Это было лето 2008 года. Мне было шестнадцать лет. Я – Варя, белая кожа, белый сарафан, россыпь родинок на костлявых плечах – вышла в огород. Бабушка – рыжая копна коротких волос, глаза-голубики, покатое мягкое тельце. Она пронеслась по огороду в огромной соломенной шляпе. Папа – блестящая от пота загорелая спина, спортивные зелёные шорты, зачёсанные к затылку густые чёрные волосы. Он шумно рубил дрова за баней, нарушал деревенскую благодать.
Я ходила вдоль грядок от бани до туалета-пристроя и обратно. Мне не доверяли работу на земле и по хозяйству, да я и не сильно просилась. Я только-только сдала экзамен в музыкальной школе – начала растить ногти и всё, что ни делала руками, делала медленно, брезгливо, растопырив пальцы веером.
В наушниках пела Земфира[1], я стучала по бедру в такт песни «Бесконечность». Представляла себя в городе – на настоящих каникулах, а не в этой карельской глуши. Перебирала, во что бы играла на компьютере (конечно, в Sims). Кому бы написала в аське, какие тугие кудри накрутила бы на новые бигуди.
Мимо меня опять проскочила бабушка. Чуть не снесла алюминиевой лейкой и на бегу позвала пить чай. С калитками[2] – пшёнными, моими любимыми. Вот ведь ба, успела ещё и калиток напечь!
Я дёрнулась к дому, предвкушая хрустящие ржаные края, смазанные маслом, и нежную пшённо-сливочную начинку. Под свежий чай на колодезной воде – из блюдца. Глянула на папу. Он был увлечён рубкой – отлично. Я не хотела, чтобы он шёл с нами: опять бы ляпнула что-нибудь не то, опять бы мне влетело прямо за столом, и вот я снова дура.
Повернувшись к мосточкам, я заметила шевеление в траве – в метре прямо перед собой. Мышь? Не. Этот зверёк был больше, длиннее. Из травы блеснула чёрная матовая чешуя. Раз – и на пару миллиметров выше травы приподнялась чёрная голова. Гадюка.
Я тут же сорвала с себя наушники и завизжала. Визжала, пока не кончился воздух. Визжала звонко, протяжно. За это время живот успел прилипнуть к позвоночнику. Меня затошнило. Я звенела, а змея, не реагируя на мой визг, всё так же скользила по зелени. Ускорилась только. А я представила, как эта дрянь заползает под бабушкин дом. А потом со своим свеженьким десятком шнурков вылезает из-под досок и вонзает острые, переполненные ядом зубы в наши голые ноги, пока мы пьём чай на приступочке. Или нет – в наши тёплые липкие шеи, пока мы загораем на мосточках.
Нам конец.
– Ты чего визжишь?! – Бабушка, держа в руках по ведру, шагнула с веранды.
– Тут. Тут змея. Ползёт. В дом. – Я стояла на месте и следила, как двигается эта гадина: чёрная, склизкая, холодная, противная от острого кончика хвоста до маленьких гладких ноздрей.
Бабушка тут же бросила вёдра. Исчезла из виду. Раз, два, три, четыре. Меня потряхивало. А эта тварь как ни в чём не бывало прореза́ла траву своим телом-кнутом. Бабушка снова выскочила с веранды: она держала в руке здоровое полено. Замахнулась, шандарахнула им в траву и побежала змее навстречу.
– Вот зараза! – крикнула ба. – Выжила, увернула голову. Но я ей хвост-то прижала. Тут она у меня. Вся тут. Шиш тебе, а не мой дом. Ишь чё, с ума посходили, повылезали из своих болот.
Бабушка огляделась по сторонам – подбежала к забору, схватила лопату и рубанула ей по змеиной шее.
Шум в ушах и стук в животе унимался. Я снова услышала, как папа отбивает топором медленный неровный ритм.
– Бабушка, ты её убила?
– Да, Варь, не бойся, иди. Ух, как я её, аж жить легче стало. Как будто похудела даже. Посмотри, не?
– Не.
– Знаешь, говорят у нас: убьёшь змею – с тебя минус один грех. Вот повезло. Выбираю чревоугодие: у нас там как раз гора хрустящих калиток на столе.
Я всё ещё не могла пошевелиться. Меня всё ещё подташнивало. Даже на миг показалось, что я разлюбила хрустящие калитки.
Это было моё первое утро в деревне – мы приехали накануне вечером.
Из года в год: жара за окном прогревала школьные стулья, записки под партой появлялись чаще, гулянки длились на час дольше, появлялся намёк на романтику и отношения с кем-то из одноклассников. Просыпалась какая-то жизнь – мы тут же ехали в карельскую деревню, и я обламывалась. Каждый год одно и то же. Только без мамы мы здесь были первый раз. И впервые столько разговоров про моё поступление и про то, что я должна повзрослеть и поумнеть. Фу.
Почти сутки за рулём красного «опеля» – папа не разговаривал: мы поругались прямо перед отъездом. Он опять завёл пластинку про юридический колледж. Опять заявил, что я маленькая, глупая и совсем не ценю, что у нас на двоих есть хотя бы его мозги.
Папа часто курил – прямо в форточку. Красивый, загорелый, в очках-авиаторах, он медленно выдыхал струи дыма, а я подсматривала за ним в переднее зеркало. Сама же слушала музыку на плеере, развалившись сзади. Пыталась перебить слабыми наушниками папин сборник с песнями 70-х и новости с чемпионата Европы по футболу.
Сосиски, хлеб, яйца, газировка «Крем-сода», печенье – пакет с едой лежал всю дорогу у меня под боком. Чтобы не тошнило в дороге (я была слаба на это дело), ела по чуть-чуть. Жмакнула сосиску – ждала, когда растает на языке. Отпила лимонад – покатала между зубами и только потом отпустила в горло. Папа не ел: держал под рукой только термос с горьким-горьким сладким-сладким кофе.
Чем дальше к северу, тем меньше машин мы встречали на дороге – и в нашу сторону, и навстречу. Берёзы, поля и широкие реки за окном сменялись на сосны, болота, озёра и шлюзы. Километров за сто до деревни асфальтированная дорога испарялась. Вместо неё – брёвна, скрипуче-трескучие мосты и грунтовка. Мы сильно просели в скорости, и теперь можно было «насладиться» Карелией и осознать, куда я еду. Красиво. Но я всё думала про то, как жутко было бы застрять на этой дороге, где, кроме нас, вот уже часа три не встречалось ни одной машины.
Пошли деревни. Снова пошёл асфальт. И вот перед глазами вырос ярко-жёлтый дом с синими причелинами (как журнальный), огромный клён и бабушка на приступочке. Я щёлкнула дверь, встала и шлёпнулась вперёд – ободрала выпирающие на боках костяшки (после суток в дороге ноги не слушались, обмякли).
Понеслось: крепкие объятия, всхлипы, сумки и пакеты по комнатам, стопка халатов, полотенец и остывшая баня. И конечно, ломящийся стол: бабушкин холодец на куриных шейках, селёдка под сладковатой свекольной шубой, картошка в мундире, кабачковая икра (шутки из «Ивана Васильевича»[3] про то, что она «заморская»). И долгий-долгий чай с шоколадными конфетами.
Параллельно с едой, как всегда, шли жуткие деревенские истории: кто умер за год, чей дом сгорел, кто утонул, кого ограбили, кого загрызла бешеная лиса. Бабушка будто целый год готовилась к этому мрачному монологу. А я опять, как и годом раньше, удивлялась, пугалась и ахала. И рисовала уже знакомый план: до магазина – только если с бабушкой, до озера – только если с папой. Ладно, может ещё с подругой Лизой (деревенской чудачкой) до школьного стадиона пару раз – и снова за калитку. Ну его на фиг.
Из года в год здесь ничего не менялось – ни в ритуале нашего приезда, ни в характере историй, ни в программе мероприятий. На бабушке – огород, на папе – дрова, все вместе встречались за чаем. Моя неизменная задача – слушаться старших, читать книжки по списку на лето и загорать на мосточках, ибо «что она у вас бледная такая, будто солнца никогда не видела».
Полторы тысячи километров от дома, сотня километров от ближайшего города – компьютера здесь не было, связь пробивалась редко (моя сим-карта едва улавливала её в туалете и рядом с универмагом). Купаться в реке за мостом было нельзя – омут, там каждый год кто-нибудь тонул. Купаться в любом другом месте тоже – в реке водился конский волос. Для человека эта зараза была не опасна, вот только папа однажды сочинил, что эта тварь впивается в кожу и паразитирует в теле человека (такая ложь отбила всякое желание залазить в воду – скорее всего, на то и был расчёт). Громоотводов не хватало – июньская молния регулярно пришибала кого-то из людей или скота. Где-то в километре от дома – озеро с пустым берегом. Повсюду сосны, тропинки и дороги, на которых никого можно и не встретить. Из людей, подростков моего возраста, парней – никого. А вот медведя или лося – запросто. Красивое место, вопросов нет, но жутковатое. А сейчас ещё и эта гадюка во дворе.
Одно радовало: на окончание девятого класса мне подарили цифровик. За пятёрки, конечно, не просто так. А в деревне в этом плане раздолье: хошь – колоритных деревенских пьяниц фоткай, хошь – закаты над деревней, хошь – ворон на кривой ветвистой берёзе. Эта мысль давала мне хоть какую-то надежду, что я не помру со страха, скуки и нравоучений.
Бабушка шуршала в буфете – я скользила мимо. Нужно было взять цифровик и убежать обратно. Незаметно. Без вопросов и нотаций. Половица подо мной скрипнула – бабушка повернулась. Она задорно сдула рыжую чёлку с глаз и указала пальцем на стул. Мол, сядь. Я села.
– И чего ты так верещала?
– Я боюсь змей, ба.
– Ну-у, это часть деревни, часть жизни – привыкай. Тут ведь как: либо ты её, либо она тебя. А она-то тебя не пожалеет, непременно убьёт. Будешь барбариску?
Я помотала головой, а она сунула руку в карман, быстро развернула шелестящий фантик – конфета исчезла за щекой. Ба причмокнула и затянула снова:
– Если бояться, тебя сожрут. Только гадай кто – шершни, змеи или медведи. Помнишь, рассказывала, как медведь соседа загнал на дерево? А как молния ударила в дом на Песчаной? Как лисы сожрали всех собак в деревне прошлой весной? Это тебе не город.
