Мать Сайго, Джозефина Като, росла в Сиэтле в 1920–30-х годах. В 1940 году все понимали, что близится война между Соединенными Штатами и Японией. Антияпонские настроения преследовали женщину повсюду, и как любой нисей (ребенок, родившийся у японских родителей в другой стране), Джозефина чувствовала, что, если начнется война, она окажется в тюрьме вместе со своей семьей. Поэтому они решили вернуться в Японию, где были бы в безопасности.

Ее старший брат, Джеймс И. Като, вступил в ряды армии США, где служил дешифровщиком до конца войны. В течение нескольких лет он даже занимал должность в Генеральном штабе (GHQ), представительстве оккупационного правительства в послевоенной Японии. Штат этого правительства включал в себя несколько сотен государственных и военных служащих США. Некоторые из этих сотрудников фактически написали первый проект японской конституции, которую сейм (парламент Японии и аналог конгресса США) затем ратифицировал после внесения нескольких поправок. Он никогда не рассказывал, чем на самом деле занимался в штаб-квартире.

Когда мать Сайго вернулась в Японию со своей семьей, она не отказалась от своего американского гражданства, что технически делало ее сына, Макото Сайго, американцем (хотя шансов на получение американского гражданства у него было чертовски мало).

После войны, о которой она не любила говорить, Джозефина познакомилась с отцом Сайго, Хитоси Сайго. Этот союз был не браком по расчету, которые в то время были обычным делом, а рен-ай кеккон – браком по любви. Этот брак не был идеальным, потому что в глубине души Джозефина была американкой, а мистер Сайго не был полностью интернационализирован, хотя и не был типичным японцем.

Он ни в коем случае не был ярым японским националистом.

Повзрослев, мистер Сайго хотел стать офицером полиции, отчасти из-за того, что его отец был одним из них, но также и потому, что «хотел сделать мир лучше, безопаснее. Хотел сделать что-то хорошее». Этому помешала Вторая мировая война. Он вступил в армию (иного выбора у него и не было) и вызвался стать «камикадзе» – технически известным как токкотай. На самом деле его не тянуло к смерти.

– Я знал, что мы не сможем выиграть войну. Америка собиралась раздавить нас. Каждый из нас это понимал. Мой командир говорил нам, что Япония будет сражаться до тех пор, пока каждый японец не умрет за императора. Эти слова казались мне безумными. Как можно считать войну выигранной, если некому праздновать победу?

В то время многие японцы верили в божественность императора и были одержимы идеей сражаться не на жизнь, а на смерть, но Хитоси Сайго не был одним из них.

Он был практичным человеком. У него было стоическое понимание мира, которое он часто лаконично выражал, цитируя эту японскую пословицу: «Ты можешь всю жизнь смеяться – или провести свою жизнь в слезах. В любом случае, у тебя есть только одна жизнь».

– Я думал, что умру на войне. Но ведь если смерть неизбежна, не лучше ли самому поднять руку и умереть по собственной воле как камикадзе, чем быть просто пушечным мясом?

Когда настал его черед стать добровольцем, он поднял руку и улыбнулся. Возможно, часть этого жизнерадостного фатализма передалась его сыну.

Когда война закончилась, мистер Сайго был зачислен в военно-морской истребительный флот по программе подготовки пилотов в Цутиуре. Еще через год он был бы мертв. Он не сожалел ни о том, что война закончилась, ни о том, что Япония потерпела поражение.

Он сразу же поступил в послевоенную полицию, где получил подготовку, необходимую ему для осуществления давней мечты стать офицером полиции и, возможно, детективом. Однако призрак военных бросил тень на планы Хитоси Сайго.

В день выпуска летом 1950 года его и нескольких других выпускников отозвали в сторону. Их командир сказал, что для них есть особое задание. Они должны были стать полицейскими особого типа в недавно сформированном Национальном полицейском резерве. Все были озадачены. Один курсант поднял руку и спросил:

– Что такое Национальный полицейский резерв?

Командир резко втянул воздух.

– Это армия. Новая армия.

Курсанты были поражены. Армия? Разве армия Японии не была уничтожена? Предполагалось, что у Японии не должно быть армии.

– Макартур запретил армию.

– Ну, он передумал. Так уж вышло. Если кто-то из вас не хочет в этом участвовать, вы можете уволиться прямо сейчас.

Около 20 процентов из них так и сделали. Господин Сайго не отступил. Он зашел слишком далеко, чтобы все бросить. Он надеялся, что все изменится.

10 августа 1950 года Штаб-квартира официально создала резерв Национальной полиции. Позже она станет армией Японии де-факто: Силами Самообороны Японии. Согласно документам, раскрытым газетой «Санкей» в 2014 году, GHQ согласилась на его создание, поскольку коммунизм и беспорядки среди корейских японцев вызывали серьезные опасения.

