В первые месяцы 1966 года всякий раз, как Маккартни садился за пианино, где бы оно ни подвернулось ему под руку, он принимался работать над песенкой, которую называл Miss Daisy Hawkins. С того момента, как он подобрал для нее пять главных нот, закрепились и темы песни: одиночество, тщетность, смерть. Маккартни двадцать три года.
Не сговариваясь, Джон и Пол оба вернулись с перерыва с песнями о смерти, написанными от лица отрешенного, всезнающего рассказчика. В Tomorrow Never Knows Джон читает наставление, как взобраться на вершину. А Eleanor Rigby, длиной всего две минуты, охватывает жизнь двух разных людей в череде ярких образов. С музыкальной точки зрения обе песни, призванные передать острый смысл, лишены сложных элементов. Eleanor Rigby заключена в очень узкий мелодический регистр и почти не получает гармонического развития: подобно Tomorrow Never Knows, она построена всего на двух аккордах. Ее минорный, туго завязанный, почти клаустрофобный куплет поставлен на аккомпанемент – струнные аранжировки Джорджа Мартина, которые не уходят далеко от тоники, разве что в тот момент, когда виолончель пускается в галоп. Эта секция прилегает к припеву, в котором рассказчик спрашивает, откуда же берутся все эти одинокие люди, а виолончели играют нисходящую последовательность во вкусе Баха. На втором припеве к Полу присоединяются Джон и Джордж – Ah, look at all the lonely people, – здесь мелодия сначала взлетает ввысь, а потом убывает. В финальной секции оба припева сосуществуют в контрапункте. Настроение напряженное и суровое.
Подростком Пол бегал по поручениям пожилой женщины, которая жила по соседству. Он гадал, каково это – жить ее жизнью. В Гамбурге он подружился со старушкой, которая надзирала за туалетом в «Кайзеркеллере». Он интересовался людьми, которые остались совсем одни, без родных и близких. И все равно непросто объяснить, откуда взялась Eleanor Rigby. В поп-жанре никто еще не писал такой песни. Она настолько плотно вошла в культурную ткань, что мы перестали замечать, насколько странная эта композиция – по-своему не менее радикальная, чем Tomorrow Never Knows: ее Джон сочинил, услышав, как Пол играет Eleanor Rigby. И Джон, и Пол достойны определения гения, которое давал ему Артур Шопенгауэр: в отличие от таланта, который попадает в цель, в которую никто попасть не может, гений попадает в цель, которую никто не видит.
С тех пор как в Ленноне стали видеть «литературного» битла, поэтический талант Маккартни оставался незамеченным. Его чувство слова по сути своей – музыкальное и интуитивное, а не семантическое. Мальчишкой он упивался экстатической поэзией таких классических композиций, как The Honeymoon Song: впоследствии ее среди еще нескольких «предрок-н-ролльных» песен по его настоянию включили в ранний репертуар The Beatles. В выступлении группы, записанном для BBC, можно услышать, как Маккартни упивается строками вроде The skies are as bright as your eyes / The horizon is open («И небеса ясны, как твои глаза, / И видно до самого горизонта»). В его собственной лирике тоже много внутренних рифм и полурифм – коротких мгновений удовольствия.
Когда Маккартни поет, он разваливается в словесных звучаниях, как кот на солнышке. Вот подобная строка в репризе заглавной песни альбома Sgt. Pepper: Sergeant Pepper’s one and only lonely hearts club band. А вот одна восхитительная строчка из Mother Nature’s Son: Swaying daisies sing a lazy song beneath the sun. В Penny Lane Маккартни больше всего любил двустрочие о пожарном: He likes to keep his fire engine clean / It’s a clean machine (machine рифмуется с двумя словами clean сразу). Уолтер Эверетт отмечает, что Маккартни на уровне инстинкта чувствовал, как написать текст, значение которого можно потом разыграть в музыке. В песне She’s Leaving Home есть строки She goes downstairs to the kitchen / clutching her handkerchief, в которых так и слышны чьи-то всхлипы, чьи-то попытки не рыдать в голос. Подобно Джону, Пол обожает игру слов (в What You’re Doing он рифмует doin’ с blue an’ [d], а runnin’ – с fun in), однако он редко замахивается на изощренный лексикон или глубоко сюрреалистические образы друга. Он предпочитает писать просто, однако его кажущуюся простоту окружают многочисленные смыслы, как обертоны ноту. Он умеет выразить мысль до боли просто, как, например, в For No One (The day breaks / Your mind aches – «Солнце всходит / Душа болит»). Любит он и пошутить, как в Lovely Rita (When it gets dark I tow your heart away – «Вечером я возьму твое сердце на буксир») и в Back in the USSR (Let me hear your balalaikas ringing out – «А ну, стрельните мне балалайками!»).
