Одна из самых красноречивых сцен в документалке Get Back – та, где The Beatles что-то записывают, и вдруг Пол, который сидит с акустической гитарой, радостно объявляет Джону, что вчера вечером посмотрел фильм о поездке группы в Индию, состоявшейся год назад. Тогда все четверо привезли с собой камеры формата «Супер 8». Пол собрал пленки, сделал из них домашний фильм и вчера впервые посмотрел его. «Чудесно получилось, – говорит он. – Прямо всех нас видно: что мы делали… С ума сойти». Его слова несколько мгновений висят в воздухе, пока Джон не спрашивает тихим голосом: «А что мы делали?»
Как и прочие беседы между четырьмя битлами, попавшие в кадры Get Back, этот разговор живой и неуловимый, как ртуть: так болтают близкие друзья, которые произносят много слов, а говорят при этом относительно немного. Джордж обычно прям по сравнению с Полом и Джоном, которые любят ходить по тонкой грани между серьезностью и юмором. Искренность разрешается смехом – шутки отягчает двойной смысл. Все это мало доступно постороннему человеку, однако даже зрителю очевидно: заведя речь об Индии, Пол погладил Джона и Джорджа против шерсти. Пока он распинается о любительских кадрах, Джон постоянно что-то бормочет – то одновременно, то наперекор. Как будто хочет, чтобы Пол сменил тему, или осторожно пытается заткнуть. Однако Пол не унимается – то ли он не видит, как Джону это не нравится, то ли дискомфорт друга не заботит его.
Отвечает он Джону так: «Ну, не знаю, но вообще мы определенно скрывали, кто мы на самом деле, – притворялись. И это прямо видно: мы там все… [изображает человека, нарочито принимающего духовно обогащенный вид].
Джон, довольно резко, не дав Полу закончить: «Интересное дело: а кто же, по-твоему, песенки-то пишет?»
Джордж, запальчиво: «Что, жалеешь, что съездили?»
Пол: «Ой, что ты! Нет, конечно!»
Джон, очень тихо: «Ни о чем не жалею, даже о Бобе Вуллере».
Пол: «Но все равно: мы там были не честны. Ну, знаете: сбегали с занятий и говорили – это прямо как в школе! И видно же на видео, что действительно как в школе. Ну правда же, надо было сказать…»
Джон перебивает: «Давайте назовем фильм „Как мы провели каникулы“».
Пол, обращаясь к Джону: «Ага, там есть такой длинный кадр, как ты гуляешь с ним [с Махариши], и ты там ну вообще на себя не похож».
Джон строит мину примерного ученика, и у Пола вырывается смех: «Точно!»
Теперь он сам принимается изображать добросовестного адепта: «Скажи мне, о престарелый учитель…»
Джон подхватывает его слова, а Пол говорит со смешком: «Еще Линда вспомнила, как ты рассказывал недавно про тот раз, когда летал с ним за вертолете. Сказал, мол: я думал, он мне сейчас ответ подскажет».
Теперь они хохочут оба. (Когда Махариши собрался кататься на вертолете, Джон попросился с ним – как он позже признался, в надежде, что учитель раскроет ему секрет всей жизни.)
Тут подает голос Джордж: «Это вам не шутка, – сухо говорит он. – „Быть собой“. Мы же затем в Индию и ездили – попробовать понять, кто мы на самом деле…»
Джон тихо вставляет: «Ну, так мы и поняли».
Джордж продолжает лекцию: «…И если бы вы были собой, сейчас вы бы не были теми, кем мы являемся!» Он встает и тушит сигарету. Неловкая пауза.
Пол: «Хм».
Джон: «Тогда будем вести себя естественно».
И заводит Act Naturally на гитаре.
В середине декабря Джон и Джордж с женами улетели в Нью-Дели и оттуда, на такси и пешком, добрались до ашрама Махариши близ Ришикеш, у подножья Гималаев. Через четыре дня к ним присоединились Ринго и Пол. Они согласились провести в ашраме только месяц – Джон и Джордж собирались остаться на все два. Ришикеш, древний индуистский центр паломничества, превратился в те годы в точку притяжения духовного туризма. У Махариши Махеша Йоги ашрам был огромный – комплекс с территорией в четырнадцать акров выходил на Ганг, шесть бунгало из белого бетона и многочисленные хижины вмещали семьдесят пять гостей. Ринго все это напомнило английский морской курорт. Курс был рассчитан на три месяца. Когда приехали The Beatles, остальные студенты, приехавшие из двадцати разных стран, уже несколько недель прожили в ашраме. Среди них была и Миа Фэрроу – она приехала в Индию с братом и сестрой, переживать разрыв краткого брака с Фрэнком Синатрой. За уроки надо было платить, однако Махариши принимал The Beatles бесплатно – вероятно, рассчитывал на внимание, которое привлекут громкие имена. После бангорского ретрита Махариши был обласкан прессой по всему миру. Журнал Life выпустил о нем большой материал, объявив 1968 год «годом гуру».