– Угу. Я поняла.
– Поняла она. А то как же.
Бабушка снова опустила руку в карман – достала вторую барбариску. А я ухватилась за паузу.
– Ба, можешь показать, куда ты змею выбросила? И постоять рядом, пока я фоткаю?
– Зачем?
– Да у меня тут фотомарафон. Я себе сама придумала. – Я скромно показала своё сокровище – бордовый цифровик. – Хочу всякое дикое нафоткать, чего в городе нет. Вот ту же отрубленную змеиную башку. Хороший кадр будет, скажи? Только сходи со мной, пожалуйста, я не пойду к ней одна, даже к мёртвой.
– Дикое, говоришь? Ой, Варька, тут, куда ни глянь, всё дикое. Да и люди ой какие дикие встречаются. – Бабушка всё так же тепло улыбалась. – А змеюку я бросила за баней на мосточки. Иди, калоши только мои надень. И одна сходи, ничё тебе не сделается. Только не беги сразу обратно, как кадр свой щёлкнешь, постой с ней рядом. А как сердце колотиться перестанет, в калошах-то на голову ей – хрясь.
– Фу, бабушка, какая гадость.
Ба зашелестела вторым фантиком и продолжала:
– Тебе лет-то сколько? Шестнадцать? Тут девчонки твоего возраста и коров пасут, и печки топят, и котят топят, если придётся. Кто и детей уже рожает – по глупости, конечно, но дело тоже не из простых. А ты змею увидела и растерялась. Куда такое годится?
Бабушка протянула мне конфету – я отказалась. Она спрятала барбариску в кулаке и медленно присела рядом. Я приготовилась слушать.
– Вот ты помнишь тётю Катю – из крайнего зелёного дома? Которая год в больнице лежала – машина её сбила, помнишь? Голову ей тогда знатно пробило, полгода была едва живая, не вспоминала никого, есть отказывалась. Крест на ней тогда поставили, дочь в больницу ездить перестала, сиделку нашла. А тётя Катя человек деревенский – выкарабкалась и вернулась в деревню, в свой дом. И ничего – одна в доме здравствует, хозяйство ведёт. И живее всех живых. Переживёт, поди, ещё тех паршивцев на «семёрке», которым по пьяни глаза замылило.
А тут вот что случилось: с месяц назад к ней вор полез ночью. Знал, что она одна живёт – если ночью его и услышит, то отпор особо не даст. Полез через пристрой-туалет. А она возьми да проснись именно в это время. В туалет как раз захотела.
Присела над скворечником. А вор к окну – ровно в ту же минуту. Разбил стекло и полез внутрь, её в темноте не увидел. А она его – да. Заорала похлеще голодной чайки – схватила топор со стены и бросила прямо в него. Не попала, но напугала лихо. Вор в разбитом окне застрял, заёрзал, весь изрезался. Кровищи – море. Но убежал, падлюка.
Оказалось, Колька наш, старый хрен. Видели его на следующий день в деревне – весь в бинтах. Ох и досталось ему тогда от местных бабушек. Кто проклятьем наградил, кто своей палкой по загривку дал, кто – оплеуху. Что до меня, так я ему в морду его поганую плюнула. Сама знаешь, этот гадёныш давно у меня на карандаше. Так он сбежал из деревни через пару дней – понял, что житья ему с нами не будет.
И что получается: не заори, топор не схвати – не было бы тёти Кати в живых. А ведь у нас тут все такие – никакие Кольки нам не страшны. А уж змеи – тьфу ты!
Я про этого Кольку уже слышала. Все его здесь звали «Колькой», как пацанёнка какого. А он был младше бабушки всего лет на семь-десять. Тоже старик, только мелкий, юркий, щуплый – полтора метра в нём, не больше. Очень был пьющий и от того всегда немного трясущийся, особенно голова – болталась на шее, как игрушечная, как на проволоках. Когда-то он и в бабушкин дом залазил. Ба тогда уехала в город за семенами, а он пролез через дверь на заднем дворе (она там крохотная, для собаки вырубили, но Колька же сам был не шибко больше – сухой, маленький узенький и в голове, и в бёдрах). Пролез под лестницей через кладовку и попал в дом. Видик тогда утащил и кольцо с рубином. Хорошо, додумался сбежать из деревни на какое-то время – бабушка бы с него шкуру спустила. Хрен с ними, с вещами. Но он в её дом пролез, трогал её вещи, на диванах её сидел. Интересно, кинула бы она в него топором, если бы он так же попался? Или как со змеёй – запустила бы в башку поленом?
Бабушка ритмично застучала леденцом о стол, будто собралась что-то петь – я снова включилась.
– Бабушка, а топор-то откуда у тёти Кати в туалете взялся? Оставила случайно, повезло, да?
– Это деревенский дом. Тут повсюду (как бы на всякий случай) лежат колюще-режущие предметы. Никого не смущают, но в случае чего очень пригождаются.
– У тебя тоже – как бы на всякий случай?
– Варя, мы дети войны. За себя постоять умеем. – Бабушка спрятала за щекой вторую конфету и продолжила: – После того, что видели и как жили, никому в обиду себя не дадим. А уж тем более каким-то Колькам и змеям. Ты обойди-ка мой дом или лучше сразу глянь под подушку на моей кровати. И под кроватью пошарь. И пойми уже наконец, что жить эту жизнь или не жить – это твой выбор. В девяноста пяти случаях из ста выбираешь ты. Понимаешь?
Городская отличница, пианистка с новеньким цифровиком в тонкой ладони. Я и лопату-то в руках не держала – не то что топор. Я поправила лямку белого сарафана и, конечно, ничего не поняла.
«Твой выбор, твой выбор». Я проводила в деревне по месяцу, а то и три в год, но каждый раз удивлялась местной жизни, как в первый. Ворчала в ответ на призывы деревенских быть осторожнее и не провоцировать смерть. Какая смерть, когда тебе шестнадцать? Я шла за баню и фыркала себе под нос, мысленно продолжая свой дневной диалог с ба.
Вон как было хорошо, когда они ещё не впихивали в меня эти страхи и истории. Когда я думала лишь о том, чтобы на берёзу повыше забраться, подружиться с девчонкой из соседнего дома, чёрную смородину размером с полпальца найти и маме показать. Не хотела я думать, что кто-то по соседству – собака или человек – может умереть в любую секунду. А местные перетирали это каждый день – в очереди за молоком или при встрече у колодца.
Я разглядела хвост. На мосточках его не было – лежал уже в траве, почти у самой канавы. Сердце снова бухнуло: жуть. Отвращение разрасталось от живота к пяткам и макушке.
– Она мёртвая, она мёртвая, она мёртвая, – проговаривала я шёпотом.
Головы нигде не было – видимо, утащили вороны. А тельце не смогли. Бабушка обычно здесь их и подкармливала. Им всё равно: прокисшее жарко́е, засохший хлеб или змеиная башка к обеду.
Я достала цифровик и сделала фото чёрного хвоста на фоне зелёной травы. Получилось, будто гадюка ускользала из кадра. Идеально. Зарисовки из дикой Карелии, как я и хотела. Только убрать бы её. Нехорошо. Не хватало, чтобы другие змеи приползли на запах. Я схватила с земли палку и подтолкнула, морщась, чёрное тельце в канавку. Огляделась по сторонам и заметила папу.
Он сидел недалеко от бани, прямо на дороге, которая вела к реке. Сидел с банкой пива. Я решила, что он прятался от бабушки, – слышала, как она бурчала, когда углядела банки в холодильнике.
Папа меня не видел. Сгорбился и будто бы упёрся в банку. Вот кого надо было отправить к бабушке на разговоры про ответственность за свою жизнь.
– Пап.
– Блин, Варь, напугала. Ты на речку?
– Не, я так. Пап, помнишь, мимо меня проплыла змея, когда я была маленькая?
– Когда была маленькая? А сейчас что, больно взрослая? Сегодня так визжала, будто тебе и пяти не дашь. – Он засмеялся. Мне было обидно.
– Пап, ну помнишь, змея мимо меня плыла?
– Это когда такое было?
– Ну раз я помню, наверное, мне было года четыре. Может, и пять. Я как увидела эту гадюку сегодня, сразу вспомнила какие-то картинки. Много народу в воде: тётки твои, дядьки, друзья ваши с мамой, дети. И все с воплями побежали на берег, а меня никто не подхватил. Мне уже с берега крикнули, чтобы я не двигалась. Я стояла по пояс в воде. Одна. А мимо скользил этот кнутик.
– Не было такого.
– Ну картинки-то я эти откуда взяла?
– Ты у нас всегда была фантазёркой.
– Это похвала или как обычно?
– Варь, ну не было такого.
– Ладно, хорошо.
– Ты чего хотела? – Он наконец поднял на меня глаза.
– Да я просто хвост змеиный щёлкнула на память. И тебя услышала. Глянешь? Красиво вышло.
Он посмотрел на дисплей цифровика и почти сразу стал тыкать на «стрелочку», чтобы поглядеть, чего ещё я успела заснять. Небо, небо, небо, трава, шмель, бабочка, ещё бабочка, ржавый гвоздь в заборе, снова небо. Он поднял брови, отвернулся и сделал глоток.
– Хорошую игрушку мы тебе подарили, Варь. Только ценность-то тут в чём? В том, что ты теперь не забудешь, как выглядит лето?
– Ну…
– Ерунда. Раньше вон едешь в отпуск – возьмёшь с собой катушку «Кодака» по двадцать четыре кадра и щёлкаешь самое важное: встречи, людей. За каждым кадром – история. А тут у тебя чего?
– Ну за змеёй ведь есть история. И ещё будут, у меня-то тут не двадцать четыре кадра. Есть где разгуляться.
– Ох, бестолковые. Вам всё есть где разгуляться. У вас во всём запас – кадров, времени. И ничего-то вы не цените.
– А ты что-то ценишь?
Папа в ответ затрещал алюминиевой «нольпяшкой», чуть сдавливая стенки. Самое время валить. Я развернулась и поплелась в дом. Он окрикнул:
– Бабушке только не треплись, что я тут…
Ха, сколько бы я бабушке ни трепала, она всё равно будет на его стороне: он у неё самый обласканный. А то, что выпивает, так якобы знает, что делает. Даже если за руль потом сядет, даже если меня посадит на соседнее сиденье, даже если мама станет кричать: «Не пущу!» и «Только через мой труп!» У бабушки всё одно: «Отстань, он знает, как жить. Неужто он своего родного ребёнка не сбережёт?» И даже когда мы улетим в кювет на повороте, скажет: «Живы-здоровы, и хорошо. А машина – это всего лишь железяка».