В Eleanor Rigby Маккартни использует звучания слов в качестве соединительной ткани: Уолтер Эверетт отмечал, как «Пол хватается за звук и не отпускает его». В каждом куплете в одном и том же месте rice получает в пару face, а church – dirt: это не рифмы, а скорее цветовые сочетания. Архитектоника Маккартни упорядоченна. Каждая новая строка в куплете начинается с пятисложной фразы с четвертым ударным слогом (Eleanor Rigby / Waits at the window / Father Mackenzie / Look at him working). Такое единоначалие в принципе напоминает завершающие строки каждого куплета в Tomorrow Never Knows: вместо it is not dying легко спеть it is believing. Заканчивает Пол каждую строку в Eleanor Rigby либо замечанием, либо вопросом по поводу того, что мы узнали раньше: Lives in a dream / Who is it for? / No one comes near. Это также отсылает к всевидящему нарративу Tomorrow Never Knows: две песни перекликаются между собой.
Как бы отрешенно ни звучал Леннон в Tomorrow Never Knows, песня эта все-таки призвана успокоить и утешить. В Eleanor Rigby мы утешения не найдем. Она смотрит на своих персонажей невозмутимо и даже едко. Вот женщина подбирает рис с церковного пола – прибирается после свадьбы. Она не знает счастья: живет как во сне, и лица ее никто не видит. Во втором куплете мы встречаем отца Маккензи, который пишет проповедь, никому не нужную. В третьем и последнем куплете они встречаются, так и не встретившись. Он хоронит ее: формальные похороны. Все кратко, лаконично и душераздирающе: никто не спасся.
Примерно в этот период и Пол, и Джон размышляли о закате христианства. В интервью Клив Джон противопоставил этот процесс растущей популярности The Beatles – это мимолетное замечание еще аукнется ему. При этом именно Пол и именно в Eleanor Rigby говорит о смерти христианства прямым текстом. Такое часто случалось. Стоило Джону высказаться, как его слышали все. Пол же либо искусно прятал презрение и агрессию, либо говорил о них прямо – никем не замеченный. В интервью Клив он раскритиковал, как в США обращаются с чернокожими, и назвал Америку «паршивой страной». В 1966 году он сказал Дэвиду Фросту: «Американцы, по-моему, верят только в деньги, и так постоянно: смотреть страшно». В разговоре с Клив он презрительно отозвался о притворной нравственности американцев: «В Америке ведь как: с младых ногтей готовятся ко взрослой жизни и зазубривают непреложные принципы: короткие волосы значат „мужчина“, длинные – „женщина“. Ну, а мы отвергаем это их дурацкое условьице. Не надо меня уверять, что прежнее поколение было нравственнее, чем мы сейчас. Они просто лучше это скрывали».
В том же году The Beatles собирались с новым визитом в Америку. Брайан Эпстин переживал, что Джон позволяет себе слишком открытые политические высказывания, например, о том, что его беспокоит война во Вьетнаме. В это время шутник Маккартни в пух и прах разносил моральный облик Америки, и никто даже ухом не повел.
