Чего же спустя четверть века после наступления мира хотела от заключения мирного договора советская сторона? Прежде всего, она хотела определения границ Германии и договоренностей по принципу нерушимости существующих границ. «Это был вопрос, который волновал не только Советский Союз – он волновал, естественно, и Польшу, и западных союзников ФРГ», – объяснял Владислав Терехов.

О каких границах шла речь? После капитуляции фашистской Германии часть территории бывшего рейха отошла Польше, еще часть – Чехословакии. Эти страны хотели юридического закрепления территорий за собой, чтобы немцы снова не попытались их вернуть. По вопросу границ при помощи тайного канала Брежневу и Брандту удалось договориться.

Настоящим камнем преткновения стал другой вопрос: признание Германской Демократической Республики полноправным субъектом международного права. Согласиться с этим пунктом будущего договора Вилли Брандту было невероятно сложно, поскольку это, по словам Эгона Бара, юридически закрепляло решение о разделении Германии на две части.

Дело в том, что западные немцы считали ГДР своей территорией, просто временно оккупированной. Попытки признать ее для любого политика Западной Германии означали предательство национальных интересов, политическую смерть. Так что лишь за одно упоминание о заключении мирного договора с СССР Вилли Брандт, несмотря на бешеную популярность в Германии, подвергался страшной критике, ведь тогда ему пришлось бы согласиться и с тем, что территория ГДР – больше не Германия. По той же причине статс-секретаря правительства ФРГ Эгона Бара, отвечавшего за восточную политику, оппоненты буквально преследовали: «Меня более не воспринимали всерьез. Все, что мы делали, постоянно проверялось, и противники снова принимались за свое», – вспоминал он.

Надо сказать, что в какой-то момент травля со стороны оппозиции оказалась настолько нестерпимой, что Вилли Брандт через наших контактеров решил обратиться к Брежневу с просьбой, причем довольно необычной: «Сейчас оппозиция очень жестко нажимает на меня, обвиняя в том, что мы стали „красными“, что наша политика стала „красной“. Как бы это поправить? Может быть, Леонид скажет что-нибудь такое?» – так воспроизвел диковинный запрос Кеворков.

«Сказать что-нибудь» в просьбе Брандта означало «назвать его врагом», чтобы он мог подтвердить оппозиции: «Видите, совсем я не „красный“». Вернувшись в Москву, Вячеслав Кеворков доложил Андропову об этой просьбе Вилли Брандта.

Андропов оставил последнее слово за Брежневым. Как он решит, так и будет. Брежнев просьбу Брандта воспринял с пониманием. Что такое подковерные игры оппонентов, Брежнев знал не понаслышке. К выполнению просьбы «дорогого Вилли» Брежнев подошел с выдумкой и даже огоньком.

Он сказал: «Да ради бога! Вот у нас сейчас будет заседание Верховного Совета, я выступлю. Я им скажу, что в классовом подходе мы – враги, как были, так и остаемся…» Брандт был страшно доволен.

13 февраля 1974 года в аэропорт Кёльна прибыл Александр Солженицын, лишенный советского гражданства и высланный из страны. Его встречал знаменитый немецкий писатель, лауреат Нобелевской премии Генрих Бёлль.

Солженицына ждали не просто как писателя, но и как человека, вырвавшегося из-за железного занавеса, как главного обличителя советской империи и ее бесчеловечной сущности. Среди встречающих был и Петер Брёнер. Он хорошо запомнил свои ощущения от того приезда:

«Я приветствовал его приезд так же, как приветствовал всякий раз, когда такие люди уезжали из СССР и ГДР, а не оказывались там за решеткой. И, должен сказать, он был очень хорошо принят у нас. Его коллеги-писатели действительно о нем позаботились».

Первое время Солженицын жил в доме Генриха Бёлля, недалеко от Кёльна, в Лангенброхе. Бёлль чувствовал себя почти именинником, и неслучайно: именно он в свое время нелегально переправил из Москвы первую часть рукописи «Архипелага».

Солженицын в Западной Германии был персоной исключительной важности. Изданием его рукописей занялся лично Андреас Майер-Ландрут – позже, в восьмидесятых, он будет послом ФРГ в Москве – и труды не пропали даром. Никогда прежде документальные книги, тем более иностранного автора, не имели такого коммерческого успеха. Это был беспрецедентный случай: «Архипелаг» возглавлял список бестселлеров в Западной Германии в течение тринадцати месяцев.