Множество корейцев переехало в Японию в колониальный период (1895–1945) и осталось даже после войны. Некоторые из оставшихся были изначально привезены в Японию насильно в качестве рабочей силы для военных нужд. В 1948 году министерство образования направило правительству Осаки официальное письмо с требованием закрыть корейские школы, в которых преподавались корейский язык и культура. Корейцы были разгневаны и отреагировали на письмо бурными протестами.

24 апреля 7000 человек, в основном корейцы, окружили штаб-квартиру префектуры Осака. В Кобе протестующие заполонили штаб-квартиру префектуры Хего и держали губернатора в плену, требуя, чтобы он отменил решение о закрытии школ. Оккупационные силы объявили чрезвычайное положение в районе Кобе. Генерал-лейтенант Роберт Л. Эйхельбергер был направлен из Генерального штаба для решения проблемы и выступил с официальным осуждением беспорядков. Генеральный штаб узнал, что некоторые из протестующих были коммунистами, что придало дополнительный вес просьбе Японии об усилении полиции, неоднократно упоминаемой премьер-министром Йошидой[5].

Мистер Сайго ничего этого не знал, он всего лишь собирался стать полицейским, а вместо этого обнаружил, что каким-то образом снова вызвался добровольцем в армию. Ему казалось, раз уж он однажды избежал смерти на поле боя, значит, теперь уже не сможет избежать ее снова в грядущей войне с Россией.

Его отправили на Хоккайдо. После четырех лет спартанских тренировок, изучения военного искусства и стратегии стало ясно, что его подразделение будет частью новой японской армии. Они никогда не станут полицейскими.

Тем не менее они были в практических целях организованы как полицейские силы и одеты как полицейские. Единственная разница заключалась в том, что они не имели права никого арестовывать.

Тренировки были жестокими. Климат был холодным и враждебным. Сайго пришлось научиться стрелять из дробовика и пулемета, взбираться по стенам и делать все, что должен был делать член команды спецназа.

Ему удалось добиться перевода в лагерь Фудзи, где жизнь была проще, и там во время своих случайных поездок на отдых он встретил Джозефину.

Сначала она испугала Сайго, он подумал, что она слегка сумасшедшая. Из-за того, что Джозефина была ростом 174 сантиметра, она казалась великаншей по сравнению с японскими женщинами того времени, но мистер Сайго решил принять этот вызов.

Он все еще был государственным служащим, поэтому, потянув за некоторые ниточки и постучавшись в несколько дверей, он смог уволиться из армии и поступить на работу в Банк Японии. Вскоре после этого мистер Сайго и Джозефина решили пожениться. Их семьи были против. Семья Джозефины хотела, чтобы она вышла замуж за американца, а семья Сайго была озадачена тем, что он женится на этой высоченной женщине, которая по своему характеру явно была ближе к американке, а не к японке, и очень далека от идеальной японской жены – послушной и ограниченной.

Джозефина и Сайго не были идеальной семейной парой, но все было не так уж и плохо. Они были счастливы. Они переехали в Мачиду, крупный пригород Токио. Джозефина родила троих детей. Макото Сайго был их первенцем. Он родился через два дня после Рождества, 27 декабря 1960 года.

Каждое утро Джозефина готовила американский завтрак для семьи. Это не понравилось «папе», которому хотелось только рыбу, рис, морские водоросли и мисо-суп. «Мама» лишь изредка готовила японский завтрак. Поэтому юный Сайго плохо управлялся с палочками для еды. Видя, как он неуклюже пытается есть рис палочками, отец сходил с ума.

– Макото, – говорил он, – так рис есть нельзя. Ты должен держать палочки вот так. – И затем он демонстрировал. Джозефина возражала мужу.

– Если у тебя есть нож, вилка и ложка, палочки не нужны.

И Сайго был с ней согласен.

– Да, папа, кому нужны эти палочки?

Взбешенный отец Сайго давал ему подзатыльник и говорил:

– Ты в Японии. Мы здесь едим палочками. Если собираетесь здесь жить, вам лучше научиться есть как следует.

Однако, по мнению Джозефины, им «следовало» есть овсянку, яйца, бекон, тосты и гамбургеры. Квинтэссенция американской диеты. Ее сын был с ней согласен. Завтракать как типичный японец: рисом, рыбой, сушеными водорослями и мисо-супом? Сайго это совсем не понравилось.

