Казачий корпус Платова, выполнив задание Багратиона по прикрытию армии, был послан князем на соединение с главными силами Барклая-де-Толли. Четырнадцатого июля, пройдя по дорогам от Днепровской переправы до Пропойска[38], подразделения Второй армии достигли большого тракта. Именно по нему, тянущемуся вдоль правого берега реки Сож, и следовало выйти к Смоленску. Пятнадцатого июля в сторону Орши для наблюдения за французами была отряжена казачья бригада генерал-майора Денисова 7-го. А уже семнадцатого шедшие ускоренным маршем войска достигли древнейшего города Мстиславля. До Смоленска теперь оставалось менее ста вёрст пути. Не дав отдых армии, Багратион повёл её дальше. В её арьергарде маршевых колонн двигались Киевский драгунский и Ахтырский гусарский полки. Двадцать второго июля передовые подразделения наконец-то достигли Смоленска. За месяц Первая армия Барклая-де-Толли прошла от западной границы до этого города пятьсот вёрст, а Вторая Багратиона — более семьсот пятидесяти. Обе они, ведя арьергардные бои, понесли при этом незначительные потери и сохранили свою боеспособность. Отступая, русские не дали разбить ни единого своего корпуса, дивизии или даже небольшого отряда. В них, вместе взятых, насчитывалось на это время около ста двадцати тысяч человек. Соединение Первой и Второй русских западных армий означало провал очередного плана Наполеона.

— Красота! — Выйдя из дома, Тимофей широко, до хруста в костях потянулся. — Воистину, июль и август — это благословенные Богом месяцы на Руси.

— Так осенью, вашбродь, как бы ещё лучше, — прокалывая хомутной иглой ремень подпруги, заметил Клушин. — Большие работы в полях заканчиваются, в житницах зерно заложено, в погребцах квашеный и солёный овощ в избытке. Да и свежего пока тоже вдосталь.

— Ну, может быть, — пожав плечами, произнёс Гончаров. — Заметил, сколько в этом году яблок уродилось? И крупные ведь все, румяные, прямо как на Кавказе или у Дуная.

Сорвав одно с растущего тут же дерева, он его откусил и со смаком стал жевать.

— Сладкое, ничем заморским не уступает. Тебе сорвать, Степаныч?

— Не надо, вашбродь. Благодарствую. Сейчас вот сбрую починю и пойду за приварком схожу. Васька капитанский сказывал, что на офицерский порцион сегодня говядину обещали. Говорит, что вечером трёх бычков интендантские фуражиры привели, небось, уже освежевали и скоро отруб раздавать будут. Хотел бы щец сготовить и разварную говядинку. Под сметаной бы её да с хреном. Как вам такое?

— Барская еда прямо, Архип Степанович, — усмехнулся поручик. — После сухарей-то походных. Прямо как в лучшем ресторане.

— Не едал «рестранный» харч, не знаю. Ну, значится, щи и говядину можно, — сделал он вывод и отложил сбрую в сторону.

— Третий день никуда не гоняют, — хрустя яблоком, заметил Носов. — Красота. Всю войну бы так. Отоспался вдосталь, а тут тебе и заявляют — всё ребята, побили ворога.

— И чего? Ну побили, изменится-то что с того? — проворчал чистивший замок штуцера Усачёв. — Тебя домой, что ли, отпустят? Так и будешь в каком-нибудь гарнизоне до скончания всей службы стоять и на старости лет кобылам хвосты крутить. Сколько ты всего? Поди, год, как в мундире? Во-от, значит, ещё двадцать, и к ним четыре года, будешь в ём ходить. Что война, что не война, всё едино.

— Ну не скажи, Федот. — Блохин поднялся с вороха сена. — Одно дело — в гарнизоне службу трубить, другое — под картечью скакать или в сечи вертеться да ждать, когда тебя сабелькой срубят или копьём проткнут. Я девять лет вот, как ты говоришь, в мундире хожу, из них только лишь полгода мирных в рекрутском депо, а так всё время на войне. Небось, уж насмотрелся, знаю, о чём говорю. — Он погладил на груди Аннинскую медаль. — Хотелось бы мне подольше в мире пожить. А ну кинь-ка и мне, Егорка, яблочко! — попросил он Носова. — Хорошие они тут, в западных губерниях, не то что у нас на Урале. Тут вон некоторые чуть ли не с ядро пушечное на деревьях висят, а у нас, ежели вообще уродятся, то чуть больше ружейной пули. Во-о, даже и запах у этих другой, — понюхал он, поймав яблоко. — Словно бы мёдом пахнуло. А вот с мёдом зато у нас хорошо, башкирский мёд — он самый лучший.