После выхода A Hard Day’s Night люди присвоили The Beatles узнаваемый образ живо нарисованных, но двумерных мультяшек. Ринго в публичном сознании стал тоскующим клоуном, Джордж – вдумчивым тихоней. Джон – это тот, который остер на язык и с язвительным чувством юмора, Пол – милый и желанный. The Beatles сами создали эти маски, но к 1966 году изрядно устали от них. Годом раньше журналист Рэй Колман спросил у Леннона, нравится ли ему слыть «тем, который циник». Джон ответил: «Когда я встречаю умных и шарящих людей, приходится попотеть, чтобы не разочаровать их. А потом те, кому приглянулся мой публичный образ, встречают Пола… А Пол, если рассердится, становится намного бόльшим циником, чем я. У него, конечно, терпения больше моего. Но если его довести, он вас с потрохами разделает. Пол, он у нас волынку не тянет – сразу бьет в самое больное место».
Тем, что неприятную сторону Маккартни знали немногие, он отчасти обязан своей наружности. Орлиный нос Леннона и его узкие глаза (которые он часто щурил, потому что плохо видел вдали) придавали ему вид человека хитрого и недоброго. Обаятельные же глазки Маккартни, его аккуратные, правильные черты придавали ему вид ребяческий – как у девочки из мультфильма. Сложно было представить, чтобы такой пригожий парень поступил бессердечно. К тому же Полу было намного легче общаться с людьми. Он не просто носил доброжелательную маску – он искренне любил людей и хотел расположить их к себе. Однако в частных разговорах с коллегами или помощниками он бывал и требователен, и прям до грубости. В мемуарах Эпстин описал Пола как человека «сложного, темпераментного и в настроениях непостоянного… Моих советов он и слушать не хочет». Морин Клив подчеркивала его «недобрый юмор» и «критический ум».
В ноябре 1962 года, когда The Beatles еще никому не были известны, в письмах и в первом интервью Маккартни прямо называет Джона Леннона лидером. С тех пор журналисты взяли в привычку называть его «главным битлом». Однако если Леннон был основателем группы и ее лицом, то именно Маккартни был ее двигателем: это он научил Джона правильно играть на гитаре, он активнее всех погонял Стюарта, он гонялся за агентами, донимал, умасливал и испытывал на прочность, он ставил профессиональную планку все выше и выше – он настаивал, чтобы группа не сбавляла оборотов. Джордж Харрисон говорил Тони Барроу, что, когда он вступил в The Quarry Men в 1958 году, уже тогда казалось, что принимает решения именно Пол: «Я прекрасно знал, что это группа Джона (а Джон был моим героем, моим кумиром), однако по тому, как разговаривает Пол, сразу было понятно, что это он – лидер, он диктует, что нам делать и куда идти». Клив приписывает Леннону «королевскую осанку» и сравнивает его с Генрихом VIII. В таком случае Пола Маккартни можно сравнить с Вулси или Кромвелем – главным королевским дипломатом или советником, серым кардиналом, вершащим политику позади трона.
В образах из The Hard Day’s Night присутствует доля правды: Леннон действительно непристойно шутил, Маккартни знал, когда выдать очаровательную улыбку, и писал искренние любовные песни. Однако стоит изменить угол зрения всего на один дюйм, чтобы увидеть их совсем другими. Многие наблюдали, как беззаветно влюбляется Джон Леннон. Его склонность к непристойной брани являлась для них обратной стороной безрассудного, нежного сердца. Пола донимали тайные страсти: под вежливой оболочкой кипели гнев, ревность и возмущение. Yesterday, за которую Маккартни получил репутацию романтика-балладиста, – это песня об отчаянии. Eleanor Rigby часто называют меланхоличной, но есть в ней место и холодному гневу. В ней угадывается тлеющая злость: его мать умерла бессмысленной смертью, и чужая религия не утешила его. Когда Маккартни попросил Мартина сделать струнную аранжировку «куса́чей», примером он привел скрипки из фильма «Психо».
Eleanor Rigby – еще одна песня, которую Маккартни долго вынашивал. Однажды в Кенвуде, за званым ужином, который устроили Синтия и Джон, песня начала принимать конечную форму. После еды Маккартни сыграл ее на гитаре для близких друзей The Beatles, среди которых присутствовал лучший друг Джона Пит Шоттон, и попросил предложений, как следует закончить текст. Уже были написаны первые два куплета, в которых присутствовали Элеанор Ригби и отец Маккензи (тогда еще отец Маккартни), последний был еще не готов. Шоттон (если верить его мемуарам) сказал: «А может, тебе сделать так, чтобы Элеанор Ригби умерла, а отец Маккензи служил по ней панихиду?» В ответ Леннон выпалил: «Нет, Пит, ты просто не понимаешь, чего мы тут хотим добиться!» Сказал так злобно, что гости быстро разошлись.
