Гладь пруда в княжеском саду была спокойна и чиста как слеза — в отражении покачивалось яркое весеннее небо с редкими облачками. Ветер еле слышно шептал в ветвях растущих ив. Лис набрал в горсть камешков, которыми был щедро усыпан берег, и принялся кидать их в воду по одному. Хватило всего трёх — Мокша не замедлил появиться. Вынырнул, пустил изо рта струйку воды (Лис ловко увернулся) и, грозно вращая очами, возопил:

— Какой это охальник будить меня вздумал?

— Глаза протри, — посоветовал ему Лис. — Кого «охальником» величаешь? Очумел совсем?

— Ой, прости, княжич Лютогор, не признал спросонья, — болотник тут же сменил грозный тон на льстивый. — Видать, богатым будешь. Я-то думал, это опять навьих деток принесло. У твоего бати вассалов — тьма-тьмущая. Наплодят балбесов ушастых, а те вечно грязью кидаются, воду мутят. Ух, несносные! Вот ты, между прочим, таким не был — оттого я к тебе всегда по-особому расположен был. Помнишь, даже ракушку тебе подарил?

Лис фыркнул. Никаких подарков от Мокши он, конечно же, не получал. Ведь у этого жадины и снега зимой не выпросишь.

— Хватит мне зубы заговаривать. Вылазь. Дело есть.

Болотник покосился на него подозрительно и буркнул:

— Что за дело?

— Вылезешь — расскажу, — Лис сплёл руки на груди. Он не собирался начинать важные разговоры, когда этот гад бородавчатый в любой момент может обратно в пруд занырнуть — только его и видели.

— Ладненько, — Мокша выпустил длинный язык и поймал на лету одинокую, едва проснувшуюся по весне муку. — Только погодь, штаны надену.

Прошло не менее четверти часа, прежде чем болотник соизволил вынырнуть снова — Лис уже думал: небось, почуял, негодяй, что жареным запахло, не придёт. Затаится на дне — и, сколько ни закидывай удочку, ни за что не поймаешь. Но на этот раз хвалёная изворотливость подвела Мокшу, и надвигающейся беды он не почуял.

Плюхая мокрыми лапами и кряхтя, он выбрался из пруда, встряхнулся, молодцевато пригладил торчавшие на макушке синеватые волосы и с наслаждением потянулся:

— Эх, хорошо-то как! Теплынь! И впрямь весна в самом разгаре. Правильно ты, Лютогор, сделал, что разбудил меня, а то я бы так до конца июня продрых. Зябко у вас в Нави — даже когда лёд сходит, вылезать наружу не хочется. А я никак за зиму похудел?

Он оглядел себя, смахнул несуществующую пылинку с мокрого рукава, одёрнул кафтан и шлёпнулся рядом на землю:

— Ну, выкладывай, зачем пожаловал?

Рядом в траве зашелестели змейки-кощейки — а и ладно, пускай слушают.

Лис придвинулся и как бы невзначай сел на край Мокшиного плаща. Застёжка у того была крепкая — быстро не выпутаешься. Значит, сбежать у старой жабы по мановению ока не выйдет.

— Нет, это ты мне выкладывай, как так вышло, что ты от Кощея — своего великодушного господина — правду скрыл?

— К-к-ква-ква-квакую правду? — Мокша дёрнулся, потянулся перепончатой лапой к застёжке плаща, но Лис только этого и ждал: резвой белкой метнулся вперёд и схватил болотника за нащёчный плавник — так непослушных детей хватают за ухо, застав на месте преступления.

— Хватит юлить! — гаркнул он. — Мне про Лютомила всё известно.

Лис нарочно не стал говорить, что именно он узнал. Надеялся, что Мокша достаточно испугается, чтобы выдать правду, но тот был тоже не промах: захлопал глазищами в таком искреннем непонимании, что бродячие комедианты обзавидовались бы.

— Я не понимаю, княжич… Какой бешеный окунь вас укусил?