История выдворения Солженицына давно перестала быть тайной: протоколы заседания Политбюро, где решалась его судьба, утекли на Запад. Как именно это произошло, рассказал мне журналист Вячеслав Кеворков:

«Каким-то образом протоколы этого бюро утекли на Запад. Весь текст был напечатан в журнале Die Woche — это что-то вроде нашей „Недели“. До этого главный редактор журнала позвонил мне и сказал: „Ваша фамилия упоминается в этих бумагах. Не могли бы вы приехать и откомментировать?“ Я спросил: „Как вы их получили?“ – „Мы их купили за очень большие деньги…“».

Что нам известно об этом заседании? Обсуждение инициировал Юрий Андропов. Накануне, 2 января 1974 года, он разослал членам Политбюро записку. В ней сообщалось, что накануне во Франции вышла первая часть «Архипелага ГУЛАГа» и получила огромный резонанс. В связи с этим Андропов предлагал немедленно через специальные органы выяснить позицию руководства одного из дружественных государств по вопросу: возможно ли принять у себя Солженицына.

Было назначено заседание Политбюро. Изначально реакция Политбюро была вялой. Брежнев предложил высказаться, и первые выступления свелись к общим фразам: мол, надо разместить в прессе материалы, разоблачающие «антинародную сущность» его творчества.

Суслов предложил:

«Опубликовать одну-две статьи в „Правде“ и в „Литературной газете“. Конечно, не надо развертывать кампанию вокруг этого, а несколько статей напечатать…».

Кириленко ему тут же возразил:

«Это только привлечет внимание к Солженицыну».

Суслов не отступал:

«Но и молчать нельзя!»

Тогда с куда более радикальным предложением выступил Андропов:

«Я считаю, что Солженицына надо выдворить из страны без его согласия. В свое время выдворили Троцкого. Никто у него не спрашивал».

Казалось бы, решение найдено. Но, как видно из стенограммы, разговор внезапно пошел в другую сторону. Звучали предложения не выдворять, а судить и посадить.

Министр иностранных дел Громыко заявил:

«Солженицын – враг. Я голосую за самые строгие меры в отношении него».

Председатель Президиума Верховного Совета, формальный глава государства, Николай Подгорный высказался еще жестче:

«Солженицын – враг, наглый, ярый, бесспорный. Во многих странах – в Китае – открыто казнят людей. В Чили фашистский режим расстреливает и истязает. Англичане в Ирландии применяют репрессии. А у нас он обливает грязью все и вся, и это проходит мимо… Мы должны судить его по нашим советским законам, в нашем суде и заставить отбывать наказание в Советском Союзе».

К этой позиции примкнули Косыгин и Шелепин. Но и, самое важное, с ней согласился Брежнев. Его выступление стало решающим:

«Наша прокуратура может начать следствие, подготовить обвинение. Следствие нужно вести открыто, показать народу его антинародную сущность, осквернение памяти жертв Великой Отечественной войны. Его надо судить на основании наших законов. Поэтому я считаю необходимым поручить КГБ и Прокуратуре СССР разработать порядок привлечения Солженицына к судебной ответственности».

Подгорный добавил:

«Надо его арестовать и предъявить обвинение».

Итог: «Все. Правильно. Согласны».

На такой кровожадной ноте завершилось заседание Политбюро. Под стать эмоциональной риторике оказалось и официальное постановление. Его формулировки красноречивее любых газетных передовиц.

Читаем:

Постановление о мерах по пресечению антисоветской деятельности Солженицына А. И.

«7 января 1974 года.

За злостную антисоветскую деятельность Солженицына А. И. привлечь к судебной ответственности. Поручить Андропову, Руденко определить порядок и процедуру проведения следствия и судебного процесса над Солженицыным А. И.».

Мы подходим к главному: как получилось, что 7 января Политбюро единогласно решает, что Солженицына нужно судить и посадить, а всего через месяц, 13 февраля, он прилетает в Кёльн – свободный, счастливый и богатый? За первую часть «Архипелага» он получил по тем временам астрономическую сумму – около восьми миллионов рублей. И оказался в теплых объятиях западных немцев.