— Братцы, Леонид Иваныч тут ли? — В широко раскрытые двери сарая заглянул драгун.

— Тут, тут! — пробурчал жевавший яблоко унтер. — Чего хотел-то, Макарка?

— Марк Осипович сказал к вам по пути зайти, — пояснил тот. — Спросить велел — не посылаете ли своего артельного? А то я вон потопал уже. — Он показал пару пустых рогожных мешков.

— А что, неужто пора уже?! — встрепенулся Блохин. — Филат! Стригунов! А ну-ка, собирайся! — крикнул он в глубину сенника. — Хватит уже дрыхнуть, всё проспишь! Одни кости от приварка нам останутся. Знаю я из второго эскадрона капитана Аврамова, опять всю лучшую мякоть артельные разберут! Быстрее шевелись, Филатка! Обожди, Макар, сейчас он. Ух, рохля! Фуражку поправь, у тебя эскадронная цифира набок слезла. — Он толкнул вылезшего с сеновала драгуна.

Въехавший через западную заставу казачий разъезд поспешил к зданию, занимаемому штабом Первой Западной армии. Соскочивший с коня хорунжий побежал по ступеням к стоявшим у входа часовым, а два казака за его спиной потащили вверх человека во французском мундире.

— Опять казачки кого-то привезли, — рассказывал вернувшийся к артели Стригунов. — Мы с Макаркой главную площадь как бы вкруговую, стороной обходили, чтобы начальству на глаза не попасться, через улицу перебегали, а тут как раз и казаки на неё заезжают. Ну и поволокли они французика в главный штаб, а чтобы он не ерепенился, пару раз кулаком ему в бок дали. Так он как воробей за старшим казаков, помните, за тем, который ещё на заставе с нами был, вот за ним, по ступеням поскакал.

— А одет он как был? — полюбопытствовал Блохин.

— Кто, старший казаков? — протянул непонимающе Филат. — Ну, в штанах с красными полосами, кафтан эдакий коричневый с ремнями, на башке шапка, а на ней галун.

— Тьфу ты, дурила! — Унтер сплюнул. — Француз этот! Про него спрашиваю! Нужны мне эти казаки! Мундир какой у него был? Султан какого цвета на кивере? Улан, гусар, кто он вообще?

— А-а-а, францу-уз, — протянул Стригунов. — Так бы сразу и сказал, Иваныч. Не-е, султана у него никакого не было, он вообще с пустой башкой был. Видать, слетела по дороге шапка али казаки отобрали. А мундир у него зелёный, короткий, с красными обшлагами на рукавах и таким же воротником. Ну и погоны такого же цвета.

— Конный егерь, похоже, — предположил проверявший содержимое мешка Балабанов. — Да и хрен с ним, с этим французом. Егорка, бери-ка ты два ведёрка и беги к колодцу. А то сейчас там такая толкучка у него будет. Иваныч, а мы готовить сегодня будем вообще или только лишь одни басни слушать про то, как французы одеты?

Разослав по всем направлениям казачьи разъезды и собирая воедино поступавшие о противнике сведения, генерал от инфантерии Барклай-де-Толли после отъезда императора принял общее командование войсками. Он не хотел рисковать армией и избегал генерального сражения с превосходившим числом противником.

Князь Багратион, состоявший с ним в одном чине[39], добровольно подчинился ему, но имея старшинство в производстве, был крайне недоволен тем, как тот ведёт войну. Багратион призывал ударить по французам всеми объединёнными силами, а не отступать вглубь России. Эти генералы так сильно отличались друг от друга характерами.

