Если для нас, мужчин, жизнь в форте Конрад в 1884 году была очень скучной, то для наших женщин это было совсем не так. Они были более чем счастливы в тишине и безопасности. Для них больше не будет скитаний по равнинам, кишащим врагами, не будет ночей, полных страха и трепета, когда они прислушивались к пирушкам наших помешанных на выпивке клиентов. В марте моя жена Матси-авотан-Ахки, (Женщина-Красивый Щит) родила нашего сына, нашего единственного ребёнка. Я был очень расстроен, когда, вернувшись из поездки в форт Бентон, узнал, что появился отец Прандо, и назвал его Томасом. Моя жена сказала:

– Не имеет значения, что делает Чёрная Накидка. Твой дядя, Красный Орёл, священный знахарь, назвал нашего малыша в честь могущественного видения, которое однажды явило ему Солнце: он Одинокий Волк.

Да, это было хорошее мужское имя. Но я, как и намеревался с самого начала, назвал его Харт Мерриам в честь К. Харта Мерриама, известного натуралиста и антрополога, друга моего детства.

Взяв пример со своей матери, искусной вышивальщицы бисером и цветными иглами дикобраза, наш мальчик в раннем возрасте начал отбирать у меня карандаши и бумагу и рисовать жизнь такой, какой он её видел; он старался делать глиняные фигурки животных лучше, чем индейские дети, с которыми он играл. В своё время он стал студентом художественной школы Лос-Анджелеса, затем Чикагского художественного института, а позже стал единственным студентом, которого когда-либо видел Томас Моран, прославившийся в Гранд-Каньоне, и тот помогал ему передать всё волшебство его формы и цвета, и я помогал ему в этом. В мире искусства он известен как Одинокий Волк более, чем под своим английским именем, благодаря своим вдохновенным картинам и бронзовым изделиям, изображающим жизнь старого Запада.

Оставив меня управлять фортом Конрад весной 1884 года, Кипп и Хайрам Апхэм выкупили магазин у торговца в индейском агентстве и построили магазин и салун на Берёзовом ручье, недалеко от резервации, и на дороге, ведущей от агентства Шуто к Солнечной реке. На холмах Сладкой Травы были обнаружены золотоносные россыпи. Я вел хорошую торговлю с тамошними старателями, а также с теми, кто проезжал по дороге между фортами Бентон и МакЛауд, но моё сердце к этому не лежало. Те несколько дней, что я провел на Внутренних озерах (Святой Марии) прошлой осенью, настроили меня против сидячего образа жизни. Я хотел снова оказаться там, взбираться на горы и исследовать долины, ещё не пройденные белыми, есть форель, жирное мясо толсторогов, оленей и вапити. Когда Кипп время от времени приходил ко мне, чтобы узнать, как у меня дела, я говорил ему о своих желаниях, но он всегда отвечал:

– Нет, сэр, вы приехали сюда не для того, чтобы тратить время впустую. У тебя теперь есть женщина и мальчик, которых нужно содержать, и ты мне здесь нужен. Оставайся здесь.

Так прошло лето. Наступила зима, и, пожалуй, единственным проезжающим по дороге был почтовый дилижанс из форта Бентон в МакЛеод, который ходил дважды в месяц. Я снова написал несколько рассказов для журнала «Лес и ручей», много переписывался с его владельцем и редактором Джорджем Бёрдом Гриннеллом, в результате чего весной 1885 года он написал, что приедет в сентябре и отправится со мной в путешествие по Внутренним озерам, в страну озер Святой Марии. Кипп был рад, что я работаю с таким важным человеком, и в своё время, уговорив нашего друга Джеймса Доусона занять мое место в форте Конрад, я переехал в агентство, чтобы дождаться приезда незнакомца. Он прибыл почтовым дилижансом – стройный, спокойный, приятной наружности мужчина средних лет, высокого роста; в походной одежде, которая свидетельствовала о том, что он часто пользовался ею; его багаж состоял из спального мешка, покрытого брезентом, военного рюкзака, винтовки Шарпс 45-го калибра и удочки для ловли на муху. Мы подумали, что он совсем не прост, и поэтому не удивились, когда узнали, что у него прекрасное ранчо в Вайоминге и что он был натуралистом в экспедиции генерала Кастера в Чёрные Холмы в 1873 году.