— Послушай, — Лис сбавил тон и заговорил вкрадчиво. — Отпираться бессмысленно. Я знаю, что он скрывает. И что ты всё это время покрывал его ложь. По сути, выбор у тебя невелик: либо ты сам идёшь к Кощею и всё рассказываешь, и тогда, возможно, остаёшься жив. Либо правду расскажу я, и тогда уж спуску оба не ждите. Кем хочешь для князя предстать? Врагом коварным али другом — запутавшимся и обманутым? Тебе решать.

Мокша сглотнул, жадно схватил ртом воздух и вдруг заныл:

— Отпусти меня, Лютогорушка, умоляю! Слыхал, не злой ты парень, сердце у тебя милостивое… Зачем тебе старого друга под княжий гнев подводить? Кощей от меня и жабьей косточки не оставит на амулеты! А я тебе ракушку дарил, помнишь? И вот таку-у-усенького в люльке качал!

— Это всё дела прошлые, — отмахнулся Лис, ещё крепче сжимая плавник (ух и острый, как бы не порезаться). — Минули времена, когда меня легко было разжалобить. Я считаю до трёх, а потом мы идём к Кощею. Он всё равно узнает правду — от тебя или от меня.

— Меня заставили молчать! — заверещал Мокша. — Я случайно узнал. Увидел, как Лютомилка в пруду купается. А тишком-нишком уйти не получилось. Споймали старика, застращали…

— Раз!

— Убивец ты окаянный! Всё одно мне помирать — не Кощей в остроге сгноит, так наследничек придушит в тёмном углу. Или Ардан зарежет, как молочного порося.

— Ежели они сами в острог сядут, никто тебя не зарежет. Два!

— А почему ты вообще мне это предлагаешь? — вдруг прищурился хитрый жаб. — Может, у тебя самого и доказательств-то нет?

В его взгляде загорелось торжество, и Лис, не чуя ни малейшего укола совести, соврал:

— Тебя, дурака, спасти пытаюсь. Сам же говорил, не чужие мы люди. Ракушечку вон дарил…

— Без ножа ты меня режешь!

— Три! — свободной рукой Лис перехватил болотника за шкирку и, приподняв в воздух, хорошенько встряхнул. — Ну⁈

Застёжка плаща впилась в бугристую жабью кожу, завязки сдавили шею. Мокша засучил лягушачьими лапами, безуспешно пытаясь нащупать опору, и сдавленно завопил:

— Ладно, я всё расскажу. Сам! Сам, клянусь!!! Только поставь меня на землю!

Лис ослабил хватку, но болотника не выпустил. Ещё чего! Тот с тоской глянул на пруд и вздохнул:

— Зачем тебе всё это, княжич? Сам наследником хочешь сделаться? Ох, не думал, что в твоём сердце эта червоточинка тоже есть: все люди желают власти. Ты так и знай: Лютомилка наша хоть и деваха, а на троне ей самое место. Хватка — ух, щучья! Сомкнёт зубы — вовек не разожмёшь.

— В этом мы с ней оба в отца, — хохотнул Лис.

Он не стал разубеждать Мокшу и говорить, что затеял всё не ради трона. Пусть думает, что хочет. Главное уже прозвучало: даже если болотник сбежит по дороге — змейки-кощейки уже услышали заветное слово и Кощею непременно донесут. Впору было выдохнуть с облегчением: сон-то в руку оказался.

Признаться, в иное время он не стал бы выдавать Лютомила отцу. Зачем? С таким знанием можно было бы легко диктовать наследнику свою волю. Правда, пришлось бы держать ушки на макушке и постоянно ждать удара из засады: Лютомил всё сделал бы, чтобы убрать с пути ненужного свидетеля. Но в нынешней ситуации выбора не было: Кощею следовало узнать правду. Алатану он не пощадит, значит, место княгини по праву получит Василиса. А княгине положено в собственных покоях обитать, не в башне без дверей. Эта привилегия даст ей какую-никакую свободу передвижений и шанс на побег.

— Идём, — он потащил упирающегося Мокшу за собой.

— Прямо сейча-а-ас?

— А чего ждать?

— Так едва рассвело. Кощей ещё почивать изволит!