Поток воспоминаний рассеялся по ветру – зашуршал лёгкими металлическими пивными банками: пару лет назад бабушка начала надевать их на зубья забора по периметру. Мол, звук ветра по алюминию отпугивал птиц. Шуршало уже повсюду – банок было за сотку. Все от папы Миши. Я глубоко вздохнула и снова повернулась в его сторону.
– Пап, может, поменьше… пить? – А вот это я точно ляпнула зря.
– Чего? А что тебе известно о жажде после целого дня на солнце с топором в руках?
– Ничего не известно. Ладно, пойду маме позвоню.
– Твоей маме сейчас не до нас, Варь. Иди книжки лучше почитай – у бабушки наверняка что-то найдётся по твоему списку для колледжа.
Я пошла в дом. В мою сторону полетела горсть мелких камешков. Хорошо, что уже не слов. Терпеть не могла, когда он огрызался. Терпеть не могла его всего. И не понимала, отчего это человек с бутылкой пива и на грани развода мог разбираться в жизни лучше, чем я.
Рассвело в 3:10. Солнце постепенно заливало комнату светом, будильник шуршал секундной стрелкой – я вертелась, пытаясь спрятаться от свечения и не пережариться под одеялом. Раз в двадцать минут я встречалась взглядом со стрелками часов. В 6:30 поднялась с кровати и побрела на кухню.
Бабушка сидела у окна. Растрёпанная, в одной сорочке, она намазывала на ломоть чёрного хлеба толстый пласт белого масла. Меня не видела – взглядом рыла в стене туннель. Смотрела в одну точку и механично давила ножом масло.
– Ой, Варя, ты уже. А я тут… С плохими новостями сижу.
– А чего могло случиться, ба? Ты же ещё из дома не выходила.
– А сны я видеть перестала, что ли? Мне мама приснилась. Мамочка-покойница.
Я включила чайник и села рядом. Я с детства знала, что в нашей семье это не к добру. Мама говорила: «Снится покойник – просыпайся сразу. Изо всех сил просыпайся. И ни в коем случае не иди следом. Кто пойдёт за покойником во сне – умрёт в жизни».
Так ушла моя прабабушка. Говорят, открыла глаза, успела сказать, что ей Петенька приснился (покойный сын) – за руку взял и увёл. Сказала и снова уснула. И не проснулась больше.
Я после этой истории, помню, долго отходила. Всё думала: а что, если не смогу проснуться? А что, если во сне не послушаются ноги? А что, если с этим сном я заранее узнаю про смерть близких? Жутко.
Я снова вернула себя к бабушке на кухню, к закипающему чайнику и ломтю хлеба с маслом.
– Ба, так что тебе приснилось?
– Мама, твоя прабабушка. Она плыла по нашей Онеге на лодке. Причалила к берегу и позвала к себе двух девчонок – лица ещё такие знакомые. Никак не могу вспомнить кто. Но это точно наши, деревенские. Мама предложила им сесть – они сели и уплыли вместе с ней. Всё.
Конец истории мне понравился. В лодку села не я и не кто-то из родных – значит, можно завтракать и жить дальше. Я потянулась за блюдцем.
– Да ладно, бабуш. Это просто сон.
– Просто сны – это когда ты спишь в своей мягкой кровати в городе! А здесь, в деревне, всегда всё точно.
– Хорошо, как скажешь.
Я плеснула горячий чай на блюдце, чтоб остывал, и встала к буфету за вафлями.
В коридоре что-то бахнуло. Входная дверь с треском открылась – на пороге появился двухметровый дядя Гена, бабушкин брат. Он жил через дорогу – тоже один, как и ба. Тоже работяга, как и все у них в роду. Вот только пьющий. Оттого и выглядел теперь всегда плохо. Высокий, худой, загорелый. С большим носом и морщинистой кожей (это и морщинами назвать было сложно – рубцы-каньоны) землистого цвета. Он стоял, как и всегда, с опущенными плечами и головой (вниз и набок) – иначе в бабушкин дом со своим ростом он не помещался.
Я решила, что он пришёл за спиртом: хоть и получал от бабушки по шее, а всё равно ходил и просил. Взглянула на бабушку – в её глазах как по буквам читалось: «Все мозги пропил, дурак!».
Дядя Гена перешагнул порог, скомканно поклонился и так же скомканно протараторил: «Вы это чё? Обе не спите, да? А я вам весть дурную принёс про девчонок бабы Маши». Он активно жестикулировал правой рукой без указательного пальца (с бабушкиных слов, это он его ещё лет двадцать назад потерял – баловался с пиротехникой).
– А! Точно, бабы Маши! – Бабушка поднялась со стула. – Утопли, что ли?
– Уже всё знаешь? – Дядя Гена шагнул в кухню, перегнулся в поясе и длинными руками подвинул к себе табуретку, спрятанную под столом.
– Да сон мне приснился. Мама на лодке двух девчонок забрала с собой.
– Вот, так оно и было. Утопли две девочки сегодня ночью. В озере нашем. Видно, большой компанией отдыхали, а эти две пошли купаться. Плескались в озере да и утопли. – Дядя Гена подвинул к себе вазочку с конфетами, тут же развернул одну из них и закинул в рот.
– Авой-вой! А ты как сам узнал?
– Нашептали, в деревне не я один ночами не сплю.
– Ох, как и пережить такое! Надо до Маши сходить – может, помощь какая нужна. Да ясное дело нужна. А то городские приедут – толку никакого, тоску разве что наведут. Авой-вой, Генка. Сколько им было-то? Лет шестнадцать, как Варе?
– Угу. Молоденькие совсем.
– Вот как оно бывает. Куча народу рядом, озеро неглубокое, открытое, купаешься – у всех на виду. А как беда, так опять, поди, никто не слышал и не видел. Ещё ведь в самый канун Русальной недели.
Я передумала насчёт чая и вафель за компанию с ба. И уж тем более с дядей Геной. Не могла уже слушать – ни причитаний, ни новых историй. А вот есть хотелось. Я взяла вчерашнюю калитку с пшеном, накинула на сорочку бабушкин платок и пошла в огород – завтракать на солнце.
Бабушкин огород – сплошная болотина. Канавка тут, канавка там: провалишься – засосёт. Так говорил папа. На деле же я падала в эти канавки много раз, и самое худшее из последствий – папины истерики из-за чёрной жижи в моих волосах.
Я шла строго по деревянным мосточкам – искала самые прогретые, чтобы сесть и позавтракать.
Пройдя до бани и обратно, я села напротив маленькой деревянной избушки. Её лет сорок назад, ещё в бабкину молодость, смастерил для детских игр мой прадед. Всё как полагается: подкова над входом, внутри – столик с табуретками, полки с посудкой, кроватка с подушкой и лоскутным одеялком, застеклённое окно с кружевными занавесками. Входная зелёная дверь избушки уже давно разбухла и встала вкривь. Захочу – не пролезу.
Из-за избушки выскочила кошка Динка – бабушкина дикарка. Ни к кому на руки не шла. Вот и сейчас, зыркнув в мою сторону, раскрыла маленькую пасть, прошипела и пошла дальше по своим делам за летнюю кухню. Уже и не кухню вовсе – так, сарай. Когда-то папа пёк здесь пироги с щавелем. Разрешал сидеть у него на плечах, держаться руками за подбородок и подсматривать. И там же, на плечах, жевать первый готовый треугольный пирожок. Даже не ругался, когда по моему подбородку тёк липкий сироп – прямо на его шею, иногда и за шиворот.
Я дожевала тугую (вчерашнюю) калитку и легла на мосточки – солнце уже грело, но воздух был прохладный, без мошкары и комаров. Я мигом провалилась в сон.
Проснулась резко – от громкого рёва на дороге. Кто-то пролетел мимо нашего дома к мосту. С секунду я рассматривала бабушкину соломенную шляпу (кто-то заботливо прикрыл мне лицо) и маленького муравьишку на ней. И тут же услышала:
– Вот срань! Опять этот смертник со своим драндулетом! – Это был голос ба с веранды. Она потопала в мою сторону – я ей навстречу.
– Ба, кто там смертник?
– Разбудил, да? Пролетел мимо дома – ведь правда, пролетел, едва земли касался. Не местный. Местные знают, что здесь опасно: тут тебе и мост кривой, и поворот резкий, и дорога наша как стиральная доска, и фуры с каменоломни носятся. И всё тут, на нашем пятачке.
Бабушка шустро передвигалась к грядкам и продолжала бурчать:
– Ещё одни мозги с моста смывать – вот не хватало.
– Да бабушка! Все разговоры к одному.
– Ну, Варь, не все живут долго и счастливо. Вон такие дураки точно нет. Посмотри-ка, обратно полетел.
Полетел. А потом снова. Бабушка рыхлила грядки за бывшей летней кухней и ворчала в сторону забора. Смертник так и гонял по нашей дороге туда-сюда, а я смотрела. Едва ли можно было что-то разглядеть: только копну волос, красный бензобак, красный металлический хвостик за сидушкой и большую круглую фару над передним колесом. А как не разглядывать? Рядом с бабушкиным домом появилась жизнь и гоняла туда-сюда. Туда-сюда. И на мою радость, это были не змеи и не сосед-алкаш.
Я то подходила ближе к забору, будто просто задумалась, то уходила к грядкам, будто искала клубнику. Заметит меня или не заметит?
Раздался тягучий гудок. Я выглянула из-за дома на дорогу – смертник со своим драндулетом стоял у нашей калитки. Я взглянула на бабушку – ба разогнулась, посмотрела в сторону дороги. Приняла вызов. Положила тяпку, вытерла руки о футболку, сдула чёлку со лба и пошла к нему – снова бурчала и фыркала.
А минуты через две вернулась.
– Это он с тобой здоровался. Красивая, говорит, у меня внучка. Хочет тебе лично привет сказать. Пойдёшь или послать его куда подальше? Могу и нашептать что-нибудь, чтоб головой ударился – не сильно, но дорогу сюда забыл. Надо?
– Да бабушка, угомонись. Я подойду.