Вечером в день приезда Гриннелла я попросил главного вождя Белого Телёнка созвать на собрание выдающихся людей племени пикуни: Маленькую Собаку, Маленькое Перо, Сайи, Бегущего Журавля и других. Они собрались в домике Маленького Пера, и, когда я вошёл, то сказал им:

– Я привел к вам вашего настоящего друга. Его дом находится во многих днях пути на восток, на краю Бескрайней Воды. Когда вы начал голодать, умирать, в ту ужасную зиму, я написал ему об этом. Что он сделал, когда прочитал моё письмо? Он бросил свои дела, сел в огненную повозку и отправился на юг, в город с множеством домов, где живёт наш Великий Отец. Он пошел прямо к нашему Великому Отцу и рассказал ему о вашей нужде; сказал ему, что вы, пикуни, все умрёте, если вам не отправят еду, много еды, и как можно скорее. И Великий Отец сказал ему:

– Как это может быть, что пикуни, мои дети, голодают, умирают, а я не знаю об этом?

Вот что ответил мой друг:

– Великий Отец, дело в том, что твой маленький вождь, который у тебя есть, по имени Молодой Человек, не хотел, чтобы ты знал об этом, потому что он много раз писал тебе много лжи; писал тебе, что пикуни следуют путем белого человека, что они разводят коров и свиней, выращивают картофель и другие растения, которые употребляют в пищу.

Наш Великий Отец сказал:

– Очень плохо. Очень плохо. Ну что же, больше они не будут голодать пока я смогу давать им еду.

И он сразу же послал за своим вождём над солдатами, послал за другими людьми, сказал им, что делать. Так и поучилось, что солдаты с реки Острых Скал (Солнечная река) принесла вам еду; Пятнистая Шапка (Чарльз Конрад) прислал вам много скота. Итак, друзья мои, вы знаете, что этот человек, сидящий рядом со мной, который только что прибыл – ваш настоящий друг и помощник.

– Да! Да! Он наш друг. Наш самый настоящий друг. Он спас нас, он вождь, – воскликнули все, когда я закончил, и один за другим они вышли вперед, пожали руку Гриннеллу и искренне поприветствовали его. Затем он коротко сказал, что рад быть здесь, с ними, что он надеется приезжать к ним снова и снова будущим летом, что у него есть другие друзья-индейцы, особенно пауни (народ Волков), с которыми он часто разбивал лагерь и охотился на бизонов.

– Ха! Народ Волков! Вечные наши враги. Ты должен рассказать нам о них, – сказал Маленькое Перо.

Хвостовые Перья, Переходящие Холм, сказал:

– Об этом позже. Сейчас мы должны дать имя нашему новому другу, сделать его одним из нас, настоящим воином пикуни, каким, я знаю, он и является в глубине души.

– Да, и это должно быть могущественное имя, которое мы дадим ему, имя, которое поможет ему пережить все опасности и дожить до старости, – вмешался Сайи.

Все сразу же всерьез задумались над этим. Предлагалось одно название за другим, но по тем или иным причинам оно отвергалось, пока, наконец, Хвостовые Перья, Переходящие Холм, не назвал то, которое все одобрили. На что он сказал Гриннеллу:

– Настоящий друг пришел к нам издалека; несколько зим назад один из нас умер в глубокой старости. Он был очень мудрый и с добрым сердцем, он всегда помогал больным, беспомощным вдовам и детям, оставшимся без отца. Он был храбрым, великим воином, победителем во многих битвах с нашими врагами. У него было очень могущественное имя, данное в честь священного животного, которое любит Солнце. Несомненно, это могущественное, священное имя. Добрый друг, пришедший к нам издалека, мы дадим тебе это имя. Ты – Шапка Рыболова[9] (Пинатойи Истимокан).

Остальные воскликнули:

– Мы рады приветствовать тебя, Шапка Рыболова. Мы рады, что ты сегодня с нами. Их глаза сияли, голоса были глубокими и дрожащими, в их искренности не могло быть сомнений. Это было действительно трогательно. Гриннелл доказал это, когда, запинаясь, сказал им, что ценит их добрую волю и что он всегда будет стремиться быть достойным своего нового имени. Затем, по их просьбе, он подробно рассказал им о пауни – их стране, домах и занятиях, их верованиях и талисманах. Было уже поздно, когда мы отправились спать.

