Пошатываясь, поднимаюсь по лестнице и зажимаю рукой бок под плащом, пытаясь остановить кровотечение. Правда, постоянная ходьба не способствует этому. Плащ почти целиком пропитался кровью, к тому же я вряд ли сумею скрыть на лице гримасу боли или паники из-за такой большой кровопотери.

Наконец добираюсь до своего коридора, в окна льется утренний свет. Хоть бы никто не вышел и не увидел, как я, полуживая, ковыляю к себе…

У двери стоит Эшлинг, у нее в руках поднос с завтраком. Стискиваю зубы. Придется скрывать боль и притворяться, что всё в порядке. А знаете что? Я научилась этому еще в детстве: улыбаться и делать вид, что всё замечательно, даже если мир сгорел дотла. Когда приезжает полиция, ты улыбаешься и говоришь, что у мамы просто температура и скоро ей полегчает.

Подхожу ближе, Эшлинг поворачивается с лучезарной улыбкой:

– О, слава богам, вы вернулись! Я так волновалась… Вы попросили солдат сопровождать вас? Что-то непохоже… Это и вправду плохая идея, Ния, путешествовать одной. Своей дочке я никогда не позволила бы разгуливать в одиночку по окрестностям. Я очень надеялась, что вы вернетесь… Я принесла фрукты и сыр. Здесь накрыть или на балконе?

Меня подташнивает, голова кружится, но я улыбаюсь в ответ:

– Всё в порядке. Просто захотела ненадолго съездить домой, повидаться с папой… У него всё отлично.

Подхожу еще ближе. Служанка хмурится, сжимая поднос:

– Вы хорошо себя чувствуете?

Твою мать…

– Просто жар. Скоро пройдет.

– О, конечно… Тогда принесу вам целебный отвар от лихорадки.

Во рту сухо, в глазах начинает темнеть:

– Я порвала платье.

Эшлинг удивленно вскидывает брови:

– Не беспокойтесь. Я все починю.

Я машу рукой:

– Нет, мне сегодня нечего делать, совсем нечего. А я очень люблю штопать. Особенно если неважно себя чувствую… Можешь просто найти иголку с ниткой? Позволь мне чем-нибудь заняться, пока у меня жар.

– Но это и вправду моя работа, миледи.

Я качаю головой.

– В ближайшее время без работы ты не останешься, обещаю. Просто мне нужен небольшой швейный набор, чтобы скоротать время. – Это звучит почти умоляюще.

– Ну ладно… – Эшлинг локтем открывает дверь в комнату и ставит поднос с завтраком на стол.

Я валюсь на кровать, кутаясь в плащ. Почему-то стучат зубы.

– Да вам и вправду плохо! Бедняжка… – Служанка неодобрительно качает головой. – Сегодня вам лучше отдохнуть. Я принесу чай.

– И иголку с ниткой.

* * *

Обливаясь потом, дрожа и сцепив зубы, я протыкаю иголкой кожу. Весь мир сузился до этой единственной раны, до иголки, которая входит и выходит. Я сижу на полу в ванной, потому что там легче отмыть кровь. Меня бросает сразу и в жар, и в холод, когда я в очередной раз втыкаю иглу в свою плоть. Кряхтя, добираюсь до края раны, продеваю нитку и со слезами завязываю узелок. Закончив, роняю голову на трясущиеся руки на бортике ванной и перевожу дыхание.

* * *

Град ритмично барабанит в окно, молнии раскалывают небо. Чай Эшлинг помог унять острую боль от раны, хотя я еще ощущаю тупую пульсацию в боку. Ночнушка мягко облегает измученное тело. Джаспер называет эту ткань шелковой вуалью, и она действительно напоминает вуаль – переливающаяся, туманная, легкая как воздух.

Я весь день не выходила из комнаты. За окном бушует буря, а здесь почти уютно. Да, я в самом центре вражеского замка, где меня будут медленно пытать до смерти, если узнают обо мне правду. Да, сегодня утром мне пришлось убить двоих и зашивать собственную рану.

И все же у меня было несколько часов передышки. И пока я приходила в себя, то начала задумываться: а не может ли Талан, несмотря ни на что, оказаться нашим союзником? Может, его жестокость, порочность, кровожадность – просто прикрытие? Или я пытаюсь убедить себя в этом, потому что безумно одинока, а у него смазливое личико? Как легко уговорить себя, что он хороший парень, и тем самым разрушить целый мир…

Я начинаю понимать Рафаэля, почему нельзя позволять чувствам брать верх над разумом. Главное – информация и анализ, а не обаяние какого-то красавчика. И сейчас у меня есть все возможности собирать данные.

Я опускаю взгляд на лежащую на коленях книгу любовной поэзии фейри и переворачиваю страницу. В этих стихах есть что-то почти жестокое; много говорится о ревущих бурях, о гибели богов, о молниях, превращающих города в пекло. И все же язык фейри невероятно красив.