Тут я вспомнила, что была в сорочке, без лифчика. Не расчёсывала волосы и ещё не чистила зубы. Позорище. Выглянула из-за дома, опрокинула голову вниз-вверх, чтобы взъерошить русые висюли, крепко сжала губы, сложила руки крестом и пошла к калитке. Он стоял всё там же. Красивый, кудрявый, со светлыми глазами и длинными пальцами. Жаль, что смертник.
– Ну? – Я решила, что буду говорить ёмко, чтобы он не уловил несвежее дыхание.
– Привет, Варя. Твоя бабушка меня не обманула? Ты Варя?
– Ага.
– Слушай, приходи вечером на озеро. Я там с другом буду. Отдохнём немного. Подруга есть?
– Ну есть.
– Во, класс. Бери подругу и подваливайте к нам часам к семи. Ага?
– Эм, ну не знаю. У меня строго с прогулками.
– Смешно. Ну давай, до встречи вечером. Ага?
Он подмигнул – глаза на солнце как два крыжовника. Нажал на педаль и с прежним рёвом помчался в сторону моста. А я опять крепко сжала губы. На озеро вечером? Мне нельзя. Подругу взять? Значит, не шибко-то я ему и понравилась. Подругу, точно – надо было срочно позвонить Лизе.
Я развернулась к дому и дёрнулась: в прямоугольнике форточки торчал отец.
– Что это? Что ему надо? Что это за бестолочь такая – гудеть под окнами? Ты ему сказала, что он волосатая бестолочь?
– Да, пап, конечно.
Бинго, прокатило: больше вопросов не было. Я опустила голову и пошла в дом. Для отвода глаз взяла с полки рандомную книгу («Поющие в терновнике») и легла выжидать, когда отец выйдет на улицу. Надо было позвонить Лизе. Рассказать, что я в деревне, расспросить про утонувших девочек, договориться про озеро и попросить её молчания.
– Варя, ты уверена, что тебе это стоит читать? Не рано? Может, возьмёшь что-то по списку для колледжа? – Папа снова завёл старую песню.
– Может, и возьму.
– Возьми-возьми. Хоть какой-то толк.
– Пап, я вечером к Лизе схожу. Ты не против?
– Если родители у неё будут дома, не против.
Я кивнула. И уже мысленно добавила: «Конечно, они будут дома. Ой, или нет. Ой, или нас тоже там не будет. Но какая разница – ты всё равно ничего об этом не узнаешь».
Папа вернулся в дом, держа за бока большую картонную коробку. Демонстративно поставил в центре, перед диваном, на котором лежала я. И достал из неё антенну. Громко вздохнул: мол, бабушка носится по огороду, он занимается какими-то важными антенными делами, а я тут валяюсь с книжкой.
– Мне может понадобиться помощь. Выйдешь?
– Да, пап. Если что, я услышу.
– Лучше бы вышла – я полез с антенной. Большое дело делаю: теперь не только Первый канал глядеть будем.
– На крышу?
– Бери выше: на берёзу.
– Ладно, пап, я дочитаю главу и выйду. Ещё страниц десять.
Он ушёл, а я дочитала до конца главы и пошла к комоду с бельём: за лифчиком. Он у меня был единственный. Бежевый с кружевной салатовой оборкой и салатовой бусинкой между чашечек – подарок от мамы на первую грудь.
Сняла халат, продела руки под лямочки и встала перед зеркалом. Сморщилась: ни попы, как у одноклассницы Сашки, ни груди, как у Юльки, ни коленей, как у Маринки. Только в этом году перестали называть «доска, два соска». Но это не то чтобы я сильно изменилась – скорее всего, парни повзрослели. Я вертелась и недовольно рассматривала свои ключицы, рёбра и ободранные костяшки на боках.
– Ва-а-а-арь, сюда! – с улицы громыхнул голос папы. Я решила, что он передумал лезть (ну конечно). И звал меня, чтобы я звонила электрикам: мужчина сделал попытку – теперь можно доверить дело профессионалам.
– Варя-я-я-я-я-я!
– Да иду! – Я гладила себя по отсутствующему животу и тощим бёдрам. Если бы не грудь (какая-никакая), вылитая антилопа в голодный год. Господи, спасибо за грудь.
– Варя, скоре-е-е-ей!
Ой, ладно. Я быстро свела лопатки и увела руки за спину, чтобы сцепить застёжки. У меня не выходило. Едва выросшие ногти мешались. Я тихонько ворчала на лифчик и на отца, который торопил: «Да иду-у-у-у-у!».
Хреновы застёжки, вот вам надо было именно сейчас? Раз. Два. Два. Два. Чёрт. Я тут же почувствовала себя бракованной женщиной. Ну что это? Не суметь застегнуть лифчик. Позорище. Три. Ура.
Я выглянула в окно. Пришлось изогнуться, чтобы увидеть: папа был на берёзе. Метрах в шести над землёй. Господи, забрался. И что, теперь окажется, что забыл на земле инструменты? Или антенна упала вниз? Или оттуда он наконец увидел границы своего царского самомнения? Я перебирала варианты и уже летела по ступенькам к выходу – за дом, к берёзе.
– Варя, ты?
– Да.
– Позови дядю Гену.
– Зачем?
– Позови, сказал.
Подняла глаза и поняла, что он даже не смотрит в мою сторону. Решила, что у него приступ паники: высоты он всегда боялся – в городе даже на балконе не курил.
Я побежала в дом напротив. Зелёная дверь, как всегда, была открыта. Дядя Гена, как всегда, елозил на незастеленной железной скрипучей кровати с сигаретой в зубах. В чёрных узких трениках и без рубашки он был будто ещё худее, чем обычно. Хотя и так выглядел килограмм на сорок при росте метр девяносто.
Рядом с ним сидел на стуле Колька. Когда я вошла, Колька смеялся и звонко грыз зелёное яблоко. Тот самый Колька, который пытался ограбить тётю Катю и чуть не огрёб от неё топором. Тот Колька, который, кажется, был сейчас в бегах, скрываясь от всей деревни и от моей бабушки в том числе. Тоже тощий, только сантиметров на тридцать ниже дяди Гены. Я растопырила на него глаза. Но быстро вспомнила про папу.
Услышав про отца на берёзе, дядя Гена выбежал на улицу. Так и не надев рубаху и не вынимая сигарету изо рта. Схватил деревянную лестницу у дровяника и побежал через дорогу. Я – за ним.
– Мишка, ты чё там делаешь-то? Чего не позвал?
– Геннадь, скорей! – Папа хрипел.
Дядя Гена приставил лестницу и за минуту поднялся к папе, шагая по веткам как по ступеням. А я смотрела на них снизу. Минут пять смотрела. Копошились – ни черта не было видно. И не слышно – шептались.
Слезли. Папу трясло. Дядя Гена, тоньше его раза в три, вынул из кармана штанов сигареты и спички и поделился с папой. Едва папина сигарета задымила, дядя Гена хлопнул его по плечу и скомандовал в мою сторону:
– Сделай чаю, быстро!
Я растерянно кивнула и побежала. А как добежала до угла, остановилась – прижалась к стене в надежде хоть что-то услышать.
– Да бывает, Миш. Я-то человек деревенский – знаю, как с этой дрянью совладать. Бошки им в три счёта скручиваю.
– Откуда она там взялась, Ген? В дупле на такой высоте? Чё-то они одурели в этом году.
– Ну, может, кабаны в лесу развелись. Вот, поди, змеи в деревню и ползут. А может, очередные аномалии, это же Карелия, деревня, не город твой.
Змеи? Змеи на нашей берёзе? Змеи ползут в деревню? Вот это здрасьте. Я побежала в дом ставить чайник и искать у бабушки охотничьи резиновые сапоги (те, что по пояс) – к чёрту лифчик с салатовой бусинкой, а вот без сапог я во двор решила больше не выходить. Как минимум до вечера.
Джинсы в обтяжку, футболка в обтяжку, женская сумка, длинные серёжки с ромашками на цепочке, резиновые сапоги сорок второго размера выше колена – отличный вид, чтобы идти к мотоциклисту-смертнику. Я вертелась у кривого зеркала в бане и вздыхала. Пора было выходить – я проверила в сумке босоножки и цифровик и пошла к мосту.
Лиза – местная чудачка – уже ждала меня там. Она была всё такой же сочно-рыжей и неуклюжей. Как и год назад, она носила объёмную фиолетовую тунику (цвет сексуальной неудовлетворённости по версии журнала Cool Girl) и огромные джинсы на ремне (видимо, достались от кого-то из старших). Стояла, перегнувшись через железку, и бросала камушки в реку. Эта девчонка совсем не менялась – за всю жизнь в деревне она выезжала в город раз пять, столько же раз, как я думала, включала MTV. Зато наверняка знала сто пятьдесят способов побороть колорадского жука или убить змею. Отличная партия, когда позвали на свидание «плюс один» (нет).
Ей я про смертника ничего не сказала. Лиза никогда не интересовалась мужским полом так горячо, как я, да и вообще всегда была немного отлетевшая. Так что я спросила её про деревенских утопленниц и про змей. Она оживилась.
– Варь, я к соседям даже фоткать ходила: у них на валунах клубками по полдня лежат, греются. Сейчас покажу. – Она полезла в тряпичную сумку за телефоном. – У вас тоже есть?
– Лиза, не надо, пожалуйста! Фу! У нас вчера бабушка прямо в огороде змее башку отрубила лопатой. А сегодня папе то ли руку, то ли ногу змея обвила, пока он на берёзе антенну ставил. Эта тварь, как я поняла, из дупла к нему вылезла, представляешь? Дядька Генка его спасал – ползал за ним на берёзу.
– И чё ты взъерошилась! Ты чё, змей боишься? Они же тебя не тронут, если к ним не лезть.
– Да точно! А если я не замечу и наступлю? Тут же трава повсюду! А если вообще это они тех девчонок в воде укусили?
– О, ты тоже в курсе про девчонок?
– В вашей деревне слухи разбегаются быстрей, чем в аське, – конечно, я в курсе.
– Чем где?
– Забей. Что думаешь, сами утонули?
– Могли. У нас тут весной приезжие в волейбол играли у реки – мяч отскочил в воду. Один парень прыгнул за мячом, угодил в омут – стало затягивать. Второй парень прыгнул спасать, так в итоге обоих затянуло.
– И куда? Под землю?
