На сей раз The Beatles поселили в чердачных помещениях над клубом – по-спартански, но все лучше, чем в «Бемби-кино». Жилье они делили с певцом Тони Шериданом и его подружкой. Шеридан в то время был самым крупным английским рок-н-ролльщиком в Гамбурге. На родине он пользовался кое-какой славой, но настоящего успеха так и не достиг: все знали, как трудно с ним работать. А битлы, хитрые балагуры, сразу ему понравились. В «Топ-десять» они выступали с ним бэк-группой, да и он иногда выходил петь с ними. Будучи уже матерым музыкантом, Шеридан советовал The Beatles использовать блюзовый доминантсептаккорд, а тупых критиков не слушать.
Через много лет The Beatles будут говорить, что «Топ-десять» – их любимая площадка в Гамбурге. Она была крупнее и приличнее «Кайзеркеллера», да и звук там был лучше. Пол затеял играть на местном убитом пианино, и, как всегда, быстро в этом поднаторел. Экгорн гонял The Beatles еще жестче, чем Кошмидер. В «Кайзеркеллере» они играли один вечер из семи, а в «Топ-десять» выходили на сцену семь дней в неделю и выступали до часа-двух ночи, делая перерыв каждые пятнадцать минут. Между делом нельзя было забывать про секс: для этого приходилось искать и время, и место, ведь жили они в общей комнате с двухэтажными кроватями. Харрисон вспоминал, что девственность потерял, пока остальные притворялись спящими; потом они проснулись и поаплодировали ему. Почти неизбежно их отношения стали еще теснее – один Пит Бест снова держался особняком. Стюарт тоже отклонился от костяка группы, и причины у него были свои. Они с Астрид обручились, и в эти гастроли он жил у Кирхгерров, в комфортабельном доме. Он всерьез взялся за живопись: брал уроки у видного английского художника Эдуардо Паолоцци, который работал в Гамбургском колледже изящных искусств. К тому же у него начались проблемы со здоровьем, в том числе досаждала острая головная боль.
Маккартни нещадно бранил Сатклиффа, и как-то вечером на сцене тот не стерпел – вдарил Полу как следует и сбил с фортепианного табурета. После этого оба кинулись «метелить друг друга что было сил» прямо на сцене, на глазах у восторженной бандитской публики. Вскоре после инцидента Сатклифф и остальные посмотрели правде в глаза и пришли к соглашению: пора расставаться. Потом Маккартни будут обвинять, что он выжил Сатклиффа из группы, но в действительности тот просто склонился к карьере художника. Астрид так видит позицию Пола: «Давайте я вас спрошу, вот вы играете в группе, вы замечательный артист, а тут один ваш друг вообще не занимается, просто симулирует, зато любит на сцене выглядеть круто, рок-н-ролльно: вот что бы вы сделали? Я себя знаю, я бы с катушек слетела… Мне кажется, Полу вообще храбрости не занимать: он так долго держал у себя Стюарта». Стюарт одолжил Полу свою бас-гитару до тех пор, пока тот не купит себе в гамбургском магазине свой скрипичной формы Höfner[23].
Полу отнюдь не хотелось быть бас-гитаристом. Играть на басу считалось самой несимпатичной, самой скучной партией в рок-н-ролле: басист ведь только и делает, что стоит в сторонке да играет две ноты в такт: пум-пум… Джон и Джордж сразу открестились. И снова, едва уломав себя взяться за работу, Маккартни к ней потеплел: «Я вдруг понял, какой властью в группе обладает басист… Вот все в группе играют ля, а я один беру и вставляю ми, и они такие: „Эй, ну ты чего, пожалей нас!“ Когда ты басист, ты все контролируешь – это очень славно». Как и на гитаре, Пол заиграл на басу по-своему – ни инструменту, ни традиции не позволял себе диктовать. Он быстро развил чувство мелодии, которое сделалось отличительной чертой The Beatles, и в совершенстве овладел навыком, который потрясет целое поколение басистов: навыком играть довольно сложные басовые линии и одновременно петь. Последнее ему позволяло не теряться на фоне товарищей.