Лис остановился, приблизил своё лицо к перепуганной жабьей морде и не без удовольствия рявкнул:

— Ничего. Ради такого дела проснётся!

У дверей в Кощеевы покои их остановили две строгие мары — Маржаны среди них не было — и нестройным хором оповестили:

— Князь отсыпаться изволит, беспокоить не велел.

На Лиса это не произвело никакого впечатления. Он шагнул вперёд и с нажимом потребовал:

— Пропустите. Вести не терпят отлагательств.

Бдительные стражницы переглянулись. Похоже, они были в замешательстве. С одной стороны, Кощей, конечно, не велел… а с другой — княжичу вот так запросто не откажешь.

Пока они раздумывали, Лис заорал из-за двери:

— Просыпайся, отец! Беда! Предатель в замке!

Мар тут же как ветром сдуло, а двери сами собой распахнулись — путь был свободен.

Кощей, казалось, не спал — просто лежал с открытыми глазами. Взор был мутным, а взгляд — остановившимся. Лис доселе не видел отца спящим, но слухи ходили, что сон князя тоже был особенным и очень уж напоминал смерть: и без того холодная кожа леденела, руки-ноги деревенели, как у покойника, и даже дыхание останавливалось. Бр-р-р, жутко, наверное, с таким в одной постели проснуться. Особенно ежели не знаешь, что такой мёртвый сон бывает.

— Что за шум? — отец оторвал голову от подушки, моргнул. В чёрные глаза постепенно возвращалась прежняя ясность. — А, Лютогор, ты? И Мокша?

Он нахмурился. На лбу, обтянутом пергаментно-бронзовой кожей, пролегла глубокая борозда.

— Надеюсь, повод стоящий. А не то прокляну обоих, так и знайте. Ишь чего удумали — князя в неурочный час будить.

Тут-то Лис всё и выложил как на духу, периодически толкая Мокшу локтем в бок, чтобы тот поддакивал. Кощей с каждым словом становился всё мрачнее, а потом вдруг резко встал в рост (и как только умудрялся выглядеть грозно даже в ночной одёже?) и зычно рявкнул:

— Собрать всех в тронной зале! Немедленно!

— К-к-квак в тронной зале? З-зачем? — обречённо всквакнул болотник.

Кощей вперил в него злой взгляд:

— Затем, что подобным обвинениям не след оставаться за закрытыми дверьми. Пущай виновные по закону отвечают. А коли сумеют оправдаться, вина падёт на головы обвинителей. Ясно вам? Лютогор, помоги мне одеться.

Лис подал отцу рубаху, жилет с высоким воротом и бархатный кафтан — те самые, что видел в кошмарном сне Лютомила. Вроде бы и не выбирал нарочно, а одёжа будто бы сама в руки прыгнула. Кощей натянул рубаху, поморщился, глядя на мятый чёрный шёлк, и швырнул в сына скомканным спальным халатом, мол, забери это и унеси с глаз долой.

Снаружи началась какая-то беготня, окрики и кряхтение злыдней — те всегда издавали странные звуки, когда особенно усердствовали.

— Посох мне! — скомандовал Кощей, протягивая руку. — Так, а теперь венец.

Княжеские регалии были тяжёлыми — Лис едва сумел их поднять. И как у отца только голова и руки не отваливались от такой тяжести? Небось, зачарованные реликвии, только своему хозяину служат — другого объяснения не было.

— За мной!

Кощей быстрым шагом направился в знакомую Лису круглую комнату — туда, где стояло навье зеркало. Остановился, полюбовался собственным отражением и, удовлетворившись видом, трижды тронул посохом серебряную оправу.

Зеркало пошло рябью, и через мгновение в нём возникло изображение тронной залы. Кощей кивком показал Лису, мол, идите первыми, пнул под зад замешкавшегося Мокшу — и сам шагнул следом.