– Видимо. Я воду не люблю, так и не интересовалась особо. Утонули и утонули. И тут с девчонками – не знаю. Мы не дружили с ними, в школе только видела. У них одни парни на уме, мне это скучно. Знаю, что компания была – гуляли на озере. Пили, наверное. А там, поди, полезли пьяные купаться – и всё.
– А, окей.
– Или! – Лиза расширила глаза. – На них напали.
– Кто?
– Да кто угодно! Думаешь, мало нечисти в древне? Какие-нибудь оборотни. Днём они гоняли змей в деревню. А ночью приняли обличье русалок и утащили молодых девчонок в воду. Как раз Русальная неделя началась.
– Чего?
– А что? В наших местах, сама знаешь, с природой шутки плохи. Или нет, маньяк. Точно. Обиженный на жизнь. Ему девчонка, поди, какая отказала – вот он теперь всех, кого ни попадя, будет отлавливать и топить. Ибо тварь он дрожащая или право имеет?!
– Чего?
– Ну Достоевский, тварь дрожащая и всё такое.
Я постучала пальцем по виску и отвела глаза в сторону. Теперь я уже пожалела, что позвала её на озеро с собой. Ляпни она что-то с такими шальными глазами при смертнике – мне позор на веки вечные.
– Лиз, уймись. Ещё версии про оборотней не хватало. Мне и так в этой деревне от всего страшно, за калитку не выхожу.
– А на озеро тебя как отпустили?
– Никак. Не знают мои. Узнают – убьют.
– Прям как оборотни своих жертв, да?
– Ага. Но я сказала, что мы у тебя посидим.
– Класс! От оборотней отбиваться умеешь, если чё?
– Господи, нет. Но если ты знаешь, окей, говори. Интересно даже.
Лиза расплылась в улыбке, открыла сумку и достала красный мешочек. Высыпала его содержимое себе на ладонь: три зубчика чеснока, деревянный крестик, булавка, трава (сушёная полынь – я узнала по резкому горькому запаху, бабушка меня такой травой, настоянной на спирту, от боли в горле лечила) и несколько кривых чёрных бусинок (сушёных ягод черёмухи). Я захохотала – она фыркнула:
– Я уже давно ношу этот мешочек с собой. Так-то это не смешно. Тут с природой нужно договариваться. У моей бабки-покойницы всегда такой был в сумке, когда она на озеро ходила. От всякой нечисти помогает: крестик надеваешь так, чтобы на спине висел, полынь сыпешь на землю, чеснок в рот… Чего смеёшься, Варька? Вот начнёт тебя русалка за ногу в озеро тащить – буду махать тебе с берега своим мешочком, чеснок жуя, и пожимать плечами. Ибо нечего было! – Лиза сунула мне своё богатство под нос ещё раз понюхать и гордо убрала обратно.
Я ущипнула себя за ухо: убедиться, что я правда не сплю и разговор вполне себе реальный. Не про новый журнал, парней из параллели и грымзу-химичку, а про деревенскую жуть, в которую здесь верит даже эта девятиклассница. На пятый щипок за ухо я снова вспомнила про смертника. Представляла, как он берёт меня за руку, я гордо иду с ним по деревне, как он катает меня в лодке по Онеге и целует в нос. Как начинается дождь, он поправляет мне мокрые волосы, смотрит на мои губы. Я представляла красивых детей – наших. Я родила бы ему троих, я бы точно смогла.
Минуты две я не слушала, о чём говорит Лиза. Отпустила мысль про змей и, как под гипнозом, остановилась у старого гаража: надо было причесаться, снять охотничьи сапоги и переодеться в городские босоножки. Да и насладиться своими фантазиями.
Она не унималась:
– Варя, если ты думаешь, что я свихнулась, – нет. У нас тут и не такое было. Я тебе покажу. Мне бабка-покойница в наследство целый сундук с газетными вырезками оставила: немного помешанная была. Там столько богатства, такие статьи – ух!
Я вернулась из своей реальности в эту.
– Бабка тебе оставила в наследство сундук с газетами?
– А кому она ещё это могла передать? Я одна её истории про всякое потустороннее и криминальное слушала. А это всё-таки газеты – значит, стопудовая правда.
– И много там паранормального?
– Да завались. И всё хлеще, чем в фильмах.
– Ладно, приноси завтра что-нибудь из этого богатства. И к концу отпуска я не только в сапогах ходить буду, а ещё обвешаюсь чесноком и кулёчками с полынью. Мы идём на озеро?
Мимо нас прошли трое старшеклассников. Два пьяных парня в спортивных костюмах тащили под руки пьяную подружку в короткой юбке и очень узкой для её груди белой водолазке. Голова у неё болталась набок, в тёмных густых кудрявых волосах была грязь. От всех троих страшно несло перегаром.
– Чё лупишься? – гаркнул один из них (страшный, с большими прыщами на подбородке и щеках) в мою сторону и тут же заржал. Второй (не такой страшный, но тоже прыщавый) – заржал сразу за ним, чуть не подавившись семечками и резко плюнув очистки прямо нам с Лизой под ноги. Фу, гадость какая. Куда это они тащили её в таком виде? Хоть бы домой, хоть бы домой к родителям.
– Добро пожаловать в деревню, – улыбнулась Лиза. – Чё, Варька, в городе, поди, не так? Погоди, мы с тобой ещё до местного клуба доберёмся – ты вообще обалдеешь. Там что попало творится. И попойки – не самое страшное.
Я что-то уже знала про местный клуб культуры. Его здание со светло-розовой облицовкой стояло на самой высокой точке в деревне. Будто парило. Вокруг – овражки, речка, баньки. До советской власти внутри была церковь, а потом, конечно, и крест сняли, и всех верующих разогнали. Устроили танцы для молодёжи, театральный кружок, концертный зал с роялем на втором этаже. Лет десять назад я сама была там на спектакле. Год назад я приходила туда как пианистка: бабушка напросилась, чтобы я ей поиграла. Бабушка говорила что-то про ночные дискотеки на первом этаже (театрально плевала в сторону плеча с глухим «тьфу»), про то, что клуб культуры держится только за счёт платного входа на танцы. И только поэтому местная администрация терпит молодёжные пьянки на этой клубной горе и драки до рассвета. Бабушка говорила: бог им не простит такое мракобесие на святом месте. Но меня это не особо волновало.
Я остановилась, достала босоножки – Лиза подала мне руку, чтобы помочь переобуться.
Мы повернули к озеру, прошли здание бывшего совхоза (длинные покалеченные временем бараки с выбитыми окнами). Я всегда его боялась. Лиза предложила зайти внутрь – говорила, там ещё остались сломанные рукомойники, печки, следы столовки, коровника, что-то из мебели. Предложила наделать красноречивых фото в этой разрухе. Я скривилась – там легко могли обустроиться местные пьяницы или любители подышать через пластиковую бутылку. Лиза кивнула. А потом фыркнула:
– Это знаешь, как в анекдоте: дети в деревне Гадюкино знали, что станут алкоголиками, но на всякий случай мечтали стать космонавтами. Вот мы тут тоже мечтаем, Варь, тоже привыкаем не замечать, в какой заднице засели. А вы, приезжие, появляетесь раз в год и напоминаете, что дальше своих мечт мы не уедем.
Я сморщила губы – не поняла, благодарит она меня за это напоминание или отчитывает.
Начался сосновый бор и песок. В босоножки забивались сухие сосновые иголки. Я то и дело дёргалась и становилась на одну ногу: погладить нежные непривыкшие стопы. До золочёной воды оставалась пара сосен и полоса песка.
– Лиза, давай ты ляжешь вон на то бревно. Сделаем кадр в стиле Дэвида Гамильтона.
– Это кто? Я не в курсе.
– Фотограф. Его фишка: фоткать девушек, подростков – полуобнажёнными в рассеянном вечернем или утреннем свете. Очень красиво.
– Педофил, что ли?
– Ну даже если так. Зато очень талантливый и всё-таки мужчина. Каким-то мужчинам всё можно простить за их гениальность и мастерство.
– Меня сейчас стошнит. Я, Варька, не верю в мужскую гениальность – только в мужской алкоголизм, непутёвое отцовство и умение распускать руки. По моему опыту, на другое они не способны. Пошли, я просто встану на берегу и разведу руки, как в «Титанике».
Я пошла за ней. Мы вынырнули из леса и тут же заметили двух парней. Один из них держал телефон над головой: там играл знакомый с MTV трек группы «Моранди». Другой (смертник) был с чёрными кудряшками до середины шеи. Он свободно пританцовывал под People stop lying, Angels are crying. Высокий. Без своего мотоцикла он выглядел ещё больше и мощнее. В руке у него была открытая бутылка вина – увидев нас, он глотнул из горла и засмеялся.
– Ну и обезьяна. Он точно не местный. С такими патлами ему бы постоянно прилетало от нашего завуча.
– Сама ты обезьяна, Лиза! Он же офигенный. Посмотри, сколько в нём свободы и лёгкости.
– Чего? Кто? Только не говори, что этот дёргающийся алкаш?
– Ага.
Ага, я смотрела, смотрела, смотрела. Как можно было не смотреть на этого парня? Он был чуть старше – на год или два, – но все мои городские одноклассники рядом с ним выглядели бы доходягами и сопляками. Не было в нём подростковой угловатости и нелепых движений – будто он уже кучу лет владел своим телом, – такая свобода и ловкость. «Ух, кажется, я буду сильно его любить. Дай бог, у него красивая фамилия». Я мысленно смеялась и представляла, как мои мозги вместе с папиными «нельзя» уносило за лес, за деревню – как крышу с бабушкиной сараюшки в прошлогодний ураган.
Я опустила волосы вниз и резко вздёрнула голову – для объёма, как в рекламе шампуня. Схватила Лизу за руку и понеслась в сторону воды. Она не сопротивлялась – мы неслись за руки по песку, ноги вязли, мы спотыкались, но бежали. Она повторяла, что я дурная, и смеялась, я смеялась тоже. Перепрыгивали через пустые бутылки и летели к воде что есть ног.
Я никогда так не делала.
Мы вбежали в воду по щиколотку. Вода была ледяная – мы завизжали и побежали обратно. Плюхнулись на берег, быстро сбросили обувь и стали растирать ноги. Лиза повторяла, что я дура, но я решила, что наоборот: я была громкая и заметная. Мне понравилось.
– Ну, Варь, чё дальше? Чем удивишь?