Вместе с четверкой битлов приехали их партнеры: Джейн Эшер, Синтия Леннон, Патти Бойд и Морин Старки, жена Ринго, которую все называли Мо. Был там и Мэл Эванс, через несколько недель подоспел Нил Аспиналл. Битлы ходили на обед и посещали лекции, однако в остальном держались в стороне: общались только со знакомыми музыкантами, например, с британским фолк-певцом Донованом или с Майком Лавом из The Beach Boys. Махариши каждый день читал по две лекции, однако специально для The Beatles устраивал частные аудиенции – к вящему неудовольствию остальных. Днем битлы по много часов медитировали, а в перерывах загорали, читали и разговаривали.
Вечерами похолоднее они забивались другу в комнаты, слушали пластинки и играли. Джон и Пол прихватили гитары. Джорджу сначала это не понравилось: в ретрите он видел шанс на время перестать быть теми, кем они были дома. Пол и Джон смотрели на вещи иначе. Как-то вечером ученики отправились в город – посетить кинотеатр на колесах. Пол захватил с собой гитару и, разумеется, пока маленький отряд двигался в полумраке по зарастающей тропинке, он запел: «Оп-ля-ди, оп-ля-да, жизнь продолжается!» Ученики немного беспокоились за Пруденс, сестру Мии Фэрроу: та целыми днями сидела в комнате и на занятиях почти не появлялась. Вечером Джон и Джордж пришли к ее бунгало с гитарами и спели песню Пола, чтобы немного ее развеселить. Вскоре Джон написал песню о ней – Dear Prudence. Пол Зальцман, ученик того же курса, вспоминал, как весело они играли вместе: «Они были очень дружной компанией». На его взгляд, битлов между собой связывали отношения более близкие, чем с их друзьями и даже романтическими партнерами. У Джона и Пола теперь было много свободного времени, они очистили головы и, как прежде, так и сейчас, много времени проводили вместе. Результатом явилось внушительное изобилие новых песен: они впечатляют не только количеством, но и тем, что появились сразу вслед за многими другими, обилие которых тоже потрясало воображение. Песен, начатых или законченных в Ришикеше, оказалось достаточно, чтобы наполнить первый в истории группы двойной альбом, который выйдет в том же году; иные появятся и в альбомах последующих годов, а некоторые доживут и до сольных альбомов 1970‐х. Самое разительная перемена постигла Джона: он снова начал писать так же продуктивно, как его творческий партнер. Многие новые его песни исполнены умиротворением: такие как Julia или Child of Nature, в которой рассказывается, что в Ришикеше сбываются мечты. Иные, такие как Yer Blues или I’m So Tired, получились мрачными и тревожными. Многие новые песни невозможно точно датировать, однако по записной книжке Джона можно сделать вывод, что первые две он написал ближе к началу ретрита, а вторые две – ближе к концу, после отъезда Пола.
Прошло десять дней, и Ринго засобирался домой. Его желудок, еще с детства доставлявший ему массу проблем, оказался слишком чувствителен к местной пище. Мо не нравилось, сколько здесь насекомых. Наконец, оба они соскучились по детям. Пол и Джейн, как и планировали, прожили в ашраме месяц и 23 марта уехали домой. Полу понравилось на ретрите, однако грандиозного «духовного подъема» с ним так и не произошло. У него не получалось очистить разум, чтобы начать медитировать: «Только голову опустошишь, так сразу мысль: а чего будем на следующую пластинку делать?» Вернувшись в Лондон, он запереживал, что Джон и Джордж могут и не захотеть возвращаться: «Примерно неделю я и знать не знал, увижу или их еще когда-нибудь, останемся ли мы вообще The Beatles». Джон и Джордж все-таки вернулись – вот только Джон приехал домой другими человеком. В начале ретрита он казался веселым и удивительно сосредоточенным на учебе – в особенности для того, кому было трудно удерживать внимание в течение долгого периода. Часами подряд он занимался медитацией. Однако шло время, и Синтия стала замечать, что он уходит в себя: «Он ничем не интересовался, целыми днями пропадал у Махариши, а выходил с затуманенными глазами, ни со мной, ни с кем еще не желая разговаривать». Он съехал из их общего бунгало и жил теперь один, якобы для того, чтобы ничего не отвлекало от медитации. Была, возможно, и другая причина: он часто получал открытки от Йоко Оно, японской художницы, с которой познакомился восемнадцать месяцев назад и с которой периодически общался. В ожидании новой открытки Джон поднимался ни свет ни заря. Йоко писала ему стихи и замысловатые изречения. «Я – облако, – говорилось на одной открытке. – Ищи меня в небесах».
