потух, оставайся живой — пусть не тело, но дух возвратится домой».

Узница смежила веки и осела на подушки. Её измученное лицо разгладилось, губы растянулись в подобии улыбки. От тела вдруг отделился полупрозрачный призрак с синими, как колдовской лёд, глазами. Белые волосы колыхались, хотя в затхлом помещении не было ни малейшего ветерка.

— Как тебя зовут? — спросил Лис, и призрак ответила звонким девичьим голосом:

— Марьяна.

— Лети домой, Марьяна, ты свободна, — он махнул рукой и устало опустился на пол. Песенные чары и прежде отнимали много сил, а такого мощного колдовства Лис, пожалуй, не творил ни разу в жизни.

— Благодарю тебя, — призрак поклонилась. — Ты милосерден.

— Я? О, нет, — Лис рассмеялся так, будто бы ему передалось немного чужого безумия. — Это не ради тебя. Ради Василисы. Но ты этого всё равно не будешь помнить.

— Как скажешь. Ты — чародей, тебе виднее, — она безо всякого сожаления в последний раз взглянула на своё прежнее тело и растаяла в воздухе.

Лис некоторое время ещё сидел, пытаясь отдышаться. Раньше ему не доводилось убивать. Что ж, всё когда-то бывает впервые. Ещё совсем недавно он пришёл бы в ужас от того, что натворил, но сейчас был уверен, что поступил правильно. Не совсем так, как хотела мать. Но что поделаешь, если не все наши желания способны исполниться? А так — никакого больше залога верности. Значит, ничто не помешает Василисе бежать. Что же до Марьяны — то и для неё так будет лучше.

Лис поднялся, на негнущихся ногах вышел из темницы, ставшей усыпальницей, и не забыл затворить за собой дверь.

Он почти дошёл до огнепёсьего заслона, но, заслышав собачий лай, не смог заставить себя идти дальше. Кощеев знак хоть и даровал ему неуязвимость, но не смог избавить от страха. Пришлось идти окружным путём — через упыриные фермы. Лис надеялся миновать их незамеченным — пройти по самому краешку, делов-то! Но, похоже, везение, положенное ему на день, закончилось. Завернув за угол, он столкнулся нос к носу — с кем бы вы думали! — с Доброгневой.

Та сперва вытаращилась от удивления, а потом, нехорошо улыбаясь, рванула с пояса свою отравленную плётку.

— Ну, здравствуй, братец. Уж не чаяла, не гадала — а смотри-ка, свиделись. Видать, есть на свете справедливость.

Щелчок. Свист. Три хвоста с крючьями на концах взмыли в воздух, и Лис с ужасом понял, что ни за что не успеет увернуться.