– Глянь, они смотрят?
– А чего сама не посмотришь? Типа не интересно? О, они идут сюда. Только этого не хватало!
Мотоциклиста-смертника звали Макс, второго – Рома. Они предложили нам выпить.
До этого дня алкоголь я уже пробовала, но всё как-то по чуть-чуть. Больше пары глотков мне никогда не хотелось, было невкусно. Да и много раз уже видела, как пьянели родители, их друзья и соседи. Как постепенно все они становились тягучее, плавнее, громче. Как менялся взгляд. Как из добрых, толерантных и интеллигентных мужики превращались в быков и обезьян. Как начинались танцы с щипанием за те места, что были недоступны на трезвую голову. Видела, как наутро глотались таблетки и папа не вылезал из кровати – «болел». Как мама перемывала горы посуды, устраивала генеральную приборку вслед за той, что проводилась день назад (на мне всегда был пылесос и расстановка стопок-стаканов в сервант – я, конечно, это не любила). Видела всё и не понимала, зачем. А как наступал новый праздник или просто вечер пятницы, делала пару глотков, чтобы отстали (родня твердила, что мне давно пора и лучше бы дома, чем в подворотне). Правда, был у этого и плюс: можно было козырнуть перед друзьями. Им родители запрещали даже пробовать, а вот мне на домашних застольях – пожалуйста. Я рассказывала – мне завидовали.
Я посмотрела на Макса и кивнула: буду.
Лиза резко повернулась ко мне – два зелёных глаза талдычили: «Дура. Дура. Дура». Я и сама понимала: через час нам надо бы быть дома. По легенде мы ели чипсы и играли в бродилки на компе. «Что же ты делаешь, Варька? Отец тебя убьёт. Бабушка точно-преточно учует запах, а значит, она тебя не поддержит. Ты вляпаешься», – это в моей голове гремел вымышленный голос Лизы.
Я улыбнулась ей, вытащила из кармана фотоаппарат и сфоткала Макса на фоне неба снизу вверх. Положила фотоаппарат на песок и снова повернулась к Максу:
– Можно твою бутылку?
Я сдавленно засмеялась, будто не верила сама, что я это делаю, вздёрнула голову вверх и сделала три больших глотка. Затем резко встала и прошептала в его сторону:
– А теперь догоняй, – вскочила и побежала вдоль озера.
Жадные глотки вина будто выбили меня из тела. Раз – и я уже смотрела на себя сверху. Кто это нёсся вдоль озера? Кто это убегал от симпатичного парня и увязал в песке? Эта девчонка мне нравилась. Я управляла собой, как симом из Sims, и перебирала в голове, что же сделать ещё, чтобы играть было интересней. Что?
На этой мысли Макс схватил меня за руку. Я чуть не упала. В глазах всё кружилось, от ладони к пяткам меня будто пронзило микрозарядом. Я улыбнулась (по-дурацки). Внутри всё стучало, гремело и прыгало.
– Ты дикая. Мне нравится. Прогуляемся?
– Оф корс. – Я решила добавить английский. Мне вспомнился совет из апрельского журнала Cool Girl – статья была про то, как закрепиться в голове у парня.
Макс так и держал меня за руку. Я размякала. Больше вариантов, чем его зацепить, у меня не было. И я болтала о какой-то ерунде: музыкальной школе с отличием, юридическом колледже, куда меня определил папа против моей воли, о том, что вынуждена жить у бабушки, хотя вообще-то городская. В голове постоянно звенело: «Ему не интересно». Но больше рассказать было нечего.
Я забыла про змей и все местные причуды. И молила Вселенную, чтобы Макс не догадался, что у меня ещё никогда не было нормального парня. И чтобы он не понял, что я втрескалась. И что я пьяная. Не знала, что из этого позорней.
Макс тем временем перечислял крутые места Карелии, в которых он (в отличие от меня) успел побывать: каньоны, горы, озёра, водопады. Я путалась в сложных названиях и так и не поняла, откуда он сам, где учился и какие у него были планы. А из того, что поняла: у него был приятный потрескивающий голос – как дрова в печке.
– Варя! – Глухой, будто зажатый в дверном проёме голос завис над берегом.
– Это Лиза – мне надо домой. Чёрт, видимо, мы уже долго с тобой ходим. Мой отец меня убьёт, если я опоздаю.
– Тебя это бесит, да?
– Бесит. Я для него всё ещё пятилетняя соплячка.
– Тогда давай его позлим.
Он подхватил меня на руки и полез в озеро. Шёл уверенно, будто вода была ничуть не холоднее воздуха. Я вертелась и повторяла:
– Что ты делаешь, что ты задумал?
Макс шёл по мелководью и ни на что не реагировал. Зайдя в озеро по бедро, он опустил руки, и я плюхнулась в воду.
– А-а-а! Какого чёрта?
– Классно?
– Да пошёл ты!
– Дай руку. Всё нормально.
– Зачем ты это сделал?
– А ты бы никогда не решилась: так бы и вбегала в воду по щиколотку. Надо брать и делать, Варвара.
– А как я щас…
– Не парься насчёт времени – мы вас подвезём, мы оба на мотиках.
От ледяной воды мне немного прочистило голову. Я вспомнила, что он пил. Его друг тоже. И всё равно он хотел сесть за руль и привезти меня к дому – мокрую с головы до ног. К дому бабушки. К папе. И отказать я не могла. Иначе бы он понял, что я просто малолетняя обсоска. И никогда не взял бы мой номер. Мне это не нравилось.
– Я никогда не каталась на мотоцикле, Максим.
– О, это прикольно – тебе понравится. Могу посадить тебя спереди.
– Подожди, но ты же выпил. Ты сядешь за руль?
– Знала бы ты обо мне побольше, таких вопросов бы не задавала. Я всегда немножко в состоянии «выпил». Это моя обычная дневная доза. Как у кого-то кофе.
– М-м-м, с тобой, видимо, не соскучишься.
– И я о том же. Продиктуй мне свой номер, пока не разошлись или пока твой отец не скинул меня с моста, ок?
Мы с рёвом подъехали к дому бабушки.
Я – вся мокрая – со скрипом соскользнула с мотоцикла и побежала к дому, не оборачиваясь. Дёрнула дверь – та была уже на цепочке. Схватила с земли маленький прутик и попыталась поднять звенья. Цепочка начала поддаваться – я выдохнула. В тот же миг Макс что-то зажал, и мотоцикл зарычал на всю деревню. Чёрт, попрощался. Мне конец.
Я услышала тяжёлые шаги на лестнице: спускался папа. Эти громкие пятки невозможно было спутать ни с чем. Я готовилась и мысленно проматывала варианты: «ты безответственная малолетка, бестолочь», «ты на домашнем аресте и не выйдешь за калитку до конца отпуска» и моё любимое «повзрослей наконец, чтобы за тебя не было так стыдно».
В узеньком дверном проёме появился папа. Цепочка натянулась и обмякла – дверь открылась.
– Варя, какого чёрта?!
– Хочешь спросить что-то конкретное – спрашивай.
– Ты сказала, что пойдёшь к Лизе.
– Я и была у Лизы.
– И приехала на этом мотоцикле? Как помню, Лизин папа водит скорую, а не эту тарантайку.
– Мак… Этот мотоциклист проезжал мимо – я попросила подвезти, я могла опоздать. И мне бы попало. Ты бы переживал. Разве нет? Прости, мы не заметили, как пролетело время. Я не хотела тебя расстраивать.
Я театрально отвела голову в сторону – правду говорить я, конечно, не собиралась. Однажды я уже провела дома неделю на домашнем аресте за своё «я уже взрослая, все девчонки давно гуляют с парнями – что в этом такого?!» Больше подставляться не хотела.
Папа вышел с веранды на мосточки и закурил. Сказал, чтобы я пока никуда не двигалась. Смотрел то на меня, то в сторону моста, где пару минут назад проревел мотоцикл Макса.
– Рассказывай, почему вся мокрая.
– Мы фотографировались на речке. У Лизы за домом, знаешь? Я оступилась, шлёпнулась в воду. Но не переживай, с фотоаппаратом в это время была Лиза. А я как-то так удачно увернулась: ничего даже не поцарапала. Но промокла. Лиза так хохотала.
Я вошла во вкус. Испуг сошёл, натянулась неуверенная улыбка. Папа тоже смягчился. Шагнул обратно на веранду, вынес шерстяную кофту и накинул мне на плечи.
Он прокашлялся и прервал паузу:
– Я тут к бабе Маше ходил, пока тебя не было. Бабушке тех девчонок, которые утонули. Говорит, что обе плавали плохо. Говорит, ни за что бы не пошли сами плескаться. Сто процентов даёт, что оказались там не по своей воле. Может, с лодки кто сбросил. Чёрт его знает, в общем – тела пока на вскрытие увезли в город.
Он сделал последнюю глубокую затяжку, выстрелил сигаретой в кусты и снова прокашлялся.
– Ладно, Варь, пошли давай в дом, не мёрзни. Вода на озере, небось, ледяная была.
– Кошмар какая холодная.
Пока изо рта вылетали последние буквы, рёбра уже сжимались. Я опустила голову и закрыла глаза: попалась. Попалась – папа тут же изменил взгляд: будто орёл углядел в траве хромого зайца.
– Варя. Я что тебе говорил? Ты дурная? Ты без мозгов ушла? Какого чёрта вы попёрлись на озеро? Ты понимаешь своей башкой, что там сейчас небезопасно? Вся деревня в гадюках из-за чего? Я вот не знаю. А ты? На озере потонули две девчонки твоего возраста – маленькие, наивные, красивые, а ведь с компанией были. Что случилось, знаешь? Я нет.
– Пап, ну мы же просто…
– Просто домашний арест. До конца поездки. Ни шагу за забор. Тебе понятно?
– Да, пап.
Я сняла с себя кофту, положила на приступочек и поплелась в дом. Медленно-медленно. Оставляя лужицы на деревянном полу. С бабушкой говорить не хотелось, так что я тихонько прокралась мимо, на кухню. Достала из сумки фотоаппарат, налила себе чай и растеклась по стулу – листать фотки за день.
Жёлтый дом на фоне голубого неба. Ржавый гвоздь на макросъёмке, шмель на анютиных глазках, взлетающая с провода ворона, папа на берёзе, вид на озеро из соснового бора, кудрявый Макс на фоне голубого неба.