Рациональный и сдержанный Барклай был человеком аналитического склада ума. Он всегда тщательно обдумывал свои решения, опираясь на факты и расчёты. Эмоциональность была ему чужда, он всегда оставался сдержанным и спокойным, даже в самых критических ситуациях.

Багратион был горяч и эмоционален. Воистину это был любимец солдат и дам. Человек исключительной храбрости и решительности, он всегда находился в первых рядах атакующих, вдохновляя своим примером войска. Будучи хорошим тактиком поля боя, он не любил «кабинетные стратегии», предпочитая действовать исходя из конкретной ситуации.

Ещё перед началом кампании Барклай-де-Толли, будучи военным министром, советовал Александру Первому назначить официально главнокомандующего над всеми войсками, но император не внял совету, предоставив ему право отдавать распоряжения от своего имени. В результате командующие всеми тремя русскими армиями летом 1812 года находились в равном статусе и вели переписку с императором напрямую, ожидая указания, как им действовать, от него. Командующие Второй Западной и Третьей Обсервационной армиями при этом не считали себя обязанными ставить Барклая о них в известность.

Так или иначе, после долгих дебатов, как надлежит далее воевать, Барклай-де-Толли уступил настойчивому требованию своего окружения и повелел начать подготовку к большому наступлению в направлении Смоленск — Рудня — Витебск. По поступившим от казаков сведениям, основные силы французов в это время находились на линии Могилёв — Орша — Витебск. Около Рудни же, как предполагалось, находился авангард Наполеона, не превышающий своим числом сорока тысяч солдат, к тому же практически без артиллерии, которую туда ещё не успели подтянуть. Можно было попытаться этот авангард уничтожить и потом при благоприятном исходе сражения разгромить весь левый фланг французских войск. Утверждая план наступления, Барклай-де-Толли подчёркивал, что оно будет вестись «накоротке» и на первом этапе войска ни в коем случае не должны отдаляться от Смоленска более чем на три войсковых перехода.

В самом городе оставляли только лишь один пехотный полк и интендантские подразделения обеих армий.

В направлении города Красного для прикрытия дороги на Оршу Багратион решил направить двадцать седьмую пехотную дивизию генерала Неверовского с Харьковским драгунским полком.

— Похоже, скоро конец нашему отдыху, — предположил ехавший рядом с Тимофеем поручик Ревунов. — Опять на смотр выводят. А интендантские десяток подвод пригнали с фуражом и пороха несколько бочек. Наверное, после смотра выдавать будут.

— Да, Миш, я тоже так думаю, что не засидимся мы долго в Смоленске, — согласился с поручиком Гончаров. — На запад один за другим казачьи разъезды выскакивают, и у каждого приказ — вызнавать расположение французов и, буде такая возможность, языка брать.

— Думаешь, погоним вражину? Не дадим Наполеону дальше Смоленска зайти? — поинтересовался Ревунов.

— Не знаю, Мишель, — уклонился от прямого ответа Гончаров. — Поживём — увидим, слишком большие силы Бонапарт привёл, чтобы их так вот просто отбросить. У нас генеральных сражений пока ведь даже и не было, так, только лишь одни арьергардные бои.

— Ну да, это верно. Такую орду собирать, готовить, столько припаса с собой тащить и потом обратно отступить, такое точно не для «корсиканца», он же всё время наступать любит, ни одну кампанию ещё, как говорят, не проиграл. Вот и здесь на победу надеется.

— По-олк, правое плечо, вперёд! — донеслось от головы колонны. — Строй в четыре шеренги, повзводно! Командирам эскадронов выставить подразделения!

Полки четвёртого кавалерийского корпуса генерала Сиверса занимали свои места на огромном приднепровском поле у Смоленска. Офицеры суетились, стараясь расставить своих людей как можно ровнее. В первую (лицевую) шеренгу, как водится, выставлялись самые представительные, видные кавалеристы, у некоторых из них на мундирах поблёскивали медали, были даже и с Георгиевскими солдатскими крестами. Таким был особый почёт. Глаз начальственный, строгий, цепляясь за них, должен был скользить дальше, а с ним уходила бы и гроза.