Зала уже была полна народу — слуги постарались, подняли на уши всех. Одни явились бодрыми и одетыми, другие — считай, в чём их подняли с постели — босые, простоволосые. Кто-то напялил кафтан шиворот-навыворот, кто-то обул разные сапоги, а уж сколько человек позабыло снять ночной колпак — и вовсе не сосчитаешь. Оба советника и Лютомил с матерью тоже были здесь: чинно вошли, заняли свои места подле трона и замерли в ожидании. В воздухе стоял гул, словно в растревоженном улье, но при появлении Кощея всё вмиг стихло. Подданные смотрели на князя со страхом и тревогой, ожидая распоряжений.

Кощей поманил пальцем Мокшу. Тот на дрожащих лапках сделал шаг вперёд.

— Иди-иди, — навий князь взял болотника за плечи и развернул его к собравшимся. — А теперь поведай им всё то, что говорил Лютогору и мне.

Он сел на трон, подперев кулаком острую скулу, и приготовился слушать.

— Я? — Мокша нервно икнул и обернулся к Лису, ища поддержки.

Тот подбодрил, как мог, — шепнул одними губами: «Давай!»

Болотник в отчаянии вцепился в свои редеющие волосы и промямлил:

— Простите, люди добрые. Складно говорить не обучен…

— Так говори не складно, а как есть! — Кощей стукнул посохом об пол. — А сложно начать, так я помогу: Мокша собирается кое-кого обвинить. Говорит, среди вас затесался бесстыжий лгун и предатель. Так ведь?

— Д-да, — болотник облизнул пересохшие губы. — Б-более того, этот ч-человек угрожал мне. Говорил, м-мол, выдашь т-тайну, останется от т-тебя одно м-мокрое м-место.

— Воды с тебя и без того натекло изрядно, — буркнул себе под нос дядька Ешэ. — Если это, конечно, вода.

Лис отметил, как советник взглядом указал своим упырям встать у двери. Выходит, поверил, что дело серьёзное.

— Однажды в п-пруду, который наш к-князь милостиво п-пожаловал мне за услуги… — забормотал Мокша, не зная, куда девать руки.

— Переходи сразу к сути! — прикрикнул Кощей.

Болотник весь затрясся как осиновый лист и, зажмурившись, выпалил:

— Наследник Лютомил вовсе не парень, а девица. Нас всех обманули! Ква-клянусь, я сам в-видел!

Толпа в зале снова загудела, почти заглушив возмущённый возглас княгини Алатаны:

— Это неслыханное оскорбление! Болотник лжёт!

Лютомил побелел как полотно и, бросив на Лиса ненавидящий взгляд, недвусмысленно провёл рукой по шее: мол, убью.

— Мне кажется, тут какая-то ошибка… — начал было Ардан, но его никто не слушал. Все взгляды были обращены к наследнику — и Кощеев тоже.

— Выйди, Лютомил, — приказал он. — Скажи народу — и мне — правду. Развей сомнения.

Алатана, закатив глаза, упала в обморок на руки брата, но на неё не обратили никакого внимания. Лис так вообще был уверен, что княгиня ловко притворяется.

Лютомил на негнущихся ногах подошёл к трону и тихо заговорил:

— Отец, я могу всё объяснить. Только наедине, пожалуйста. Мы ещё можем уладить…

— Что-о-о? — Глаза Кощея превратились в узкие щёлочки. Он начал привставать.

Лютомил в ужасе попятился. Его губы задрожали, лицо покраснело, из глаз брызнули слёзы:

— Не виноватая я! Меня заставили! Это всё мать! Она настояла! И дядька Ардан! — от воплей княжича (или теперь правильнее будет сказать: княжны) у Лиса заложило уши.

Советник, заслышав эти обвинения, оттолкнул от себя обморочную сестру (та вмиг пришла в себя) и завопил что было мочи:

— Это поклёп! Я ничего не знал! Клянусь!

Алатана бросилась бежать, но дядька Ешэ ловко ухватил её за косу:

— А ну-ка стой! Мы же ещё не дослушали.