Первые профессиональные треки The Beatles записали в качестве бэк-группы при Тони Шеридане. Кроме пяти треков с Шериданом получились еще два их собственных: один – кавер, Ain’t She Sweet, второй – инструментал, Cry for a Shadow. И снова Джон и Пол не упомянули, что поют авторское произведение Леннона – Маккартни. Лейбл попросил каждого члена группы написать собственную биографию, в своей Пол сообщил, что написал «около 70 песен» в соавторстве с Джоном. У Джона же сказано, что он с Полом написал «песенку-другую». По записям видно, что к тому времени The Beatles великолепно овладели инструментами, но по-настоящему мастерски звучит именно бас Маккартни, грациозный и текучий. Заметен он и в другом качестве. Едва-едва, но можно различить (Пол явно далеко от микрофона), как он подпевает на вступлении к Cry for a Shadow. Вокальные вставки Маккартни, его возгласы и вскрикивания, то здесь то там возникают в записях The Beatles и составляют ключевой аспект их музыкальной индивидуальности. Кажется, они вырывались у него невольно, как у восторженной собаки, которая гонится за палочкой.
The Beatles вернулись в Ливерпуль в июле 1961 года, проведя в Гамбурге три месяца, и снова стали постоянно выступать в «Пещере». Статус самой популярной группы в городе остался за ними. Как выражался один современник, «вечером вся движуха была вокруг „Пещеры“: мол, приехали The Beatles, вон они, вон они! И мы все как один оборачиваемся и смотрим, как они заходят в здание». Среди их тогдашних номеров была песня Besame Mucho в аранжировке Пола, образец латиноамериканской музыки, на который как раз недавно сделала кавер другая группа, The Coasters. В оригинале песня романтическая и чувственная: само название («Целуй меня крепко») застывает на губах, как поцелуй. Хитом номер не стал, однако уж очень влек Пола мелодраматический переход аккордов из минора в мажор. В итоге The Beatles обратили Besame Mucho в громогласную сценическую комедию со специальным антуражем и «ча-ча-бум!». В то время как от Джона в репертуар приходили раздумчивые R&B-номера, от Пола попадали те самые «шальные карты», от которых фанаты были без ума, пускай они и создавали трудности тем, кто пытался категоризировать The Beatles, и приводили в недоумение тех, кто был «не в теме».
Боб Вуллер стал теперь наставником группы, иногда брал на себя и роль пресс-секретаря. Он был на четырнадцать лет старше Джона, и тот прозвал его «папочка»: то была одна из фирменных шуток Джона, которые незаметно влияли на людей. Вуллер шуточки Джона принимал близко к сердцу. Сам он окрестил Джона «Поющий Гнев». Однажды он написал для Mersey Beat проницательную колонку, где представил The Beatles сплошным парадоксом: они самоуверенные и уязвимые, грубые и романтичные, расчетливые и наивные. Трудно их свести к чему-то одному, зато их выступления всегда непредсказуемы, «от начала до конца – кульминация за кульминацией». The Beatles «воскресили рок-н-ролл, каким он был изначально»: здесь Вуллер имеет в виду не просто то, что они играли Литла Ричардса и Чака Берри. Он имеет в виду дух рок-н-ролла, дух бунтарства – то, как он захватывает собой и тело, и душу. Когда Джон поет Will You Love Me Tomorrow – это так же относится к рок-н-роллу The Beatles, как и когда Пол поет Long Tall Sally.
Также Вуллер отметил, что The Beatles нравятся и мужчинам, и женщинам. Как-то вечером, будучи в Гамбурге, английский журналист Малькольм Маггеридж случайно забрел в клуб «Топ-десять», когда там играли The Beatles. В дневнике он называет музыкантов «детьми без возраста, без явного пола», «длинноволосыми, со странными, женственными лицами», словно те «скульптуры эпохи Возрождения, изображающие святых или Деву Марию».