Оказалось, что Сайго рос не по дням, а по часам, питаясь по-американски. Среди своих одноклассников он выглядел, как медведь среди оленей. И, возможно, из-за его роста или из-за того, как его мать разговаривала с ним в присутствии соседей, когда Сайго пошел в начальную школу, другие дети дразнили его, называя гайдзином, что означает «иностранец».

Длинная форма этого слова – гайкокудзин – происходит от слов, обозначающих внешний мир, страну и человека. Сокращенная форма иногда использовалась для обозначения «не-человек» (человек извне) и была уничижительной. Безусловно, это слово заставляет человека чувствовать себя отчужденным в японском обществе. Более 30 процентов якудза – не японцы, и это вовсе не случайность. Многие из них – корейские японцы в третьем или четвертом поколении. Нынешний глава Инагава-кай Дзиро Киета – японец корейского происхождения, который никогда не подвергался национализации.

Вы могли бы спросить Сайго, как на него повлияло то, что с ним обращались как с иностранцем в молодые годы, не из-за этого ли он вступил в ряды якудза и стал бунтарем? Но он бы ответил, что вы слишком много об этом думаете. Сайго настаивал на том, что причина, по которой он стал якудза, заключалась в том, что ему не нравилась школа, ему не нравилось строгое японское общество, и жизнь человека «вне закона» казалась ему гораздо более веселой, чем жизнь «белого воротничка».

Повзрослев, он решил, что ему нравится, когда его называют американцем. В конце концов, его мать была американкой, а еще Америка выиграла войну.

Его отец тоже был на удивление настроен проамерикански. Его отец часто говорил ему:

– Америка спасла нас от самих себя. Они победили нас, но проявили к нам великое милосердие и помогли восстановить эту страну. Если бы мы создали атомную бомбу быстрее них, то мы, возможно, выиграли бы войну. Я сомневаюсь, что мы были бы настолько же милосердны.

Конечно, Сайго не понимал, что имел в виду его отец, говоря о создании атомной бомбы Японией. Однако годы спустя, находясь в тюрьме, он прочитал газетную статью о секретной японской программе создания атомной бомбы и понял, что его отец был исключительно хорошо информирован. Сайго очень уважал своего отца.

Но, как у большинства японских детей, отец часто отсутствовал в его жизни. В то время это был распространенный способ воспитания детей во многих японских семьях. Хотя у каждого были мама и папа, семьи, по сути, были домохозяйствами с матерью-одиночкой. Сайго видел мать гораздо чаще, чем отца, и просто принимал это как должное. Его отец рано уходил из дома, поздно возвращался и иногда работал по выходным. Чаще всего они виделись за завтраком. Отец не проявлял к сыну особой привязанности или внимания. Его идея воспитания Сайго заключалась в том, чтобы вбить в голову сына здравый смысл, используя кулак или ладонь.

Его родители часто ссорились, но ссоры были скорее комичными, чем жестокими. Джозефина и Хитоши часто вздорили за завтраком по любому поводу. Они спорили о войне, школе, месте Японии в мире, об императоре и о самом завтраке. Они оба были этническими японцами и говорили на одном языке; но в культурном плане Джозефина была раскрепощенной американской женщиной, а Хитоши (мистер Сайго) был степенным японцем.

Когда они ругались по-японски, озадаченная и взволнованная Джозефина всегда возвращалась к английскому, хлопала руками по столу и кричала «No!»[6] Хитоши плохо знал английский и обычно сдавался.

Однажды он спросил ее, что она думает об императоре, и она ответила: «Президент США имеет больше влияния». Вопрос был не об этом, и ответ не особенно понравился ее мужу.

Они спорили о том, как называть друг друга. Японцы обычно называют друг друга по фамилии, за которой следует почетное обращение. Япония по своей природе является обществом с вертикальной структурой, и язык это отражает. Чтобы говорить правильно, вы должны обозначить социальную роль человека, к которому вы обращаетесь, и вашу собственную. То, как вы спрягаете глаголы и прилагательные, важно для проявления вежливости, и особенно важно то, как вы обращаетесь к людям.

Сан – наиболее знакомый западным людям почетный суффикс, и он относительно нейтрален. Сама – более формален. Мужчины будут обращаться к своим близким друзьям, равным или подчиненным с помощью кун и, иногда, чан. Раньше чан было женским почтительным обращением. Женщины также используют сан, сама и кун, но тян – это ласкательное обращение, которое женщины используют друг к другу. Иногда они могут использовать тян для мужчин и мальчиков. Смесь сама и тян, которая произносится как «чама», также может использоваться представителями обоих полов, но только в шутливой форме. В компании должность руководителя может использоваться вместо имени. Например, упоминая «Тошиаки Като, начальника отдела запчастей для тракторов» подчиненные могут просто говорить «качо» (начальник отдела). Если бы на совещании присутствовал другой руководитель подразделения из другого департамента, Тошиаки Като можно было бы назвать Като Качо, чтобы прояснить ситуацию. Новички могут даже добавлять к названию должности почетные звания, в результате чего получаются такие фразы, как «Като Качо-сама». Как сказали бы вам японцы постарше, речь такого человека звучит грубо, потому что он слишком сильно старается быть вежливым.