Ко времени отъезда Пола Джон стал беспокойным и не находил себе места. По его настоянию к ним с Джорджем присоединился их друг Алексис Мардас, электрик и изобретатель из Греции, которого Джон прозвал «кудесник Алексис». Мардас сообщил им, что молодая ученица из Америки обвиняет Махариши в сексуальных домогательствах. Ночь они провели в жаркой дискуссии – Джордж утверждал, что это всего лишь пустые слухи, а утром Джон и Джордж приняли решение уехать. Десятого апреля они покинули ашрам. Джордж был раздавлен: он подчинился железной убежденности Джона и вскоре пожалел о своем решении. Даже зная, что слухи о недозволенном поведении Махариши не лгали (в дальнейшем несколько женщин рассказали о собственном неприятном опыте), странно предположить, чтобы Джон принял это так близко к сердцу. Битлы пуританскими нравами не отличались и не торопились вставать на сторону женщин. Маккартни искренне недоумевал. «Мне казалось тогда: разве это причина, чтобы уезжать? – вспоминал он. – Что такого-то?.. На мой взгляд, нет ничего страшного в том, что кто-то с кем-то мутит…» Вероятно, что ко времени приезда Мардаса Леннон ужа давно искал повод вспылить. Через много лет Харрисон сказал: «Джон просто хотел уехать, и все».
Зачем Джон загнал себя в такое состояние? Нельзя знать наверняка. Он идеализировал Махариши так истово, что это трудно понять, не принимая во внимание формирующего его опыта. Вообразите себе: вы появляетесь на свет у родителей, ни одному из которых вы, похоже, не нужны. Отец ваш – в море, мать все никак не придет и не заберет вас, как бы вы ни ждали ее. Тех же, кто все-таки окружает вас любовью и вниманием, бессмысленно и жестоко забирает судьба. Иисус, про которого вам рассказывали в воскресной школе и в которого вы и не верили толком, окончательно становится выдумкой в ваших глазах. Вас снедает желание, чтобы кто-нибудь вас заметил; вот вы начинаете искать славы – и получаете ее больше, чем когда-либо рассчитывали. И все же, к вящему вашему недоумению, вам по-прежнему кажется, что вы невидимы. Вы по-прежнему одиноки. У вас по-прежнему пусто на душе. Затем смерть забирает у вас любимого менеджера и друга: он умирает от отчаяния, которое в немалой доле вызвано вашим успехом, а может, и тем, что вы отвергли его. И вдруг в тяжелую минуту перед вами предстает он – великий мудрец из Индии, который говорит вам, что все эти годы вы страдали не напрасно, что смерть – это иллюзия и что если вы как следует постараетесь, то постигнете блаженную вселенскую истину. И вот вы говорите всем – не только жене и друзьям, но всей планете: так я и сделаю. Вы стараетесь, очень, очень сильно. Но не находите никакой истины. Выясняется, что медитация толком не помогает. Теперь вам некуда деваться от боли. Вы узнаете, что гуру ваш – ничем не лучше вас: такой же любитель распускать руки, да еще и мошенник к тому же. Вам кажется, что вас опозорили, обвели вокруг пальца, а ваш лучший друг даже не заметил. Он уезжает – бросает вас одного с разбитой мечтой – мечтой, в которую он так и не поверил до конца. Вы чувствуете себя дураком. Не знаете, куда податься. Вы совсем, совсем один.