В дверь стучат.

– Кто там?

– Это твой принц, – раздается снаружи низкий голос. – Кто же еще?

Я тяжело вздыхаю. Думала, Талана не будет дольше…

Он уже открывает дверь. Я инстинктивно плотнее закутываюсь в одеяло.

Талан входит с серебряным кубком в руках. На пальцах поблескивают кольца, вместе с ним в комнату проникает слабый аромат вина и мускуса. Он окидывает меня пристальным взглядом темных полуприкрытых глаз, задержавшись на вырезе ночнушки.

– Обычно после того, как постучат, дожидаются приглашения войти, – возмущенно заявляю я.

Прядь волос падает принцу на глаза. Похоже, он слегка пьян.

– Знаешь, я почти соскучился по твоему бунтарству, моя любимая фаворитка… Все вокруг до чертиков почтительны.

– Может, у вас вошло в привычку резать горло тем, кто вам досаждает?

Принц разувается.

– Тем не менее ты здесь, ты жива, ты дышишь рядом со мной, твое сердце бьется, щеки порозовели и выглядят вполне жизнерадостно. И при этом ты с огромным удовольствием меня оскорбляешь… – Он делает глоток из кубка и, нахмурившись, смотрит на книгу. – Любовная поэзия? Тебе немного одиноко, да?

Мне абсолютно, до боли в сердце одиноко в этом дворце лжи, который я возвела сама для себя.

– Просто скучно.

– Можно принести ведро земли и несколько луковиц, если это тебя осчастливит. – Он снимает книгу с моих колен. – Тебе нравится?

– Написано интересно… много мрачных метафор. Любовь, безжалостная, как смерть, мучит меня на виселице.

Полные губы Талана растягиваются в улыбке, он проводит кончиками пальцев по процитированной строчке:

– Хорошо. Мне нравится, когда в красоте таится тьма.

– Что ж, это описание подходит вам как нельзя лучше.

– Ты уже второй раз назвала меня красивым… – Он вздыхает. – Однако у нас проблема.

– Какая проблема?

– В поездке меня сопровождал Люмос, и он по-прежнему интересуется тобой. И по-прежнему убежден, что мы притворяемся.

Я широко раскрываю глаза:

– С чего он взял?

Принц присаживается на кровать и ставит кубок на стол.

– Он задавал о тебе много самых разных вопросов. Я знаю этого одержимого коварного ублюдка, он все перепроверит. Так что расскажи о себе, чтобы я ничего не перепутал. Мне нужно по-настоящему узнать тебя, Ния. А поскольку я не могу проникнуть в твои мысли, ты для меня полная загадка. Боюсь, тебе придется сделать это с помощью слов. Честно говоря, это не то, к чему я привык.

– Вы уже знаете, откуда я. Знакомы с моей семьей. Что еще рассказывать?

Он откидывает голову на подушки:

– Люмос почему-то уверен, что я страшно самовлюбленный и ни за что не влюбился бы в свинарку, если б не увидел в тебе свои собственные черты. Странно, да?

Снаружи гремит гром, темные глаза Талана ищут мой взгляд. Похожи ли мы с ним? Вот в чем вопрос. Вдруг это он тайком спасает человеческих детей – он и есть тот самый тайный благодетель?.. Учитывая, что Башня Авалона собирается его убить, это стоит выяснить.

– Я долго притворялась другой, – отвечаю я. – И не только здесь. Дома тоже. Делала вид, что у меня всё под контролем, всё в порядке. Я очень хорошо умею скрывать свои чувства.

– Это всё из-за твоего отца.

Вообще-то я имела в виду мою мать, но да. Я киваю.

Глаза Талана вспыхивают от напряжения, медные радужки кажутся ярче в свете камина. И его кожа тоже кажется теплой. Золотистой.

– Возможно, у нас действительно есть кое-что общее… Расскажи подробнее.

Я вспоминаю свою настоящую жизнь – жизнь Нии Мелисенды, а не Вайланкурт. Случалось, мама забывала забрать меня из школы, и мне приходилось на ходу врать учителям, чтобы они не волновались и не осуждали ее. «А знаете, я и забыла, – говорила я с улыбкой. – Сегодня я сама должна идти на занятия танцами». И потом приходилось тащиться пешком две мили до дома по лос-анджелесской жаре.

Однажды мама рухнула с лестницы и сломала челюсть, я вызвала скорую. Меня спросили, не пила ли она, но я свалила все на сломанную лестницу. Сотни раз я уверяла, что мама не может присутствовать на школьных мероприятиях из-за неотложных дел, и тем самым помогала ей с карьерой: она работала в пиар-отделе и имела дело со знаменитостями. Возвращаясь домой, я готовила ужин и стирала.