Летом 1961 года группа очередной раз уперлась в стену – на сей раз на волне успеха. The Beatles были популярны, получали хорошие деньги, имели столько работы, сколько могли вывезти, однако Джон с Полом заскучали. Они играли на одних и тех же площадках для зрителей, которые хорошо их знали. Вместо того чтобы двигаться в гору, они застряли на покоренном холме. Леннон вспоминал: «В группе начали спорить, быть ей или не быть». По словам Вуллера, «[The Beatles] ждал неминуемый крах, если не наступят перемены». На самом деле в споре участвовали только двое, Леннон и Маккартни: и Харрисона, и Беста все устраивало. И у Пола, и у Джона была аллергия на любую рутину. Другие группы придумывали себе выступление и доводили его до совершенства. The Beatles бесконечно меняли репертуар, часто пополняя его находками NEMS. Тяга к разнообразию и развитию сказывалась и на их карьере, и на музыке. Леннон и Маккартни сознавали, что обречены на успех, и именно от этого падали духом. Они правили родным городом, как короли, и томились в нем, как узники. Они твердо знали, что легко перещеголяют артистов в телевизоре, вот только люди, которые приводят артистов в телевизор, не ездили в Ливерпуль. В сентябре 1961 года, незадолго до двадцать первого дня рождения, Джону досталась неплохая сумма денег – 100 фунтов, или около 2000 фунтов на сегодняшний день. По словам единокровной сестры Джона, Джулии Бэрд (дочери Джулии Леннон и Бобби Дайкинса), это было наследство от матери, хотя Джон, похоже, сказал Полу, что это подарок от эдинбургской тетки на совершеннолетие. Он мог бы вложить нежданное богатство в новое музыкальное оборудование. Мог бы положить в банк и копить на квартиру для себя и Синтии, которая тогда снимала комнату в Мендипсе. Мог бы спустить на пиво и пластинки. Вместо всего этого он запланировал отпуск для них с Полом на целый месяц. Вуллер пытался отговорить Джона: «Я предвидел катастрофу: они на месяц исчезнут со сцены и растеряют всех фанатов». Джордж тоже не хотел, чтобы они уезжали. Джон с Полом пошли на компромисс – договорились сократить отпуск до двух недель. Джордж все равно был вне себя от ярости, а Стюарт, когда узнал об их планах, увидел знак, что группа распадается.
Знакомые Леннона и Маккартни восхищались, как эти двое близки. Берни Бойл, завсегдатай «Пещеры», который некоторое время ездил с ними на гастроли как техперсонал, воочию наблюдал их почти потустороннюю связь: «Они были так дружны, что казалось, будто общаются телепатически. Как посмотрят друг на друга на сцене, так сразу поймут, кто о чем думает». Люди тянулись к ним и побаивались их: ведь и Полу, и Джону ничего не стоило отбрить чужака остротой. Вдвоем они излучали ауру непоколебимой уверенности в себе. Отчасти то была наглость, свойственная людям с душевной травмой. Психиатр Бессель ван дер Колк отмечает: «После травмы мир резко делится на тех, кто понимает, и на тех, кто не понимает». Боб Вуллер говорил: «Порой они напоминали мне тех богатеньких ребят из Чикаго, Леопольда и Леба: так вот, они убили одного парнишку, потому что считали себя выше него. Леннон и Маккартни были „сверхлюдьми“». Коллега-музыкант Джонни Густафсон столкнулся с Полом и Джоном в субботу 30 сентября, когда те уезжали из Ливерпуля в Париж. «Оба носили котелки вместе с привычными джинсами и кожанками. Сказали, что едут в Париж, я проводил их до вокзала на Лайм-стрит и посадил в поезд».