На следующее утро с моей упряжкой и фургоном, а также в сопровождении Жёлтой Рыбы (Чарльза Роуза), сына бывшего сотрудника Американской Меховой компании и женщины из племени пикуни, мы отправились к Внутренним озерам и в тот же вечер разбили лагерь у нижней части нижнего из них. На следующее утро мы отправились по тропе, которой пользовались индейцы и животные, ведущей вверх по восточному берегу озера, и, вырубив много деревьев в осиновых рощах, через которые она проходила, после полудня вывели нашу упряжку и фургон на равнину между двумя озерами; затем, перейдя реку вброд, разбили лагерь на опушке рощи в нескольких сотнях ярдов ниже нижнего берега верхнего озера. Там был прекрасный вид на него и на высокие горы, возвышающиеся на его берегах, и Гриннелл заявил, что это было более впечатляюще зрелище, чем любое другое, которое можно было бы увидеть во всех Альпах. А что касается Йеллоустонского парка, то по сравнению с этой частью Скалистых гор это была просто равнина!

Ранним утром мы взобрались на поросший лесом гребень, ведущий к восточному концу долины, которую осенью 1883 года я назвал Плоской вершиной. Подняться на опушку леса было легко. Оттуда нам пришлось взбираться по крутым сланцевым и осыпающимся скалам на широкую, длинную вершину горы, по пути всполошив две группы толсторогов, которые, не теряя времени, скрылись из виду. Мы остановились на крайнем восточном конце горы, на краю отвесного утёса, обрывавшегося на несколько десятков футов. На голом склоне, спускавшемся от его подножия в лес, была ещё одна группа толсторогов, самок и молодняка, спускавшихся к лизунцу, который наша группа обнаружила в 1883 году. Они напились его щелочной воды, старые самки поели немного его грязи, а затем все вместе поднялись обратно на склон, чтобы отдохнуть; некоторые из них вырыли удобные ложа в глинистом сланце. Гриннелла интересовала глубокая, узкая, поросшая лесом долина в паре миль к северу от нас, которая заканчивалась на большой равнине у подножия нижнего озера, а начиналась в высоких, крутых, кое-где утёсистых горах в нескольких милях к западу; он сказал, что её длинные, широкие, белые берега и поля на ней могут оказаться ледниками. Жаль, что мы не захватили с собой оседланных и вьючных лошадей, чтобы можно было подняться туда, разбить лагерь и осмотреть окрестности. Я ничего не ответил на это; я был недоволен собой за то, что не подумал об этом; я планировал, что мы будем просто охотиться и что в нашем лагере мы легко сможем добыть всю дичь, которая нам понадобится.

Жёлтая Рыба рассказал нам, что у черноногих было своё название ручья, который мы видели в долине; это было Иксиквой Итактай, река Быстрого Потока. Гриннелл сказал, что «Быстрое течение» звучало бы лучше, и с тех пор это название закрепилось за ней.

Когда мы сидели на краю обрыва, Жёлтая Рыба, сидевший слева от меня, вдруг прошептал мне:

– Не двигайся резко; медленно, немного повернись и посмотри назад; к нам приближаются пять белых большеголовых.

В свою очередь, я перевёл это Гриннеллу, и мы осторожно оглянулись через плечо. И действительно, неизвестно откуда взявшиеся, к нам медленно приближались пять больших козлов, шедших гуськом. Мы не двигались, пока они не подошли настолько близко, что мы могли видеть их глаза; затем, когда Гриннелл медленно, с винтовкой наготове, повернулся к ним лицом, они остановились и уставились на нас, и я снова отметил, каким бессмысленным, глупым было выражение их морд. Медленно поднеся винтовку Шарпс к плечу, Гриннелл тщательно прицелился в вожака и выстрелил; тот упал, остальные бросились врассыпную, а мы поспешили осмотреть добычу – крупного самца.