Чтобы ответить на этот вопрос, обратимся к документам, менее известным, чем текст упомянутой стенограммы. А точнее, к документу, о котором почти никто не знает. На самом деле, спустя месяц после заседания Политбюро, на котором члены ЦК единогласно проголосовали за суд и приговор, появился еще один документ, и он говорит совсем о другом.

Записка КГБ при СМ СССР, № 350-А/ов, 7 февраля 1974 года. Особой важности. Особая папка. ЦК КПСС

«2 февраля сего года западногерманский канцлер Вилли Брандт, выступая в Мюнхене, заявил, что Солженицын может свободно и беспрепятственно жить и работать в ФРГ…».

А далее – совсем неожиданное:

«Такое заявление Брандта дает все основания для выдворения Солженицына в ФРГ…».

Такова плотность событий того времени. 7 января члены Политбюро собираются, чтобы обсуждать привлечение Солженицына к суду по тяжкой статье. Но уже через месяц, 7 февраля, появляется иной сценарий – выслать Солженицына.

И не куда-нибудь, а в Западную Германию, в самое логово немецкого реваншизма.

В конце той же записки читаем строки, которые требуют особого внимания:

«Для согласования практических шагов представляется целесообразным через неофициальные каналы войти в контакт с представителями правительственных кругов ФРГ. Конкретные предложения по порядку перемещения Солженицына в Западную Германию будут доложены дополнительно…».

Вот она, разгадка детективной истории. Выдворение Солженицына оказывается не спонтанным решением, не актом политической паники, а частью тщательно подготовленного спектакля, разыгранного Андроповым и Брежневым в тесной связке с Вилли Брандтом и Эгоном Баром.

Какими именно были «неофициальные каналы», через которые Андропов предлагал войти в контакт с правительством ФРГ, догадываться уже не приходится. Вот воспоминание Кеворкова:

«Бар упомянул, что Вилли Брандт высказал пожелание: „Чего вы держите Солженицына у себя дома? Выпустите его. Он – талантливый писатель, к тому же уже при деньгах. Пусть живет у нас, на Западе…“».

Таким образом, инициатива выдворения Солженицына в ФРГ принадлежала не Андропову и даже не Брежневу, а канцлеру Германии Вилли Брандту. Именно он через нелегальный контакт – Кеворкова и Леднева – обратился к Кремлю с просьбой отправить Солженицына в ФРГ.

Надо сказать, что идею эту в Москве поначалу приняли без энтузиазма.

– Андропов и Брежнев в принципе были против каких-то решительных шагов, – вспоминает Кеворков. – Но, с другой стороны, остановить этот процесс уже не представлялось возможным.

Брежнев и Андропов собирают Политбюро, публично обсуждают уголовное преследование Солженицына. Сам Брежнев диктует текст постановления о возбуждении дела. Решение принимается единогласно. Но уже через месяц, 2 февраля, канцлер ФРГ Вилли Брандт публично заявляет, что готов принять Солженицына у себя. Это заявление становится отправной точкой для тайных переговоров: Андропов предлагает сменить курс и выслать писателя, подключает неофициальные каналы связи, и запускается тщательно спланированная операция, которую обе стороны разыгрывают, как по нотам: точно и аккуратно. 7 февраля Андропов пишет еще один документ, теперь уже на имя Брежнева. В нем он раскрывает все подробности операции, причем только Брежневу и никому больше. Гриф – «Совершенно секретно». Пометка – «Особая папка».

«Леонид Ильич! Сегодня, 7 февраля, тов. Кеворков вылетает для встречи с Баром с целью обсудить практические вопросы выдворения Солженицына из Советского Союза в ФРГ. Если в последнюю минуту Брандт не дрогнет и переговоры Кеворкова закончатся благополучно, то уже 9–10 февраля мы будем иметь согласованное решение, о чем я немедленно поставлю Вас в известность… Все это важно сделать быстро, потому что, как видно из оперативных документов, Солженицын начинает догадываться о наших замыслах и может выступить с публичным документом, который поставит и нас, и Брандта в затруднительное положение».

В письме видим сразу два ключевых пассажа: «если Брандт не дрогнет» и «публичный документ Солженицына». Что это значит? Дело в том, что Солженицын вовсе не стремился за границу. Еще в 1970 году, когда ему присудили Нобелевскую премию, он отказался ехать ее получать. Расхожая версия – его не выпустили. На самом деле ему предлагали выезд. Вот что говорит стенограмма заседания Политбюро (слова Андропова):

«…Мы ему предлагали поехать за получением Нобелевской премии за границу, но он поставил вопрос о гарантиях возвращения его в Советский Союз…».