— Еланкин, погон поправь! — выехав из строя, рявкнул Тимофей. — Правый, правый, не видишь сам, что ли?! Иван Ильич, крест терани суконкой, чего-то блестит плохо! Данилов, ну ты вот куда сдвинулся?! На аршин к Казакову сместись!

— Чего его шоркать-то? — ворчал тихонько под нос Чанов, но протёр Егория и спрятал тряпицу. — Гришка, тебе на один аршин сказали сдвинуться, куда ты второй попёр! — рявкнул он на Казакова.

— Едут! Едут! — полетело по шеренгам.

Справа, там, где стояли ахтырские гусары, показалась большая генеральская свита.

Суетившиеся перед подразделениями офицеры поспешили занять своё место в строю.

На смотр кавалерийского корпуса пожелали явиться оба командующих армиями, у каждого были свои адъютанты и штабные офицеры, поэтому свита за их спиной была преогромной.

— Ура! Ура! Ура-а! — донеслось от ахтырцев, и начальство поехало по линии выстроенной на поле кавалерии дальше.

— По-олк, сми-ирно! — донеслась команда барона Штакельберга. — Ваше высокопревосходительство, Киевский драгунский полк построен! В строю пятьсот тридцать два человека.

— Большие потери, подполковник? — поинтересовался высокий, с огромным султаном перьев на шляпе и густыми рыжими бакенбардами на щеках генерал.

— Выбыло тридцать семь нижних чинов и два обер-офицера, ваше высокопревосходительство! — рявкнул Штакельберг. — Убито из них семнадцать, остальные выбыли по ранению!

— Хорошо дрались, Пётр Иванович вас хвалил. — Генерал кивнул на восседавшего рядом в седле Багратиона. — И под Миром, и под Салтановкой отличились, молодцы! — И, окинув взглядом стройные шеренги, отъехал на самую середину строя. — Здравствуйте, драгуны! — крикнул он сильным, зычным голосом.

— Здравжелаемвашвысокдительство! — громыхнул в ответ строй.

— Поздравляю вас с победами над французами в арьергардных боях и выходом к главным силам Русской императорской армии! — набрав в грудь воздуха, воскликнул генерал.

— Ура! Ура! Ура-а-а! — ревели шеренги.

Генерал кивнул и, развернув коня, поехал рядом с Багратионом дальше вдоль линии полков. А вслед за ним пошла, пристроившись, и вся многочисленная свита.

— Кто это, вашбродь? — спросил приглушённо Чанов. — Такой важный генерал, прямо с нашим князем Багратионом наравне держится.

— Это генерал от инфантерии Барклай-де-Толли Михаил Богданович, Ваня, — ответил так же тихо Тимофей. — Командующий Первой Западной армией и военный министр империи.

— А-а, ну если сам военный министр, тогда конечно. Тогда уж он точно ро́вня нашему князю, а то, глядишь, может, и повыше. Потому-то и смотрит так грозно. На меня глядит, а у меня дух в груди спёрло, я аж выдохнуть не могу.

— Да не выдумывай ты, — усмехнувшись, сказал Гончаров. — Не на тебя он, а в общем на весь строй глядел. Нужен ему больно ты или я, у него таких, как мы, сотня тысяч.

— Сотня тысяч! Ошалеть! — воскликнул, не удержавшись, унтер-офицер. — Да у нас в губернии столько народа не будет!

Корпусное и бригадное начальство прошедшим смотром было довольно. Замечаний от главнокомандующих армиями в ходе его не поступило, а, напротив, было высказано благоволение.

Все старшие офицеры, от заместителей командиров полков и выше, были собраны во дворце у местного магната, где предстояло долгое застолье. Офицеры более мелкого пошиба, разумеется, решили не отставать от своего начальства.

— Тимофей, с тебя три рубля! — Штабс-капитан Мозырев ворвался без стука в дом, где квартировался поручик. — Давай, давай поскорее, мне ещё к казакам Иловайского бежать! Они повозку с великолепным тёмным ромом у французов отбили, второй день пьянствуют. Как бы всё не выжрали. Ахтырцы вон бочонок от них повезли.

— Ничего себе, — удивился поручик и покачал головой, отсчитывая три серебряных кругляша. — Вы чего это, Владимир Григорьевич, никак решили ромом всех офицеров напоить?