День за днем – поток, настоящий водопад лжи, чтобы создавать впечатление: волноваться не о чем. Меня явно воспитывали как шпиона.

– Когда наша семья переехала, нас стали спрашивать об отце, и я придумывала для него оправдания. Говорила, что он болен или работает. Я заботилась обо всех. Но потом поняла, что никто не позаботится обо мне, кроме меня самой. И это всегда заставляло меня чувствовать, что я никогда ничего не добьюсь. Потому что всегда нужно делать какую-то работу или за кем-то присматривать. Так какой смысл мечтать? Мне казалось, что жизнь проходит мимо. Что мечты и цели – это для других, не для меня. У меня слишком много дел, и это загнало меня в ловушку. Я словно смотрела на мир из зазеркалья, в котором застряла.

Талан прищуривается:

– Что-то мне захотелось причинить боль тому, кто заставил тебя так думать.

Сердце трепещет. Я не хочу, чтобы Талан напал на Мериадека. Хотя он вполне способен на это. А еще я не хочу, чтобы принц причинил боль моей настоящей маме. Когда она обращала на меня внимание, мы замечательно проводили время. Помню, как она брала меня с собой в Венис-Бич[11], покупала пирожное «Муравейник» и мы останавливались послушать уличных музыкантов. Однажды она купила воздушного змея в форме гигантской стрекозы с яркими ленточками. Мы бродили по художественным галереям и выбирали предметы, которые украсят наши будущие воображаемые особняки.

– Отец может быть и веселым, – торопливо вставляю я. – В нем есть артистическая жилка. Он всегда хочет большего. Он живет воображением и мечтает о великом, но, похоже, никогда не сможет достичь. Он застрял в той жизни, которой не хотел. И пытался сбежать из нее любым путем, а самый простой – это выпивка. Он хотел для меня лучшей участи, но не знал, как этого достичь. У него было только собственное узкое представление о великом. Так что, возможно, мои мечты сбывались, пока я заботилась о нем. Но все изменилось. И теперь я здесь. И уметь позаботиться о себе – не самое плохое умение на свете. Это в каком-то смысле дар – быть самодостаточным.

Я снова смотрю на Талана. Он совершенно неподвижен.

– Думаю, ты представляешь собой гораздо больше, чем считает Люмос.

– Вы сказали, у нас есть что-то общее. Вы тоже что-то скрываете. Так что же?

Между его бровями пролегает складка:

– Правление отца всегда приводило к катастрофам. Из-за него наше королевство расползется по швам – это все равно что запустить ткацкий станок в обратном направлении, пока все нити не запутаются и не порвутся. Оберон превращает мир в прогнившее кладбище, где надежда увядает на корню. Где мы наблюдаем, как наши жизни проходят мимо, не в силах изменить судьбу.

Я глубоко вздыхаю. Когда Талан пьян, его слова, сказанные вслух, очень похожи на его мысли. Странные. Поэтичные. Это настоящий Талан.

– Но что именно вы собираетесь изменить?

Его взгляд туманится, принц отворачивается.

– Как уже говорил, я осуществлю достижение наших целей более эффективным путем.

Он снова смотрит на меня, словно пытаясь понять мою реакцию. Потом хмурится, тянется к моему подбородку и проводит большим пальцем чуть ниже губ.

– Как ты поранилась?

Мое сердце учащенно бьется.

Всего двадцать минут назад я смотрелась в зеркало и считала, что выгляжу уже намного лучше. Хотя, конечно, во мне нет божественных сил фейри.

– А, ерунда…

– Но как это случилось?

Мысли разбегаются, я пытаюсь придумать другую версию, но чувствую себя раздавленной нагромождением лжи. Каждое новое вранье камнем ложится на грудь, и у меня уже ломаются ребра. Мне так хочется чего-то настоящего, хочется довериться кому-нибудь. И у меня возникает безумное желание рассказать Талану всю правду. Я вру ему, Тане, Найвен, Мордреду, Рафаэлю – всем, кого знаю… И прямо сейчас хочу взять и прокричать правду, пусть даже она убьет меня.

Разумеется, в этом порыве нет никакого смысла, поэтому я с горечью подавляю его. И понимаю, что уже слишком долго просто молча смотрю на собеседника.

– Ния, – тихо произносит Талан. – Если хочешь хранить секреты, пусть так и будет.

– Почему?

– Потому что я тебе верю.

Я моргаю. Странно, но мои глаза затуманиваются:

– Почему верите?

– Не знаю. Почему-то мне кажется, что я тебя знаю.

Я тяжело вздыхаю. Но ведь на самом деле меня никто не знает, правда?

Принц допивает кубок, встает и направляется в ванную:

– Я собираюсь принять ванну.

– Чувствуйте себя как дома.

Он поворачивается ко мне с легкой улыбкой:

– Периллос и есть мой дом, моя госпожа.