Рассказ Шоттона косвенно подтверждает сам Леннон – в 1980 году он рассказал историю о похожем инциденте, только с некоторыми различиями: «К тому времени Пол моей помощи уже не просил. И вот мы сидим как-то с Мэлом Эвансом [преданным техником и ассистентом The Beatles] и с Нилом Аспиналлом, и вот Пол говорит мне: „Ребят, а вот подскажите, как мне закончить песню“. Напомню: у нас там сидели Мэл – установщик телефонов, который был у нас дорожным менеджером, и Нил, который тогда учился на бухгалтера. Я был обижен и оскорблен тем, что Пол вот так ни с того ни с сего просит их совета. На самом деле, конечно, он хотел спросить меня, а те ни строчки не сочинили для песни: мы с Полом в конце концов пошли в другую комнату и ее закончили». Первый куплет, по его словам, – авторства Пола, а «остальное, по сути, написал я». Леннон снова и снова настаивал, что по крайней мере половина песни принадлежит его перу, не имея на то никаких видимых оснований. В интервью от 1970 года он заявил, что написал «добрую половину текста, а то и больше», то же самое он утверждает в письме Melody Maker от 1971 года. В 1972 году он сказал журналисту Рэю Конноли, что написал семьдесят процентов текста, и повторил это в другом интервью от 1980 года. Конноли, хотя и относился к Леннону с сочувствием, не поверил ни единому слову. Пит Шоттон, друг Джона, утверждает, что вклад того в Eleanor Rigby «практически нулевой». Сам Маккартни оценивал его процентов в двадцать.
Желание Джона преувеличить свои заслуги понятно. Как только мир услышал Eleanor Rigby, ее тут же провозгласили шедевром, в особенности оценив поэтические качества. А «литературным битлом» должен быть Джон Леннон. Поэтому всякий раз, когда Джон чувствовал себя наименее уверенно – после развода или в 1980 году, когда появился на публике после долгого отсутствия, – он считал необходимым заявить о причастности к Eleanor Rigby. Обратите внимание, как оскорбило чувства Джона, что какие-то обычные люди – установщик телефонов или бухгалтер – могут сделать вклад в песню Леннона – Маккартни. Тот факт, что Маккартни готов принимать чужие советы, словно бы компрометировал его собственную гениальность.
На протяжении многих лет Маккартни очень подробно рассказывал, откуда взялось название Eleanor Rigby. Сначала он выбрал имя, позаимствовав его у актрисы Элеанор Браун, которая сыграла главную героиню в фильме Help! А потом начал искать подходящую фамилию из двух слогов. В феврале 1966 года он поехал в Бристоль поддержать Джейн Эшер, которая играла в местном театре, и пока сидел за рулем, заметил вывеску на винном магазине: Rigby & Evens Ltd. Вот так и сформировалось полное имя. И только в начале восьмидесятых кто-то указал на удивительный факт: в ливерпульском Вултоне, на кладбище при церкви Святого Петра, есть надгробие, на которой высечено имя некоей Элеанор Ригби. Пол хорошо знал церковь: именно на ее территории он познакомился с Джоном. Они вдвоем часто ходили по кладбищу. Когда Маккарти услышал об этом, сначала только отмахнулся. Однако после признал, что, наверное, подсознательно выбрал это имя, которое случайно запомнил в юности. (Само надгробье принадлежит не Элеанор Ригби, а ее деду: ее имя указано под ним.) Я понимаю, почему сначала он отпирался: он-то знает свой творческий процесс. Однако трудно поверить в такое совпадение: он назвал героиню «Элеанор Ригби» – героиню, которая умерла в церкви и похоронена вместе с собственным именем. Видимо, как ни глубоко в его памяти было закопано это имя, в нужный момент оно вышло на поверхность.