Телефон пиликнул – сообщение с неизвестного номера: «Не бойся заходить со мной в воду – у меня третий взрослый по плаванию. Жду тебя завтра. Там же».
Что делать? Мне надо было попасть на озеро снова. На озеро! Озеро. Озеро. Мне. Мне надо! Я уснула только с рассветом: вертела варианты, как сбежать, учитывая мой свежий домашний арест.
Что внезапно могло произойти у Лизы? Или у дяди Гены, у бабушки? У кого и, главное, что должно случиться, чтобы понадобилась именно я? Только я. И обязательно вне дома.
Мне вдруг привиделось, что я уже в городе. В своей комнате. Играю на фортепиано тот самый трек «Моранди», который слышала на озере. А из-под клавиш лезут маленькие гадкие черви. Красные, зелёные, полосатые – один, три, десять, сто. Они выползают и уползают к столу, всем скопом – в кружку с остывшим чаем. Я беру её в руки, приближаю к губам – ноги подкашиваются, и я падаю. На кровать. Это был сон. Пока падала, проснулась.
На часах было 6:00 – на кухне уже поскрипывал пол и хлопала дверца буфета. Я пулей выскочила из комнаты. Сверкнула надежда: бабушка подкинет идею, как быть. Если не она, то любимые конфеты точно заставят мозг шевелиться быстрее.
Я влетела на кухню. Бабушка как раз заливала растворимый кофе кипятком. Перед ней лежал ломоть хлеба всё с таким же толстым куском сливочного масла сверху.
– Варя! Ты чего так рано? Ты в туалет или завтракать?
– Буду завтракать. Только чего-нибудь сладенького сточу сначала.
Я заглянула в кухонный буфет – кулёк любимой халвы в шоколаде был на нижней полке. Под полкой сразу шёл холодный подпол, поэтому халва не рассыпалась, не маслилась, шоколад не пачкал руки. Идеально. Я проскользила по набитым пакетам и тарелкам, нащупала нужное и слопала первую конфету – сахар заскакал по крови. Фух, можно было начинать.
– Бабушка, ты слышала, я на домашнем аресте?
– Отец лютует, да. Но я бы тоже дома отсиделась. И во двор – только в сапогах.
– Но мне бы на озеро. Там такая красотища. Ба, я не хочу всё лето просидеть за забором.
– Сейчас в лес и на озеро даже я не пойду. Без братца Генки – точно.
– А с ним не страшно?
– Не страшно. Он у нас как дитя джунглей: знает, что делать, как только видит чёрный да серенький чешуйчатый хвост.
– А что делает?
– Ай, да по-разному. Мы когда в монастыре жили, вечно по болотинам скакали – он змей вёдрами собирал. С четырнадцати лет был местным змееловом. Чуть что, все деревенские просили его помочь. А то, знаешь ли, было у нас нашествие этих гадов в одно лето. Нападали на скотину. Так вот Генка с ними на раз расправлялся. Даже не знаю, куда и девал. И сейчас бы мигом разобрался с этим набегом. Если бы не пил, как чёрт. Вчера вечером вон опять налакался: ходил песни выл по деревне.
– А чего напился?
– Да кто б знал, чего ему, дураку, неймётся. Сегодня опять весь день болеть будет – из дому не выйдет.
Тут ко мне пришла идея. Вернее, зачатки. Но этого хватало, чтобы просто сделать первый шаг. Лишь бы не спалиться.
Я налила себе чай и, чтобы перевести тему, спросила бабушку про свой сон с червями. Она сразу полезла за сонником. За сундук, к стопкам тетрадей. Взяв ту самую, ба медленно села за стол. Медленно пролистала в конец тетради и так же медленно подняла палец вверх.
– Смотри: дождевых червей видеть – это печальная дорога. Есть червей во сне – болеть в дороге. Убить червя – освободиться от зла. Много вокруг – к приключениям. Черви, поедающие вещи, – символ уходящего времени. Что тебе подходит, Варь?
Мне понравилось про освобождение от зла, но это слабо подходило. Я благодарно кивнула. Придвинула к бабушке её чай, взяла тетрадь себе – прочла это ещё раз и понесла её за сундук. Тетрадей, по сравнению с прошлым годом, стало заметно больше. Новые травники, читательские дневники, словари.
Среди всего этого добра лежала тетрадь с крупной надписью на ярко-жёлтой обложке «Воспоминания бабушки. Варе на восемнадцать лет. Не открывать до 2010 года». Я обернулась на ба – она прошуршала фантиком конфеты и уткнулась в районную газету. Замечательно. Я осторожно (одним пальцем) приоткрыла тетрадь – получилось примерно в середине.
Путаясь в бабушкином размашистом почерке, я зацепилась за строки:
Микой не умел плавать. Он бился руками о воду, пытался зацепиться за отплывающего Борю, но тот сбросил его руку. Мы смотрели, как глаза и ноздри Микоя становятся всё шире, всё больше набираются страху. Как хлюпает рот. И кажется, ничего не могли сделать.
Живот скрутило. Я быстро закрыла тетрадь и мысленно сфотографировала место, где она лежит. Что это было?
От тетради меня одёрнул голос бабушки:
– Варь, ему точно можно доверять?
– Что? Кому? Дяде Гене?
– Да не. Этому смертнику. Ты ведь с ним вчера вечер провела. И что думаешь, доверять ему можно?
– Да, 100 %.
– Lämoiš läheli vered, ka poltab[4], – она чуть слышно произнесла какое-то заклинание.
– Я не поняла, ба. Ты можешь переводить, когда переходишь на вепсский?
– Могу. Но не хочу тебя нравоучениями пичкать. Жуй да беги на чердак. Связь там ловит пошустрее. Тебе же это надо?
Странно. Бабушка обычно оберегала меня от контактов с местными – одобряла только Лизу. В остальном все у неё были пропойцами, бесстыдниками и гадами. Машка, что жила через четыре дома, – местная «драчила», со слов ба (в смысле, что дралась на пьяную голову, как дикарка: волосы и одежда противницы летели как перья; что ни драка, то у оппонентки сотряс, перелом или пол-лица как месиво). Ваньку с домика в овраге что ни выходные, то под руки волокли из клуба. Славка обрюхатил полдеревни. Игорёк травку какую-то с города возил и в школе продавал (речь не про лаврушку и чайные сборы). «Пропащая здесь молодёжь, – всегда говорила ба, – ни на кого уже нет надежды. Не́че тебе с ними делить – лучше книжки почитай». А тут дала добро на смертника. Что ж, в людях она разбиралась – по глазам все намерения читала. Предположим, увидела, что человек хороший, а мотоцикл его – так это недолгое увлечение.
Я чмокнула ба в рыжую макушку. И встала рядом, чтобы намазать хлеб сливочным маслом: день обещал быть сложным – надо было поесть.
Я поднялась в комнату на чердаке. Что мне там нравилось: не надо прислушиваться – каждый шаг с лестницы грохал будто под самым ухом.
Положила на пол тетрадный лист и легла писать:
Дядя Гена, это Варя. Спорим, вы бы сейчас продали душу за глоток разбавленного спирта? Две части к трём и активированный уголь на донышке. Угадала? Могу принести.
Дядя Гена, мне нужна ваша помощь. Согласитесь помочь – спирт ваш. Откажете – расскажу бабушке, кого я вчера видела у вас дома. Я не слепая, но, на ваше счастье, не быстро схватила, что к чему. Итак, ваша задача: позвонить бабушке в 17:45 и сказать слово в слово:
– Варя дома? Мне нужна её помощь с сотовым телефоном. Она наверняка знает, что там да как. Отправь её ко мне, ладно? Я сам сегодня дойти не могу – всё тело ломит. А телефон мне нужен.
Я её и накормлю. Мясо потушил с картошкой. И про змей заодно ей расскажу. А то она боязливая – знать не знает, чё делать при встрече с гадюкой».
С меня – бутылка. С вас – звонок и лёгкий обман бабули (а это вам не впервой, правда же?).
Я перечитала раз десять. Мне нравилось.
Теперь нужно было переправить это письмо прямо в руки дяде Гене. Не выходя из дома. Да так, чтобы он точно прочитал. Он, и никто другой.
Я спустилась в дом: папы не было – курил под окнами. Бабушки тоже – бегала по огороду. Я взяла домашний телефон и набрала номер дяди Гены. Позвать его к нам и положить письмо в карман? Или зачитать письмо по телефону? Ерунда какая-то. Как только услышала ленивое «алё», положила трубку и вышла во двор.
Приближался обед. Я наматывала круги вокруг дома и проматывала варианты передачи письма, шебурша им в кармане. Папа не сводил с меня глаз.
Ровно в двенадцать бабушка окликнула нас на обед. Сказала, у нас с папой есть пять минут, пока она достаёт огурцы из подпола. Я оживилась – это было то, что нужно.
– Бабушка, стой!
– Ну?
– А подними ещё одну банку огурцов.
– Куда тебе столько, Варь?
– Давай дяде Гене передадим? Ему сейчас точно тяжко с похмелья, а так, может, быстрее оклемается. Человек-то он хороший, ба. И всё-таки вчера папу спас: с берёзы спустил.
– Ой ли? Ладно, сейчас возьму.
– А можно, я сама сползаю в подполье? Только переоденусь. Всё равно мне нечем заняться. Всё равно никуда нельзя. А тут хоть какое-то разнообразие. – Я жалобно посмотрела на ба.
– Да лезь, ради бога.
Я полетела в комнату, чтобы достать из кармана письмо для дяди Гены. Сложила его в несколько раз (до размера спичечного коробка), положила в прозрачный пакетик. Сняла две кнопки с оконной сетки. Дальше – на кухню за открывашкой и в подпол.
Я поставила на каменный пол две банки разного объёма. И у той, что побольше (много рассола – самое то), открыла крышку. Приложила к внутренней стороне крышки пакетик с письмом, зачем-то перекрестила и чуть-чуть придавила двумя кнопками.
Закрыла крышку. «Фух, если не присматриваться, ничего не видно. Если не взбалтывать хорошенько, письмо не промокнет. Если всё получится, то вечером я попаду на озеро».
Выдохнула, взяла вторую банку и полезла наверх, на кухню. Бабушка разливала по тарелкам свежие щи с крапивой. На лестнице слышались папины шаги. Я опустила голову вниз, чтобы не дать бабуле прочитать в моих глазах ни слова. И вынесла большую банку в коридор.