Сойдя с поезда на Северном вокзале, они оказались предоставлены сами себе: что делать, они не знали, разве что разыскать Юргена Фольмера, одного из гамбургских «Экзов», который жил на Левом берегу. Фольмер отвел друзей на Монмартр, место гламурное и злачное, населенное художниками и секс-работниками, парижский Санкт-Паули. Они сняли маленький номер в отеле. Изначально хотели ехать в Испанию, а в итоге на десять дней остались в Париже. Ходили по местам Хемингуэя и Сартра. На Эйфелеву башню подниматься не стали, потому что дорого, довольствовались тем, что разлеглись на траве у ее подножья и глазели вверх. Сидели в кафе за молочными коктейлями. Ходили на французские рок-группы и даже хотели выступить сами: убедили Юргена поговорить с владельцем одного клуба, но тот отказался. В день, когда Джону исполнился двадцать один год, Пол устроил ему именинный ужин – угостил колой и бургером.
Пол взял в дорогу фотоаппарат, и до наших дней сохранилось несколько снимков. Оба на них трогательно молодые и счастливые – в кожаных куртках, котелках и темных очках позируют на улицах, улыбаются в каком-то баре, веселятся в гостиничном номере. На фото больше Джона, чем Пола. Больше всего мне нравится смазанный снимок, на котором Джон лежит на кровати и крепко спит.
В Париже они попросили Юргена сделать им новые прически. До этого они носили зачесанные назад квиффы – наследие первой волны рок-н-ролла. Теперь они хотели более естественный, свободный стиль, любимый у парижских хипстеров. Юрген постриг их у себя в отеле, и они стали отращивать волосы. Когда вернулись в Ливерпуль, их дразнили за «девчоночьи» прически, но менять их они отказались.
С тех пор Париж стал для Джона самым любимым на свете городом. Позже он скажет: «Всюду обнимаются, целуются: так романтично… Вот просто встанут под деревом и целуются. Не лижутся, именно целуются. Мне это пришлось очень по душе». Они с Полом вернулись в Ливерпуль с новыми амбициями.
The Beatles нуждались в менеджере, однако всякому руководству противились. Вуллер объяснял: «Они были очень упрямые. Сами про себя все понимали. Если взялся за The Beatles – будь готов плясать под их дудку, а люди, которые на такое согласятся, – редкая порода». Однако в течение года они каким-то образом умудрились найти двух представителей этой редкой породы – точнее, Брайан Эпстин сам нашел одного, а потом разыскал и второго.
Эпстин, тогда двадцатисемилетний, был местным бизнесменом, старшим сыном одной из самых уважаемых и успешных еврейских семей в Ливерпуле. Его отец Гарри держал обширный мебельный бизнес. Мать Квинни (изначально Минни) была дочерью владельца крупного мебельного производства из Шеффилда. Средний сын Гарри и Квинни, Клайв, отслужил в армии и уже отличился в семейном деле, а Брайан по-прежнему жил у родителей и пока не нашел своего призвания. Учился он то в одной частной школе, то в другой – и всюду ему было плохо. В автобиографии он напишет: «В школьные годы я был одним из тех хмурых мальчуганов, которые толком никуда не вписываются. Таких бранят, доводят и обижают». Из школы он ничего не вынес, кроме акцента и манер высокородного англичанина: несмотря на ум и привилегии, он бросил учебу в шестнадцать лет, не получив аттестата. Пошел работать продавцом в один из отцовских магазинов, и оказалось, что у него это отлично выходит. Ему нравилось угождать клиентам и заботиться об облике магазина. В 1952 году, в возрасте восемнадцати лет, его призвали в армию и через год демобилизовали по заключению психиатра, признавшего его негодным к службе. В 1954 году он снова пошел работать на семейную фирму – помогать отцу расширять бизнес. Так открылись «Музыкальные магазины северного Ливерпуля», или NEMS, которые торговали пианино, радиоприемниками и грампластинками.