— Не я, Тимофей, не я, — ответил тот, ссыпая серебро в кожаный кошель. — Всё общество так решило. И не просто ромом, а жжёнкой! Божественный напиток. — Он зажмурил глаза в предвкушении. — В общем, как только стемнеет, приходи в тот переулок, где квартируется третий эскадрон Тольсдорфа. В саду того дома, где сам капитан разместился, и будет наше собрание. И посудину какую захвати, а то не наберёшься на всех. Ну всё, побежал я! — И штабс-капитан выскочил из дома.

— Жжёнка, жжёнка, что-то я такое слышал, — произнёс, пожимая плечами, Гончаров.

Поздним вечером, когда уже начало темнеть, он зашёл по пути за Новицким.

— Сашка, посудину взял? — спросил он у выскакивавшего из дома прапорщика.

— Взял, — откликнулся тот и показал мутный тёмно-зелёный стакан. — А ты?

— Да вот же. — Тимофей потряс оловянной кружкой. — Ума не приложу, как ром вообще можно из такой посуды пить?

В калитку большого купеческого дома, занимаемого командиром третьего эскадрона, один за другим заходили господа офицеры. Все были веселы, шутили, смеялись над остротами, подначивали друг друга. Посредине приличного по размерам яблоневого сада горел костёр. Вокруг него широким кругом поставили брёвна и скамьи.

— Ну что, господа, рассаживаемся! — махнул рукой майор Клинберг, самый возрастной из всех присутствующих. — Таинство вкушения божественного напитка начинается! Семён, ты у нас за распорядителя — давай уже, голубчик, не тяни!

Два офицера из третьего эскадрона взялись за продетый в дужку огромного медного котла кол и, поднатужившись, подвесили посудину на рогатины, прямо над медленно горящим огнём. Подошедший с двумя большими бутылями вина другой офицер откупорил одну за другой и медленно, чтобы все могли наблюдать весь процесс, влил их содержимое в котёл.

— Денис, ещё давай, нас много! — крикнул он, и молоденький прапорщик влил в котёл ещё пару таких же бутылок.

— Господин майор, разрешите шампанское? — Усатый, с баками на щеках и горжетом поручика офицер церемонно поклонился старшему всему действа.

— Давай, Семён, лей. — Тот благосклонно махнул рукой.

С громким хлопаньем взвились вверх пробки, и под одобрительные возгласы присутствующих шампанское из обеих бутылок тоже полилось в котёл.

— Ананаса, увы, нет, господа. — Тот выкинул в сторону опустевшие бутылки и развёл руками. — Удалось найти один апельсин, ну и в избытке ещё местные яблоки. — Он кивнул на растущие вокруг деревья. — Прошка, давай всё сюда! — гаркнул он что есть сил.

Подскочивший в фартуке и с засученными рукавами денщик начал осторожно, чтобы не уронить ни капли, выкладывать из маленького котелка перетёртый и порезанный апельсин с кусками яблок.

— А теперь специи! — Распорядитель хлопнул в ладоши, и молоденький юнкер церемонно под пристальными взглядами всех присутствующих уронил в котёл палочки корицы, горсть горошка душистого перца и несколько бутонов гвоздики.

— Ну а пока эликсир жизни немного разогревается, позвольте стихи нашего собрата по оружию гусара Давыдова? — оглядывая присутствующих, вопросил распорядитель.

— Да-а-а! Стихи-и!

— Ну, тогда из известного! — прокашлявшись, произнёс тот и встал в артистическую позу, подбоченившись. — «Гусарский пир!»

Начал он громко по памяти читать.

— Ур-ра! — восторженно взревели четыре десятка человек.

— Семён, смотри, чтобы не закипело. — Клинберг кивнул на котёл.

— Обижа-аете, Антон Фёдорович, — протянул тот. — Минуту! Господа, кто хочет пожертвовать для благого дела свой клинок?! — И сам же вытащил из ножен палаш. — Ещё два, пожалуйста!

— Я-я-я!! — откликнулась добрая половина из тех, кто сидел.