Затем, когда мы осторожно сняли с него шкуру, Гриннелл рассказал нам в выражениях, которые я мог понять лишь частично, а Жёлтая Рыба – вообще не понял, что это за животное: Oreamnos Montanus из подсемейства Rupicaprina; не то коза, не то антилопа, но обладающее признаками и того, и другого. Другими представителями этой группы были неморбедусы из Юго-Восточной Азии и будорки из Тибета. Когда он закончил, я сказал:

– Что ж, для человека, у которого есть степень доктора философии Йельского университета по сравнительной остеологии, вы довольно красноречиво изъясняетесь на английском, который я понимаю. И, в любом случае, мы будем называть это животное козлом.

– По крайней мере, у него есть произносимое название, – ответил он.

Вместе со шкурой и головой мы принесли в лагерь немного козлиного мяса и поджарили его, но оно показалось нам слишком жестким и с мускусным привкусом, чтобы его можно было есть. Итак, утром мы отправились за мясом, которое можно было бы съесть; от нижней части верхнего озера мы начали взбираться по заросшему осинами и соснами склону горы, расположенной к югу от Плоской Вершины; мы обнаружили несколько признаков присутствия вапити, оленей и гризли, но не увидели ни одного из этих животных. Наконец мы добрались до верхней границы леса. Оттуда начинался широкий глинистый склон, а скалы круто поднимались к подножию горных утёсов. Мы поднялись на половину склона, пересекая тропу за тропой, проложенной толсторогами и козами, и, дойдя до одной, которая была особенно ровной и усеянной пометом животных, повернули по ней на юг; Гриннелл шёл впереди. Мы не успели уйти далеко, как в паре сотен ярдов впереди нас из углубления в глинистом сланце выскочил одинокий толсторог и быстро понёсся вперед; на расстоянии около трехсот ярдов он остановился, повернулся боком и уставился на нас, гордо подняв голову: его идеально очерченные рога, похожие на лоханки для мытья посуды, держались так, словно они совсем не имели веса. Не успел он остановиться, как Гриннелл вскинул тяжелую винтовку к плечу, быстро прицелился и выстрелил; баран высоко подскочил, упал на глинистую почву и затих. Жёлтая Рыба на языке черноногих воскликнул:

– О-хо-хо, этот Шапка Рыболова, он не опустился на колени и не опёр ружьё; просто встал, прицелился и одним выстрелом убил далеко стоящего большеголового.

Переведя это для Гриннелла, я добавил:

– И поэтому, соответственно, место, где мы находимся, получает название: это гора Одного Выстрела.

Именно такое название она носит сегодня.

Баран оказался взрослым и очень жирным. Одна его голова с рогами была тяжёлой ношей для одного человека. Взяв её и всё мясо, которое мы могли унести, мы вернулись в лагерь и устроили пир; жареное мясо было хорошим.

Мы видели, что по западной стороне верхнего озера проходит часто используемая индейцами и животными тропа. Как рассказал нам Жёлтая Рыба, черноногие не пользовались ею, за исключением редких военных походов. Это была тропа живущих по ту сторону гор племён: кутенаи, калиспелов, споканов, северных Перерезающих Горло (стоуни) – части ассинибойнов, живущих в Альберте. Черноногие, Кровь и пикуни никогда не охотились в горах. Им не нравилось взбираться на крутые склоны в поисках мяса, тогда как верхом на лошадях они могли охотиться на стада бизонов и убивать их во множестве.

Очень тёплым, безветренным утром мы отправились по этой тропе и, пройдя по ней около пяти миль, вышли к ручью, который берет начало позади горы Одного Выстрела и следующей к югу от неё. Сказав, что он поднимется вверх по ручью и попробует подстрелить козла или толсторога, Жёлтая Рыба пошёл вверх по нему; мы с Гриннеллом прогулялись к озеру, сели на длинный мыс, уходящий вдаль, полюбовались открывшимся видом на горы на востоке и юге и поговорили о том о сем, сожалея, что у нас нет верховых лошадей. Гриннелл поклялся, что вернется через год, и тогда мы, имея всё снаряжение, отправимся исследовать истоки реки Быстрое Течение. Прошло несколько часов, и вот Жёлтая рыба в горах начал стрелять. Четырнадцать выстрелов, так быстро, как только мог, нажимая на рычаг своей винтовки Генри; пауза, затем ещё четырнадцать выстрелов; ещё пауза, а затем, более медленно, ещё несколько выстрелов. Мы решили, что он отлично охотится на козлов или толсторогов, и стали беспокоиться. Мы не считали, что можно убивать дичь, которая не нужна для еды или для того, чтобы отправить её в музей для изучения. Мы вернулись в лагерь, и примерно через час Жёлтая Рыба, притихший, с вытянутым и печальным лицом, плюхнулся на свою подстилку.