Всю жизнь Брайан прожил в тихом несчастье. В школе его травили, общество отказывалось принимать. Но мечты у него были самые светлые. Брайан Эпстин мечтал о сцене. Занимаясь NEMS, он инвестировал в Ливерпульский Дом пьесы и с радостью общался с актерами. «Была в нем какая-то тоска, – вспоминает сотрудница Дома пьесы, актриса Хелен Линдси. – Он очень хотел попасть к нам в „магический круг“ – в страну чудес». Брайан поступил было в лондонскую RADA[24], но там был так же несчастен, как и в школе. Осенью 1957 года он возвратился в Ливерпуль и открыл новый отдел NEMS, специализирующийся на грампластинках. Новая работа совпала со взрывом рок-н-ролла на музыкальном рынке. Под руководством Брайана и его брата Клайва новый магазин процветал, и в 1959 году они открыли филиал на Уайтчепел, в центре Ливерпуля: именно там Пол с Джоном торчали по многу часов. К 1961 году Эпстины владели сетью пяти магазинов, а NEMS стал одним из самых успешных продавцов пластинок в Северной Англии. Жилось Брайану не скучно, к нему наконец пришел успех, и все же он не был доволен жизнью. Его все так же тянуло в магический круг. «Мечтаю о Риме, – пишет он в дневнике. – Хочу жить в роскоши, выучить язык, жить по-итальянски: взять да и влиться в то манящее и чрезвычайно смешное маленькое общество, что называет себя „международный круг“». (Как раз недавно в бестселлеры вышел «Талантливый мистер Рипли» Патрисии Хайсмит, триллер о человеке, который обманом проникает в «магический круг» богатых американцев в Риме.) В NEMS можно было купить Mersey Beat, ливерпульский журнал, освещающий местные бит-группы, и Брайан стал замечать, как быстро тот расходится. Он и сам начал писать туда обзоры на песни. Вполне возможно, именно там он впервые и прочел о The Beatles. А потом как-то раз, в конце октября, покупатели попросили My Bonnie в исполнении The Beatles, хотя достать ее можно было только в Германии: это был сингл, который они записали у Тони Шеридана в Гамбурге. Эпстин спросил тогда Билла Гарри, редактора Mersey Beat, где бы ему послушать этих ребят, и тот подсказал ему заглянуть в «Пещеру» в обеденное время. «Пещера» была как раз по соседству с магазином на Уайтчепел.
Так и случилось, что 9 ноября 1961 года Брайан Эпстин спустился в «Пещеру» с портфелем в руке, а вслед за ним – его помощник, Алистер Тейлор. По ощущениям это было, наверное, все равно что погрузиться в собственное подсознание: темная, накуренная комната с гнетуще низким потолком, стены истекают потом, толчея человеческих тел. В ушах пульсирует шум, в котором постепенно угадываешь музыку. А там, на сцене, кучка худощавых молодых людей играет шоу, ничего общего не имеющее с шоу-бизнесом. «Никогда, ни на одной сцене я не видел никого подобного The Beatles, – скажет Эпстин впоследствии. – Во время выступления они курили, жевали, болтали и прикидывались друг другом, оборачивались к зрителям спиной, орали на них и ржали над шутками для посвященных…» На опытный взгляд Брайана, The Beatles абсолютно все делали не так. Дисциплина у них отсутствовала, профессионализма тоже недоставало, да и на сцене они, кажется, развлекали себя и друг друга не меньше, чем публику. И несмотря на все это, они его очаровали. Через три года о том вечере он будет говорить словно о глубоком откровении: «Все в The Beatles было по мне. И то, как они относятся к жизни, и как шутят, и как лично ведут себя, – все это моя мечта. В них я увидел прямые, раскрепощенные, смелые человеческие отношения, которых никогда не знал, которых жаждал и без которых мучился. С появлением The Beatles чувство собственной неполноценности как рукой сняло: я знал, что могу помочь им, они же хотели моей помощи и доверились мне».