Из чердачного окна открывался хороший обзор. Вон бабушка, держа банку за крышку, перешла дорогу. Зашла в блеклый (когда-то ярко-оранжевый) дом. К крыльцу подлетела ворона, потом ещё одна – пару минут они отчаянно делили подсохшую горбушку. Победила та, что прилетела первой – она пожирнее (я так и знала, у дрыщей всегда меньше шансов). Бабушка вышла из блеклого дома с пустыми руками.
Ну всё. Теперь оставалось только молиться, чтобы дождаться звонка в 17:45.
Я подошла к стопке книг – хотела забыться на пару часов. На выбор были сказки, мифы, биографии великих императоров и полководцев, учебники английского. Среди прочего – тоненькая серая книжка «Рассказы очевидцев. Онежское озеро». Я открыла страницу наугад и полетела по строкам.
1961 год. Нечисть в Онеге близ деревни Ешлозеро.
Я вспомнила, что бабушка и дядя Гена были с этих мест – они не раз рассказывали, что провели в Ешлозере всё детство. Километрах в тридцати отсюда.
Эту историю этнограф услышал от местного земледельца. Тот утверждал, что был знаком с её героями лично. Герои – два брата, которые поплыли за рыбой. В реке у монастыря рыба уже не попадалась – может, подъели, а может, извели отходами с лесного хозяйства. Так что братья взяли без спросу старую лодку отца, взяли снасти и отправились в путь. Прошли по реке к устью и зашли в Онего.
Место это всегда слыло опасным, но не зря же говорится, что голод в мир гонит. Вышли братья на глубину и принялись за дело. Раз – у одного заклевало. Он обеими руками вцепился в удочку – на конце лески повисло что-то тяжёлое. Удочка не поддавалась. Парень потянул сильнее, брат взялся тоже.
Они так увлеклись, что не сразу заметили, как потемнело небо, а на озере стало тихо-тихо, даже чаек не видать. Влажный воздух стал холоднее градусов на десять. По телам обоих поднялась бесконтрольная волна страха. Мальчишки испуганно переглянулись и бросили удочку.
Но удочка не ушла под воду вслед за «рыбой». Из воды показалась голова. Голова была раза в полтора больше человеческой, кожа тёмно-коричневая, вместо глаз – провал, носа не было, вместо рта тоже провал. Рыболовный крючок как раз застрял в этом провале.
Существо резко встряхнуло коричневой головой – крючок вылетел, а удочка плюхнулась в воду метрах в трёх от лодки.
Тут же вокруг существа закрутил водоворот. Лодка пошатнулась – один из мальчишек не успел ухватиться за борт и упал в воду. Его тут же закружило и потащило вниз, а брат взялся за вёсла и рванул прочь от водоворота. Через метров пять он обернулся и увидел, что головы уже нет – только хвост (большущий, как у сома) ударил по воде и тоже исчез.
Пока мальчик грёб к берегу, ему мерещилось бормотание на непонятном языке. Всё дальше, всё тише, но очень отчётливо. Как только он причалил к берегу, всё пропало. Тяжёлые облака разошлись, воздух снова стал накаляться, а жуткий страх отошёл от горла. Мальчик бросил лодку у маяка рядом с устьем и со всех ног бросился к дому – через лес. Сколько мужики деревенские ни искали его брата, так и не нашли.
Я дёрнулась от грохота – мимо нашего дома проехал камневоз, дом, как всегда, вздрогнул эхом. Я захлопнула книжку. И решила, что если мне суждено умереть в Карелии этим летом, то точно не от змей или местных причуд, а просто, чёрт его возьми, от страха. Затея с озером уже не казалась мне такой классной.
Пиликнул телефон. Сообщение со знакомого номера – от Макса (записывать этот номер я не стала, чтобы не палиться перед папой – запомнила наизусть). Внутри: «Ты помнишь про встречу? Принеси с собой что-нибудь необычное – мне тут сказали, что у твоей бабушки в доме спрятаны горы сокровищ».
Да уж. Он был прав, помимо книг о странных безносых рыбах, на чердаке бабушка хранила старую посуду, зеркало, которому сто лет в обед, иконы, старый проигрыватель, картину императорской четы бог весть каких времён. Но тащить что-то от ба?
Я глянула в окно – на приступочке у блеклого дома курил дядя Гена. Он дымил и смотрел в мою сторону. Дымил и смотрел на меня. Чёрт, я совсем не была готова к истории, в которую сама себя запихала.
Я резко села на пол и затаила дыхание. Раз, два, три, четыре – выдох. И набрала сообщение Максу: «Да, окей. Но тебе это будет дорого стоить».
Лестница заскрипела. Как и всегда, звонко, будто ей было больно от каждого шага. Семь ступеней, поворот, ещё семь ступеней, глухие хрустящие шаги по коридорчику в комнатушку, где сидела я. Дверь открылась, я вздрогнула.
На пороге появился папа. С голым торсом, в коротких шортах, весь блестящий. Видимо, опять колол дрова. Я за секунду сменила испуганное лицо на раздражённое.
– Ты думаешь здесь отсидеться до конца каникул?
– Прекрасный вариант. Времена нынче неспокойные. – Я фыркнула.
– Предлагаю тебе спуститься в дом и заняться делом. Полы, пылесос, например. Спроси у бабушки, чем можно поразвлечься тем, кому нельзя на озеро.
Я промолчала. Стряхнула невидимую пыль с коленей и отвела глаза к окну.
– Я ясно сказал?
– А можно хотя бы иногда со мной разговаривать по-другому? Пап, мне жаль, что я тебя расстроила. Но мне тоже надо набить свои шишки. Наделать своих ошибок. Самой. Не сейчас, так когда?
– Повзрослей. Тогда, может, и буду говорить с тобой по-другому.
– Так повзрослела уже, пап.
– Чего? Ты всё ещё треплешься? А ну-ка марш вниз. Встала – и вперёд за пылесосом.
Мне стало очень обидно. Хотелось, чтобы он исчез. Хотелось его проучить, поддеть, наказать.
Я всё ещё сидела на полу, поэтому заметила на папиной ноге небольшую рану ниже колена – будто следы змеиного укуса. Прямо на папином старом шраме. Сколько помню, у него всегда было это светлое бугристое пятно, похожее на Японию. Сантиметров десять в длину. Когда-то он отчаянно пытался его свести, втирал кучу ядовитых мазей, ходил по врачам – всё было без толку. Только чувствительность на этом месте пропала. Вот, видимо, и сейчас не заметил, как порезался или накололся о что-то. Или отхватил укус.
Я не стала спрашивать. Резко встала и со злым «Дай пройти» пролетела мимо. По хрустящим половицам, а потом по стонущим ступеням. Мимо кладовки и выхода в туалет-пристрой. В жилую часть дома.
В этом доме я многое любила (если убрать надзирающего папу и добавить компьютер). Что ни предмет, то какая-то память. Вон открытка с колокольчиком – я посылала её письмом, когда мне было лет пять. Вон кассета с любимым фильмом «Двое. Я и моя тень». Вон сервиз в серванте – бабушка привезла из Чехословакии за год до военных действий. Вон полки с фотоальбомами – какие-то из блеклых фото были отмечены пятидесятыми и даже сороковыми годами. Старые книги, пластинки «Мелодия» высокой стопкой. Ковёр с металлическими значками на стене – вон олимпийский мишка, вон значок с XX съезда КПСС. Комод, где, если покопаться, можно было найти сарафаны, в которых бабушка ходила в школу, и, конечно, рейтузы, футболки и халаты всех цветов и размеров – для гостей любого пола и объёма.
Бабушка переехала в этот дом в конце 1950-х из своего Ешлозера. Дом уже стоял. Сколько ему лет сейчас – поди догадайся. Прежние хозяева всё своё увезли с собой, и бабушкин отец сам сколотил всю мебель: и комод этот, и буфет на кухне, сервант, шкафы, кресла, стулья, стол. Оттого всё здесь казалось особенно живым, объёмным, значимым. Если забыть про то, что меня привозили сюда вместо нормальных каникул и оставляли без друзей и компьютера, то меня тут многое могло увлечь – вот только не приборка.
Когда я зашла, ба была в маленькой комнате – засовывала в старый магнитофон кассету «Мираж». Защёлкнула кассетник, нажала на кнопку. Музыка будто резко вывернула с просёлочной дороги на асфальт – раз, и въехала в нужные ноты: «Завтра улечу в солнечное лето». Песня старая, но мне нравилась.
Впервые я услышала её здесь же – лет в пять. Была сильная гроза: небо то вспыхивало, то громыхало, и бабушка учила считать, далеко ли это от нас. Молния – раз, два, три – раскат грома. Это близко. Ба убегала на чердак отключать рубильники. На окно она ставила банку с молоком – приговаривала, что коровье молоко отпугивало молнию. Задёргивала шторы, волосы себе и нам покрывала косынками – это тоже была защита от молний. И мы заползали под стол. И сидели, а бабушка рассказывала страшилки про местную стихию. А потом всё кончалось – так же внезапно. И папа врубал на полную громкость ту самую «Завтра улечу в солнечное лето». Вся наша сторона деревни слышала. И это была такая радость. Будто всё зло ушло – мы это пережили, мы победили. В деревне всегда это чувствовалось острее, на нерве, как в последний раз. Кажется, я понимала это уже тогда – в свои пять. Каждой клеткой чувствовала. И страх грозы, и радостную солнечную духоту после.
Так и сейчас я слышала в этой песне хороший знак:
Только никому я не дам ответа,
Тихо лишь тебе я прошепчу:
Завтра улечу в солнечное лето,
Буду делать всё, что захочу.
Бабушка шла вдоль подоконников, поливая свои двадцать оттенков герани тёмно-коричневой смесью из заварочного чайника. И подпевала группе «Мираж» – чуть медленнее, не попадая в ритм, нараспев, как старые застольные песни.
Я подошла к ней, обняла сзади за плечи, поцеловала в щёку и так и осталась. Вдыхала бабушкин запах – сухой травы, пота, старых книг и кладовки. В нём была вся её жизнь – со смыслом, вечной работой в огороде и удовольствием от этой работы.
– Ох, Варька, Варька. – Она улыбнулась, повернулась и потрепала меня по голове, встав на носочки. И вот мне снова было пять, а не шестнадцать.