— Нет, только два. Пусть это будете вы. — Он указал на Копорского. — И ещё вы, Богдан Иванович. — Он сделал лёгкий поклон командиру первого эскадрона.

Вскоре все три палаша были установлены скрещёнными на котле, и на них водрузили большую сахарную голову. Сам же распорядитель, преобильнейше облив сию голову из ковша ромом, поднёс к ней подожжённую лучину.

— Ах! — пронеслось по рядам. Яркое с синевой пламя взвилось над котлом вверх. Сахарная голова постепенно таяла на огне, а тёмные горящие капли, стекающие с неё, падали дождём в напиток. Повторив несколько раз эту процедуру, котёл наконец-то сняли с костра.

— Антон Фёдорович, пожалуйте! — Распорядитель церемонно поклонился.

Майор с достоинством прошёл к костру и поставил на небольшой столик свою кружку. В полной тишине в неё влили два половника напитка.

— Подставляй, не зевай! — воскликнул весело усач, и все офицеры со смехом и шутками потянулись к костру. Вскоре у каждого в посудине была налита приличная порция.

— Господа, тост! — провозгласил распорядитель, и майор Клинберг поднял свою кружку.

— Господа, за Отечество и Государя! — громогласно провозгласил он. — За храбрость и за победу! За славу русского оружия и за драгунскую доблесть! Ура, господа!

— Ура-а! — взревели офицеры. — Первый тост до дна!

Горячий, сладковатый и такой приятный, с оттенком лёгкой горечи и жжения (отсюда и название) напиток потёк по глотке. Господи, ну какой же он был крепкий! У Тимофея перехватило дыхание.

Всё, торжественная часть мероприятия закончилась, и теперь все вольны были наливать себе жжёнки кто сколько хотел, могли провозглашать тосты, рассказывать анекдоты и стихи. Вольны были спорить, петь и веселиться. Грандиозная офицерская пьянка началась!

— Тимофей, Тимофей, ты чего с пустой кружкой?! Тимофей! — Копорский дёрнул его за руку. — Пошли со мной выпьем, друг! Мы же с тобой на Кавказе в одной яме! Ты меня на себе сколько тащил! Господа, господа, дайте мне половник, я сам Тимофею налью! Это человек, которому я жизнью обязан!

Никто особо никого уже не слушал, у каждого был свой собеседник и своя тема. С большим трудом распорядитель призвал пару раз всех присутствующих к общим тостам, удалось ему продекламировать и несколько стихов. Если первые были о войне и любви, то последние вызывали общий хохот и недвусмысленные шутки.

Два молоденьких прапорщика из второго и третьего эскадронов устроили некое соревнование, кто кого в питие крепче. В стволы разряженных пистолей вливалась жжёнка, и они их опрокидывали под общий смех и ободряющие возгласы.

Выиграл тот, что был из третьего эскадрона, его противник влил в себя половину из ствола и опрокинулся на спину, захрапев. Победителю налили ещё кружку, и, пригубив из неё немного, свалился с ног и он.

Сознание обволокло тугой, мутной пеленой. Как дошёл до своего дома, Тимофей уже не помнил. Проснулся он от рвотного позыва.

— Вот-вот тазик, вашбродь. — Клушин подставил ему небольшую деревянную шаечку. — Да вы не стесняйтесь, Тимофей Иваныч, опростайтесь. А я потом вам огуречный рассол дам.

Весь день голова дико, неистово болела. Казалось, она была набита горячей ватой, пропитанной свинцом. Каждый стук сердца отдавался тяжёлым, тупым ударом в висках, а глаза щипало так, будто кто-то насыпал в них песок и потом полил уксусом. Вкус во рту был таким, будто там ночевал целый полк кошек, оставив после себя лишь горькую сухость и привкус вчерашнего дыма.

Голова гудела не только от боли, но и от навязчивого повторения вчерашних глупостей, сказанных слов и поступков. Самоосуждение было не менее тяжёлым, чем физическое страдание.

Впрочем, такое состояние было сейчас у всех офицеров полка. Глубокое похмелье — обычное состояние после жжёнки.

— Чтобы я ещё хоть раз эту дрянь выпил! Да ни в жизнь! — в который уже раз уверял себя Тимофей.