The Beatles живо отозвались на его внутренние противоречия. Неожиданно пред ним предстали бесстыдно-искренние штукари, лохматые мальчишки, чья наглая жизнерадостность достойна магического круга. Словно бы ночная жизнь Брайана разыскала его дневные грезы, и они слились воедино на маленькой клубной сцене. Энтузиазм Эпстина очень любят объяснять сильной привязанностью к The Beatles, в особенности к Леннону. Они обладали воистину полиморфическим очарованием. Эпстин влюбился в The Beatles как в группу, как в общность. Именно это чувство сподвигло его предложить им менеджмент, по тем временам неслыханный, – такой, который стоял бы на преданности, а не на погоне за деньгами.
The Beatles договорились встретиться с Эпстином у него в магазине на Уайтчепел в среду, 29 ноября, после обеденного выступления. Они углядели в нем крупного игрока, успешного бизнесмена со связями в индустрии, как выразился Леннон, «эксперта». The Beatles и Эпстин условились, что тот попробует их представлять, «а там посмотрим». В ту пятницу он отправился в Лондон на встречу с руководителями двух крупнейших звукозаписывающих компаний, EMI и Decca. Те, не желая обидеть молодого парня из NEMS, согласились послушать эту его группу из Ливерпуля.
О повторной встрече с The Beatles Эпстин договорился на воскресенье, в половину пятого дня. Тогда все чуть было не кончилось провалом. Джон, Джордж и Пит явились вовремя, а Пол – нет. Прошло полчаса. Уже и не знали, о чем разговаривать. Наконец Брайан предложил Джорджу позвонить Полу домой. Джордж вернулся с новостями: оказалось, Пол только что проснулся и в данный момент принимает ванну. Брайан уже не на шутку рассердился, и добродушный юмор битлов лишь отчасти умилостивил его (Джордж сказал: «Ну и что, что опаздывает: зато хоть чистый придет»). Через некоторое время Пол действительно объявился. Брайан сообщил группе, что лондонские компании проявляют к ним интерес, и добавил, что хорошо бы просить за выступления больше денег, об этом он пообещал позаботиться. Что важнее всего – он дал понять, что амбиции его простираются не только на отечественный рынок: Брайан уже подумывал об Америке. «Вы у меня взлетите выше Элвиса», – сказал он, и это пророчество они нашли одновременно вздорным и головокружительным. Договорились, что теперь он их официальный представитель. Леннон позже будет утверждать, что решение это принял самостоятельно, не сойдясь мнениями с Полом: «Я часто судил о людях неверно, но иногда угадывал, и Брайан – как раз такой случай».
Здесь нам не стоит верить Джону на слово: он известен тенденцией рисовать себя движущей силой The Beatles, однако опоздание Пола на встречу с Эпстином хорошо задокументировано. Зачем же он вставлял палки в колеса? Вероятно, переживал о том, как появление Эпстина скажется на его отношениях с Джоном. Пол, как и Джон, неплохо разбирался в людях и видел, что Эпстин находится под влиянием Джона. Пола тревожило, что, если Эпстин станет менеджером, власть Джона над группой кратно возрастет. Тревожило его, какую власть Джон возымеет над Эпстином, а значит, и над группой, если Эпстин станет их менеджером. Тревоги его оказались небеспочвенны. Вступив в должность, в первый же месяц Брайан стал относиться к Джону как к главному битлу, все решения предлагал и обсуждал с ним и только потом с остальными участниками. Леннон этим вовсю наслаждался. Позднее он скажет: «Мы с Брайаном были довольно близки: если уж я позволяю кому-нибудь руководить собой, то хочу знать его как облупленного». Даже дразнил Эпстина за то, что тот был евреем[25].