Отчасти поэтому в Москве опасались, что Брандт может в последний момент передумать, а Солженицын – просто отказаться ехать. Достаточно было одного публичного заявления – «Я остаюсь», – и вся операция рассыпалась бы. В неловком положении оказались бы и Брежнев, и Брандт.

Насколько серьезно к этому готовились, видно из следующего документа, Записки Андропова от 9 февраля членам Политбюро:

Записка КГБ при СМ СССР № 388-А, 9 февраля 1974 года. Совершенно секретно. Особая папка.

«8 февраля наш представитель имел встречу с доверенным лицом Брандта с целью обсудить практические вопросы, связанные с выдворением Солженицына из Советского Союза в ФРГ».

Обратите внимание: «наш представитель», «доверенное лицо Брандта» – ни фамилий, ни должностей. Даже внутри Политбюро никто не должен был знать, на каком уровне велись переговоры.

А теперь – к самому плану. Эгон Бар передает Кеворкову детальную инструкцию. Все расписано буквально по минутам, причем, для всех: и для советской стороны, и для правительства ФРГ:

• 12 февраля вечером — советский посол в Бонне, Валентин Фалин, обращается к статс-секретарю П. Франку с просьбой принять его по срочному вопросу утром 13 февраля.

• 13 февраля, 08:30 — встреча Фалина с Франком. Заявление о выдворении Солженицына (текст согласован отдельно с МИДом).

• 10:00 – заседание Кабинета министров. Брандт поручает Бару, Франку и представителю МВД ФРГ принять положительное решение.

• Самолет по просьбе западногерманских властей должен быть рейсовым, прибытие во Франкфурт-на-Майне к 17:00.

• С момента выхода Солженицына из самолета советские представители в дальнейших действиях не участвуют.

Даже рейс был согласован лично Эгоном Баром. Дальше все шло по плану. 12 февраля 1974 года Солженицын был арестован в своей квартире сотрудниками КГБ и доставлен в Лефортово. Там ему сообщили, что против него возбуждено уголовное дело за антисоветскую деятельность. Его изолировали, чтобы не допустить никаких публичных заявлений.

На следующий день, 13 февраля, Президиум Верховного Совета СССР подписал указ о лишении Солженицына гражданства и выдворении за пределы страны. Той же датой он был насильно депортирован в Западную Германию. Самолет прибыл во Франкфурт-на-Майне – так, как и было заранее согласовано с представителями ФРГ. В Западной Германии для него начинается совершенно новая жизнь – жизнь состоятельного изгнанника, писателя и обличителя с другой стороны железного занавеса.

Вот что вспоминал об этом немецкий журналист Петер Брёнер: «…Солженицын, оказавшись в ФРГ, все свои выводы строил на фундаментальной критике и полном непринятии окружающего мира. Это вызывало у меня сожаление: его взгляды казались чересчур радикальными. Нет, он не смог меня убедить в своей правоте.»

Солженицын критиковал не только Советский Союз, но и сам Запад с его демократией, свободой слова и моральными устоями. Для европейской интеллектуальной элиты, ожидавшей от него однозначной поддержки «свободного мира», это стало неожиданностью. Разочарование пришло быстро. Вскоре Солженицын покинул Германию и перебрался в США.

Самое время задать финальный вопрос: зачем Вилли Брандту понадобилось рисковать собственной репутацией, добиваясь высылки Солженицына? И почему Андропов с Брежневым пошли на сложную, многоходовую комбинацию, вместо того чтобы просто, как и ожидалось, посадить писателя?

В случае с Брандтом все просто: с одной стороны, он искренне хотел помочь писателю избежать тюрьмы. С другой, он был опытным политиком и прекрасно понимал, что, добившись спасения всемирно известного советского диссидента, получит немалые очки в борьбе с внутренними противниками. Так и случилось.

Что касается советской стороны, то и здесь был расчет. В 1974 году СССР активно продвигал политику разрядки и вел переговоры о крупных экономических соглашениях с Западом. Содержать в тюрьме писателя с Нобелевской премией значило портить себе имидж и осложнять внешнеполитические связи. Эмиграция в спокойную и сыто-благополучную Европу оказалась решением, выгодным для всех, кроме, возможно, самого Солженицына.