А новоявленная княжна продолжала сбивчиво сыпать словами:

— Батюшка, родненький, не губи! Я же всё ради тебя одного делала! Во всех науках старалась преуспеть. И даже Лютогора превзошла. Не в ответе я за то, что со мной во младенчестве сделали, за глаза оговорили. Это мамка нас всех обманула. Окурила чарами да травами, сделала так, чтобы люди видели не то, что есть на самом деле. И даже ты. Я как узнала — сразу хотела признаться, клянусь! Так они вдвоём меня стращать начали, — она кивнула на Ардана с Алатаной, — мол, возненавидит тебя отец, узнав правду, — так больно ему будет. Вот я и промолчала. Не из страха, а токмо из-за любви к тебе.

Возле советника Ардана тут же возникли два упыря и, ухмыляясь, взяли его под локотки. Тот вырываться не стал, лишь твердил одно и то же, словно заведённый:

— Я ничего не знал. Ничего не знал. Ничего…

Кощей молчал. Его лицо посерело — словно превратилось в камень, только нижняя губа подрагивала от ярости.

— В моём доме! — вдруг рявкнул он. — Прямо у меня под носом!!!

И наотмашь ударил Лютомила по щеке: раз, другой, третий.

— Не наследник. Ты. Мне.

Из толпы донеслись злые выкрики — ровно как в том кошмаре:

— Ничтожество! Дрянь! Пустолайка! Брехло позорное!!!

Княжна замотала головой, зажав уши руками, и упала на колени. Наверное, хотела вновь взмолиться о пощаде, но рыдания душили её, и язык не слушался.

Кощей перевёл взгляд на Алатану, яростно рвущуюся из рук Ешэ, и скомандовал:

— Эту бросьте в холодные палаты. Скажи палачам — пусть делают что хотят. Главное, чтобы не сразу подохла.

— Этого, — он кивнул на Ардана, — тоже в острог. Я с ним после сам потолкую.

Он встал, подошёл к рыдающему Лютомилу, ухватил его за волосы, заставляя поднять голову, и, заглянув прямо в глаза, тихо, так что услышали лишь те, кто стоял рядом стоял, процедил сквозь зубы:

— Как ты мог?

А уже во всеуслышание добавил:

— Было у меня два сына, да вот незадача — только один остался. Значит, ему и быть наследником. Подойди сюда, Лютогор. Есть у меня для обоих моих детей подарки. Но сперва — старшенькая.

Рывком он поставил рыдающую княжну на ноги.

— Не достойна ты более носить имя, которое я берёг для первенца. Отныне будешь зваться Доброгнева. Многому я тебя научил — в том числе и чарам, одурманивающим разум. За то, что ты и меня, отца своего родного, одурманила, будет тебе урок.

Он щёлкнул пальцами и явил из воздуха ожерелье с гранатами — точь-в-точь такое же, какое Лис видел во сне. Застёжки сомкнулись на шее Лютомила — теперь Доброгневы, — и княжна охнув, присела. Видать, тяжёленькое было ожерелье, словно хомут.

Лис сморгнул раз, другой… и подивился увиденному: куда только подевалось очарование сестры? Обычная зарёванная девица. Не красивая даже.

Придворные снова загудели. Кто-то выкрикнул:

— Смотри-ка! Ну и уродина!

Кричавший, конечно, был не совсем прав. Несмотря на исказившееся ужасом лицо и рассеявшиеся чары, уродиной Доброгнева не была. Ну, подумаешь, скулы оказались немного широковаты да на щеках виднелись небольшие шрамы-оспинки. Но это Лису так думалось — а он со своим оберегом от матушки всё-таки видел больше правды, чем остальные домочадцы.

Доброгнева стояла, вытянувшись как струна. Она больше не плакала, не заламывала руки, не пыталась умолять. Всё как отрезало. И Лис мысленно не мог не восхититься: всё же было в сестре определённое достоинство. Не всякий так быстро сумел бы совладать с чувствами. Особенно когда только что потерял всё, что имел.

— Ешэ, слыхал я, что ты обучал эту девицу палаческому мастерству. Скажи, преуспела ли она? — спросил Кощей у советника. — Нужна тебе такая работница?

Дядька Ешэ сплёл руки на груди, пожевал губу, подумал и выдал:

— Да, пожалуй, сгодится.