Что касается Маккартни, то учебе и перспективам зажить средним классом он предпочел карьеру в музыке – не послушался советов отца. Он, впрочем, наверняка чувствовал ответственность за финансовое благополучие семьи. Пол был человеком амбициозным. Учитывая, как высоки были ставки, перспективу состоять бэк-музыкантом при Джоне Ленноне можно было даже не рассматривать. В контракте, который The Beatles подписали с Эпстином, находится пункт, гласящий, что менеджер вправе «распустить артистов <…> с тем, чтобы они выступали в качестве индивидуальных исполнителей». Ассистент Эпстина Алистер Тейлор утверждает, что пункт вставили по настоянию Маккартни. Тейлор припоминает, что на какой-то ранней встрече Пол заявил: если из группы толка не выйдет, он будет строить сольную карьеру.
Несмотря на изначальную враждебность (и тот случай, когда Пол не явился на шоу и терпение Брайана подверглось суровой проверке), претензии Пола к Брайану – или к Брайану и Джону – разрешились сами собой. Брайан приучился советоваться с Полом, а его труд от имени группы начал приносить плоды. В первый день нового 1962 года Эпстин повез The Beatles в Лондон, на прослушивание у Decca. Пол с Джоном уже решили: вот он, успех. Однако Decca им отказала. Из сохранившихся записей прослушивания можно сделать вывод, почему так сложилось. Не то чтобы The Beatles играют плохо: звучат они профессионально, хотя и явно нервничают. Дело в том, что подлинного духа The Beatles они не передают. А без фирменной, обезоруживающей веселости, которая отличала их на сцене, The Beatles кажутся весьма заурядной группой.
Помешали им и другие препятствия. Эпстин после будет цитировать A&R-менеджера Decca, Дика Роува, который сказал, что гитарные группы «свое отжили». На самом деле они толком и не жили. Единственный прецедент – Cliff Richard & The Shadows. В остальном на музыкальной сцене в большинстве присутствовали соло-исполнители (примечательно, что и сам Леннон говорил: «Мы мечтали стать английским Элвисом Пресли»). Видимо, в Decca считали, что стоит делать ставку на новых Shadows, – вот только The Beatles на их модель были совсем не похожи. Решив, что контракт будет заключен только с одной гитарной группой, в Decca выбрали не The Beatles, а Brian Poole and the Tremeloes. В группе Пула и ведущий певец был, и носили они костюмы, и волосы стригли коротко, и репертуар у них состоял из миленьких поп-треков под танцевальные номера. К тому же члены группы жили в Лондоне и имели с A&R-менеджером общих друзей. Наверное, и выбирать особенно не пришлось.
Узнав, что их не взяли, The Beatles были потрясены. Леннон гадал, не конец ли пришел группе, а вместе с ней и его карьере. Он переживал, что теперь уже не в том возрасте, чтобы добиться славы, и в этом был смысл: поп-звездами часто становились подростки. Удержали группу на плаву только вера и выдержка Эпстина. Он мягко убедил их пойти на компромиссы, чтобы увеличить охват аудитории. Уговорил их на сцене не жевать, не курить и не сквернословить. Посоветовал чаще пускать к микрофону Джорджа: понимал, что отсутствие фронтмена можно выгодно продать зрителю. Ему нравились парижские прически, которые отрастили себе Пол и Джон, и он нанял стилиста, чтобы придать им еще более выгодную форму. Вместо того чтобы заставлять их подражать конкурентам, Эпстин прозорливо отмечал качества, выделяющие The Beatles на общем фоне, и подчеркивал их. «Я их не менял, – скажет он позже, – я открыл миру то, что уже в них было». Самый известный его совет – отказаться от кожаных курток и надеть костюмы. Леннон после будет говорить, что группа «продалась», но в действительности костюмы создавали атмосферу не менее аутентичную, чем кожанки, которые к тому же уже вышли из моды и смотрелись местечково. Костюмы же, которые The Beatles выбрали с помощью Брайана, разительно отличались от сущего безобразия из розового или серебристого ламе, в котором щеголяли Shadows и The Hurricanes. Костюмы пошили на заказ, из темно-синего мохера, однобортные, с узкими штанинами – словом, крутые.