Вот что говорил по этому поводу Петер Брёнер в интервью изданию Frankfurter Rundschau: «Советское государство вырвало у Солженицына из рук корону мученика, к которой он все более откровенно стремился. Высылкой Москва добилась того, чего не смог бы достичь ни один суд».

Надо сказать, что положение Вилли Брандта на политическом олимпе Западной Германии к тому моменту было стабильно шатким. Харизматичный и яркий, он вызывал у оппонентов не меньше раздражения, чем у сторонников – восхищения. Одни обвиняли его в излишнем популизме, другие – в безоговорочной поддержке внешнеполитических шагов США, далеко не всегда одобряемых европейскими либералами. Но и те и другие сходились в одном: Брандт со своей восточной политикой обязательно сдаст интересы Германии.

Соратник Брандта, Эгон Бар, вспоминал, что оппозиция подвергала их резкой критике именно за попытки наладить отношения с Восточной Европой. И тогда у Бара родился ход, способный разом снять с Брандта клеймо «друга Москвы». Он предложил вывернуть ситуацию: передать «горячую картофелину» в руки оппозиции – сослаться на то, что первым выступившим за сближение с СССР был вовсе не Брандт, а Конрад Аденауэр, кумир тех, кто сейчас упрекал правительство.

Бар поручил Вячеславу Кеворкову поискать в советских архивах документы, которые могли бы это подтвердить. Речь шла о доверительной беседе Аденауэра с первым советским послом в ФРГ Семёновым. В этом разговоре, проходившем без свидетелей, Аденауэр якобы высказывал мысль о необходимости восстановления отношений между Бонном и Москвой и даже был готов на время отказаться от темы объединения Германий. Бар позже рассказывал, что, по его информации, Аденауэр был готов «держать молчание по вопросу германского единства минимум десять лет» и добавлял: «Нам и нужно было меньше». Такой документ мог стать мощным аргументом в споре с оппозицией.

Позже под давлением США Аденауэр откажется от этих слов, а немецкий экземпляр стенограммы будет уничтожен. Тогда Бар попросит Кеворкова выяснить, сохранилась ли в Москве советская копия. По воспоминаниям Кеворкова, Бар так и сказал: «Оппозиция нас атакует, потому что мы начали эту политику, но это вовсе не новая политика. Это старая политика, просто мы ее исчерпали».

Бар позже признавался: если бы этот документ удалось получить, он действительно мог бы оказать значительную помощь в политической борьбе. Хотя сам он не был в восторге от подобной идеи, Бар все же рассчитывал, что в таком деликатном вопросе Советский Союз, как надежный партнер, обеспечит конфиденциальность.

Вячеслав Кеворков воспринял просьбу как техническую. Вернувшись в Москву, он сразу передал ее через Андропова Брежневу. Ответ последовал быстро: министру иностранных дел Громыко было дано указание рассмотреть возможность передачи документа. Громыко сначала отреагировал положительно: пообещал, что все будет сделано. Однако спустя некоторое время он неожиданно сам вызвал Кеворкова к себе. На встрече министр молча показал на папку, в которой, как знал Кеворков, нужного документа не было. После паузы Громыко произнес: «Это вопрос доверия между двумя государствами». Документ было решено не передавать.

Редкий случай, когда Брежнев, несмотря на личную симпатию к Брандту, не смог выполнить просьбу союзника. Громыко позвонил ему и объяснил, что разглашение стенограммы конфиденциальной беседы подорвет репутацию СССР как надежного партнера в будущем. Брежнев доводы принял и настаивать не стал.

Когда Кеворков передал отказ Эгону Бару и Вилли Брандту, они расстроились, но отреагировали с пониманием. Бар позже признавался, что ему было жаль, но он знал: речь идет о принципах. Громыко защищал интересы Советского государства, и это заслуживало уважения. Вот так, неохотно, но с уважением, и он, и Брандт приняли это решение.

Тем временем битва за влияние в Восточной Германии продолжалась. СССР и Запад разыгрывали невидимую шахматную партию, долгие годы державшую в напряжении не только советское руководство, но и весь западный мир. В таких условиях пришлось готовить текст Московского договора.