В мире якудза главу группы часто называют просто Куми-чо. Чо означает «вершина». Лидера также называют оябун, что можно буквально перевести как «отеческая фигура». Если вы в очень дружеских отношениях со своим боссом, вы даже можете называть его ояджи, что по-английски близко к «старику» или «папаше».

Одна из худших вещей, которые вы можете сделать – это назвать кого-то по имени вообще без почтительного обращения, что известно, как йобисуте, то есть «отбрасывание почтительного обращения».

Джозефине нравилось, когда ее называли просто Джозефиной. Безо всяких почтительных обращений. Хитоши считал, что ей следует использовать свое японское имя Казуко. Он хотел называть ее Казуко-тян. Джозефине это не нравилось. Сначала она называла его просто Хитоши, но со временем это необычное ласковое обращение стало казаться ему неестественным. После долгих споров они остановились на «Я» и «Ты». Джозефина называла его «Ты». Он называл ее «Я». В этом было мало смысла, но это работало. А когда им это надоедало, они называли друг друга по именам. Когда они были очень-очень-очень злы друг на друга, они вежливо обращались друг к другу по фамилиям с добавлением «сама».

Если эти двое начинали говорить «Сайго-сама» и «Като-сама», это означало, что началась холодная война.

В разгар одной из их самых ожесточенных ссор Джозефина потеряла самообладание и назвала мужа «япошкой». Это едва не привело к драке. Он выплюнул в ответ: «Хикокумин!» – японское жаргонное обозначение иностранца, но Джозефину это нисколько не смутило. Она холодно ответила:

– Да, это так. Я американка. Может, я и выгляжу, как японка, но внутри я американка.

Таким же был и ее сын. По крайней мере, по духу. В Японии большое значение придается тому, чтобы человек гармонировал с коллективом. Японцы связаны бесчисленным количеством правил правильного поведения.

Такой американке, как Джозефина, которая была японкой только внешне, Япония казалась очень чопорной и негибкой. Манера речи менялась в зависимости от того, обращались ли вы к мужчине или женщине; к кому-то старше или моложе вас; к подчиненному или начальнику; к близкому другу или просто знакомому. Даже престижность профессии влияла на то, как вы говорили и поступали по отношению к другому человеку. Врачу присваивалось звание «сэнсэй», но к рабочему можно было обращаться просто «эй ты, вон там».

Существовал неформальный дресс-код, который соответствовал положению человека в обществе. Офисные работники носили белые рубашки, темные костюмы синего цвета без рисунка, темные галстуки и темную обувь. Рабочие одевались в специальные брюки, обувь с двумя носками и часто носили одинаковые прически. Все школьники носили одинаковую форму, из-за чего было невозможно понять, кто богат, а кто беден. С первых дней учебы в школе японцев учили не «идти своим путем», а поступать так, как поступают другие, и ладить со своими одноклассниками; разделять одну и ту же работу по хозяйству, ответственность и ценности.

Существовали даже правильные и неправильные способы кланяться, а глубина поклона зависела как от времени и места поклона, так и от того, к кому вы обращались.

Япония – это ва, идеал социальной гармонии. Все играют роли, которые им отведены на огромной сцене, которой является Япония. Каждый человек является и актером, и зрителем – каждый наблюдает за другими и выступает для них. Необходимо, чтобы каждый произносил свои реплики в нужное время и правильным образом.

Что ж, дух ва, также известный как яматодамашии (душа японца), не был присущ матери Сайго и ему самому. Он не видел смысла в том, чтобы заткнуться и подчиниться ради спокойствия группы. Он не был заинтересован обществом, где должен быть ва; но при этом, он не был заинтересован в том, чтобы быть американцем[7].

Джозефина пыталась научить своего сына английскому, но сдалась, когда поняла, что у него нет интереса к изучению языка. Возможно, это было связано с тем, что ему иногда было неловко, когда его называли американцем или обращались с ним, как с иностранцем – а может быть, ему было попросту лень. Даже Сайго не может вспомнить причины своего поведения, но ему действительно жаль, что он не уделял изучению языка больше внимания.

Если бы он выучил английский, возможно, он смог бы заниматься другими вещами. Возможно, он преуспел бы по крайней мере в одном предмете, но он этого не сделал. Оказалось, что его знания были связаны не со школой, а с преступностью.