Эпстин составил договор на небывало приличных условиях. Повысил им расценки у промоутеров и еженедельно давал им отчет о доходах и расходах. The Beatles превратились в бизнес, пусть и небольшой. Эпстин расширил географический охват выступлений, а также впервые привел их на радио – на региональную передачу BBC «Путь подростка». Он убедил The Beatles, что они больше не мальчики, заигравшиеся в поп-звезд, и не голодающие артисты, но профессионалы, которые вот-вот добьются славы. Во время второй их встречи, а скорее всего – в пабе после нее, Эпстин выяснил, что Джон и Пол пишут песни. Можно вообразить себе, как они, стесняясь, упоминают этот факт: вдруг ему будет интересно… Эпстин загорелся энтузиазмом. Он увидел новую потенциальную статью доходов – кроме выступлений будут деньги и за авторские права (между тем только самые крупные звезды имели от продажи пластинок хорошие роялти). В последние месяцы 1961 года Джон и Пол исполнили в «Пещере» несколько авторских песен.
Эпстин знал, что The Beatles мечтают снова поехать в Гамбург, и добыл им контракт на условиях куда более выгодных, чем предыдущие: семь недель на новой площадке под названием «Стар-клуб», принадлежащей Манфреду Вайсследеру. Джон, Пол и Пит прибыли в Гамбург в апреле 1962 года, на сей раз самолетом. Джордж, который накануне заболел, прилетел на следующий день вместе с Брайаном. Джона, Пола и Пита повезли, чтобы показать им площадку – огромный, богато украшенный театр, где помещались до двух тысяч зрителей. Вайсследер угостил их стейками и выпивкой. Брайан достал приличное жилье. Прогресс, да и только.
Леннон пока не связывался с Сатклиффом, хотя наверняка собирался это сделать. Он не знал, однако, что в тот самый день Сатклифф скончался от кровоизлияния в мозг. Когда Джордж с Брайаном садились в самолет до Гамбурга, до них уже дошла печальная весть: Астрид Кирхгерр отправила матери Стюарта Мими телеграмму. Стюарт совсем недавно приезжал в гости в Ливерпуль. Все, кто с ним виделся, отмечали, что выглядит он плохо, но все равно это было страшное потрясение, выбивающее почву из-под ног. Узнав о смерти Стюарта, Джордж разрыдался.
Когда Джон с Полом и Питом приехали встречать Джорджа и Брайана в аэропорту, они еще ничего не знали. До места их привез водитель Вайсследера на шевроле, снабженном баром и вращающимся столиком; наконец они почувствовали себя поп-звездами. В терминале они нежданно столкнулись с Астрид и Клаусом: те пришли встречать Милли. Когда Астрид сообщила им жуткую новость, Пол было постарался ее утешить: «Приобнял одной рукой и сказал, что ему очень жаль. Пит плакал… С Джоном случилась истерика. Мы и сами были в плохом состоянии, так что не могли понять, смеется он или рыдает: кажется, все и сразу. Помню: вот он, сгорбившись, сидит на скамейке и его трясет, раскачивает туда-сюда».
Опять судьба жестоко посмеялась над Ленноном. Сначала дядя Джордж, потом мама, а вот теперь Стю. Все – дорогие ему люди, и всех у него отняли – внезапно, глупо и безжалостно. У него в жизни словно действовал непреложный закон: кого бы он ни любил, те либо бросают его, либо умирают, либо и то и другое. Вспоминая, что с Джоном происходило «все и сразу», Астрид отметила кое-что очень важное. В душе Джона Леннона смех, гнев и боль были крепко спаяны воедино.
Через два дня The Beatles первый раз вышли на сцену в «Стар-клубе». Джон дурачился вовсю. Нарядился уборщицей, притворялся калекой, опрокидывал стойки для микрофонов.