— Тогда забирай на службу, — махнул рукой Кощей. — Пущай трудится в подземельях. Комнатку ей выдай, тряпки, чтобы оделась, как подобает, довольствие назначь. Но на глаза мне пущай более не попадается. Встречу — раздавлю, как клопа, ясно?

Доброгнева, низко поклонившись отцу, молвила:

— Благодарю, княже. Буду служить тебе верой и правдой.

Сейчас они с Кощеем были даже схожи — оба стояли, словно аршин проглотили, и глазами зыркали одинаково — сразу видно: отец и дочь.

— Идём, идём, — дядька Ешэ взял опальную княжну под локоток и увёл с глаз долой.

А Кощей, улыбаясь, повернулся к сыну.

— А вот и для тебя дар, Лютогор. — В его руках возник удивительной красоты серебряный венец из двух переплетённых между собой змей с гранатовыми глазками. Навий князь глянул на свою работу, покачал головой и провёл рукавом над украшением. Змеи тут же превратились в такие же серебряные ветки — кривые и голые, совсем без листьев. Они оплетали большой тёмный гранат и уходили дальше вверх, что придавало венцу некоторую «рогатость», схожую с оленьей.

Кощей ещё немного полюбовался своим творением и лишь потом возложил его на чело Лютогора, молвив:

— Носи с честью. Никто, кроме тебя, не достоин владеть этим даром. Знай, в нём ты почти что непобедим. Ни с коня тебя не собьют, ни в полон не возьмут, ни оглушат, ни заколют исподтишка. Должен же я защитить единственного сына, мою надёжу и опору!

Венец приятно холодил кожу и почти ничего не весил. Наверное, это было единственно возможное проявление отцовской любви, и прежде Лис руку бы отдал на отсечение, чтобы услышать от Кощея такие слова. Но сейчас он лишь порадовался, что венец действительно красив — носить такой будет не стыдно. Ну и что серебряные ветки совсем не натирают лоб.

— Благодарю, отец, — поклонился он.

— Цыц! На этом не закончены мои милости. Отправишься на войну вместо Ардана. Я сам тебя наставлять буду. Вместе войска поведём, рука об руку встанем — и завоюем наконец-то Дивье царство.

Толпа одобрительно загудела, кто-то даже захлопал в ладоши. А Лис, хоть и не хотел сражаться, мог только кивать да поддакивать. Мол, как скажешь, батюшка.

— Так, ну а теперь ты, — Кощей, потирая ладони, повернулся к Мокше.

Несчастный болотник сжался от ужаса. Наверняка он превратился бы в муху, если бы мог.

— А что я? — булькнул он.

— Ты сказал правду и заслуживаешь награды. Однако ты должен был сказать её гораздо раньше, и за это я должен тебя наказать.

— Пощади, княже! — охнул Мокша, падая на колени. — Я же всегда был за тебя! Скольких девиц тебе сосватать помог? И прудик щедро дарованный в чистоте да порядке содержал. И наследника твоего на коленочках нянькал, вон даже ракушку ему подарил, он подтвердит!

Кощей, усмехнувшись, щёлкнул пальцами. Миг — и Мокша съёжился, словно усох. Одёжа упала на пол, а из рукава кафтана выбралась обычная жаба. Довольно-таки большая, но в целом более ничем не примечательная.

— Скачи в Дивье царство, — напутствовал её навий князь. — Скажи им, что я иду за победой и ни перед чем не остановлюсь! После этого обретёшь прежний облик.

Жаба жалобно заквакала, но Кощей нетерпеливо отмахнулся:

— Может, и убьют тебя дивьи люди. А может, помилуют. Пущай судьба сама решает. Но знай: коли не допрыгаешь до царя Ратибора и не передашь ему мои слова — век тебе в лягухах ходить.

С этими словами он подобрал жабу и, усмехнувшись, выкинул её в окно.

Лис равнодушно проследил за полётом бедняги Мокши и лишь потом перевёл взгляд на Василисину башню — время близилось к обеду, но, по счастью, мать ещё не успела вывесить белый платок. Уф! Он успел, справился. Похоже, им с Василисой наконец-то улыбнулась удача!