– Ну, как успехи? – спросил я.

– Ни одного. Я расстрелял все свои патроны в стадо белых большеголовых, не убив ни одного из них, – простонал он.

– Но ты хороший стрелок, лучше тебя никого нет. Должно быть, прицел у твоего ружья сбит, – предположил я.

– Нет. С ружьём все в порядке. Дело в том, что каждый мой неудачный выстрел был предупреждением для меня, верным предупреждением о том, что какой-то родственник, кто-то дорогой для меня, мертв, – уныло ответил он. И, как бы мы ни старались, нам не удалось его в этом разубедить.

По его словам, такие предупреждения хорошо известны, и он назвал имена нескольких охотников, у которых был подобный опыт: они снова и снова промахивались по дичи, в которую стреляли с близкого расстояния, и, вернувшись домой, обнаруживали, что умер кто-то из близких.

Гриннелл сказал:

– Ну что ж, друг мой, Жёлтая Рыба, хоть тебе и не повезло, твоя охота была не напрасной. Мы назвали в твою честь тот маленький ручей, по которому ты шел до его истока. Отныне, это ручей Жёлтой Рыбы, и далее к северу от него находится гора Жёлтой Рыбы.

Позже, когда мы прибыли в агентство, мы узнали, что рано утром в день неудачной охоты Жёлтой Рыбы умерла его мать. И он сказал мне:

– Апикуни, теперь ты знаешь, что мое предупреждение было верным. Дело в том, что Одинокие Люди (индейцы) получают послания от наших богов, которые никогда не получают белые от своих других богов.

В течение многих лет названия, которые мы дали этому месту неудачной охоты Жёлтой Рыбы, оставались неизменными. Но составители карты Национального парка Глейсир, Геологическая служба Соединенных Штатов, в 1912 году, к нашему великому неудовольствию, заменили их на гору Белой Рыбы и ручей Косули.

Во время той поездки в 1885 году мы назвали ещё одну выдающуюся достопримечательность региона – Разделяющую гору; высокий пик с острой вершиной на длинном хребте, тянущемся на восток к верховьям Миссисипи и между ручьями, впадающими в Миссури и Саскачеван; другими словами, разделительный хребет между водами Атлантического и Северного Ледовитого океанов. И это название осталось.

Чем дольше мы оставались на озерах, тем больше сожалели об отсутствии у нас снаряжения для изучения окрестностей гор и долин; насколько интереснеё было бы исследовать местность, ещё не известную белым. Но, как бы то ни было, наше трехнедельное пребывание на озерах было очень приятным. Из дичи мы добыли всё, что нам было нужно, включая самца, самку и козлёнка, которых Гриннелл собирался подарить Американскому музею естественной истории в Нью-Йорке. По мере надобности мы ловили и форель. Речные заводи между двумя озерами ею буквально кишели.

Заметив, что самые крупные из них не ловятся на мушки, которые у него были, Гриннелл попробовал блесну небольшого размера и с первого же заброса подсёк и, после долгой борьбы, вытащил форель Долли Варден весом около двадцати фунтов. На восточной стороне Скалистых гор, в Соединенных Штатах, Долли Варден обитает только в озерах и реке Святой Марии. Однако она распространена во всех реках, впадающих в Северный Ледовитый, а также в Тихий океан к северу от южной Калифорнии.

Я почувствовал, что в лице Гриннелла, Шапки Рыболова, мы с пикуни нашли настоящего друга, и мне было очень жаль, что он уходит. Его последними словами, обращенными ко мне, когда он поднимался на палубу «Солнечной Реки», были:

– Не забывай, что «Лесу и ручью» нужны все истории, которые ты можешь написать, Апикуни, и до свидания, до следующего сентября.

Опубликовано в «Грейт Фоллз Трибьюн» 10 января 1937 года