В White Album песня Yer Blues находится между двумя песнями Пола, восторженной и спокойной, Birthday и Mother Nature’s Son. Несмотря на то что песня Леннона стремится к самопародии, она все равно остается самой мрачной, какую он только написал для The Beatles. Отчаяние слышится во всем: и в жестком, бесконечно повторяемом крике lonely, и в объясненном на пальцах желании умереть. В интервью Rolling Stone от 1970 года Леннон рассказывал о Yer Blues и I’m So Tired как о песнях, глубоко личных для него: то были песни о «невыносимой боли» – «настоящие, искренние». В I’m So Tired слышится стон разума, который поедает сам себя: нигде ему нет ни покоя, ни приюта. «Это не шутка», – говорит Джон Леннон; он словно бы напоминает человеку, которому адресована песня, что, как бы беспечно они ни резвились, для него это дело очень серьезное.
На духовный ретрит Махариши Джон поехал исполненным надежд и первые несколько недель провел в счастливом блаженстве. Уезжал же он злым и разочарованным и надолго таким остался. Как выразился Джордж Харрисон, «просто взял и развернул себя на сто восемьдесят градусов. От позитива ничего не осталось: пошел сплошной негатив». То, с какой горечью Джон покинул Индию, обычно объясняют разочарованием в Махариши, однако есть вероятность, что существовали и другие причины. Вот как объяснил это сам Джон чуть позже, в том же 1968 году: «Случилось сразу несколько вещей – или не случилось, не знаю, – но что-то произошло. Просто как… [щелкает пальцами], и мы уехали: не знаю, что там было, сейчас слишком свежо вспоминать… Я не знаю толком, что случилось».
По дороге домой Леннон стал напевать полную обиды, издевательскую песенку про Махариши, которую потом по совету Харрисона назвал Sexy Sadie. В самолете он вдруг признался Синтии во всех изменах. О каких-то Синтия знала, об иных – нет. Так или иначе, ей совсем не хотелось это выслушивать. Леннон отталкивал ее все дальше и больнее – готовил ее к худшему. Вернувшись в Лондон, первым делом Джон отправился к Полу на Кавендиш-авеню. Впоследствии Пол будет рассказывать, что Джон разразился целой тирадой о Махариши, а он, Пол, защищал их бывшего гуру. Вполне вероятно, что для Джона это был тяжелейший удар. Правда ли, что Махариши развратный мошенник, или ложь – не в этом было дело. Дело было в том, что Джон отчаянно хотел воссоединиться с лучшим другом, вернуть их близость, доказать, что они снова на одной волне… И снова Пол, сам того не понимая, небрежно оттолкнул его.
По возвращении домой Джона поглотила черная дыра депрессии: друзья говорили, что никогда не видели его в таком плохом состоянии. «Джон был в ярости, потому что Господь покинул его (хотя Господь был совсем ни при чем)», – вспоминал Джордж. Отправив Синтию с друзьями в отпуск в Грецию, Джон пригласил пожить с ним в Кенвуде Питера Шоттона, старого друга. Шоттон рассказывал: «Никогда при мне ему еще не было так хреново». По его словам, главное чувство, которое одолевало Джона и перекрывало все остальные, – чувство унижения. Бывало, Шоттон заставал его в слезах, бывало – в припадке маниакального хохота. К тому же он напивался в дым – впервые за много лет. На музыкальную бизнес-вечеринку, состоявшуюся 18 апреля, он пришел, изрядно накачавшись шампанским. Битлы его выслушали – и предложили сходить пообедать.
На неделю Джон Леннон уехал за город, жил в суррейском доме Дерека Тейлора, и там начал понемногу приходить в себя. Дерек был женат, с целым выводком ребятишек, и мирная домашняя атмосфера успокоила Джона. Вместе с ним приехали старые друзья, Питт Шоттон и Нил Аспиналл. Тейлору Джон показался человеком разбитым, снедаемым сомнениями в самом себе. Он решил помочь Леннону заново выстроить разбитое эго. Целыми часами он убеждал его, что тот прожил потрясающую жизнь, и перечислял все его многочисленные достижения. Через много лет Джон скажет, что эта ночь стала поворотной точкой в его жизни: «Он [Дерек] называл песни, которые я сочинил, и твердил мне: „Ты и это написал, и то написал, ты такой умный, не бойся же!“»
Джон выкарабкался из пропасти, которая поглотила его после Индии, однако так и не вернул себе душевное равновесие, обретенное в 1967 году. Он стал искать способ избавиться от старой жизни и начать все заново, а это значило – отдалиться от Пола. Джон стал еще менее гармоничен и предсказуем: он по-прежнему умел смеяться, бывал и восторжен, и нежен, однако в нем осталось много паранойи, обиды и раздражительности. Распад The Beatles предвосхитил распад у Джона Леннона в душе.