И вот конь бледный, и на нём всадник,

имя которому смерть; и ад следовал за ним.

В 1950-1960-х годах правительство США решило провести серию ядерных испытаний в Тихом океане. Рассчитывали, что глубина погасит ударную волну и сведёт к минимуму экологический ущерб, позволив учёным оценить мощность взрывов. Но океанограф Уильям Ван Дорн из Института Скриппса в Ла-Хойя (Калифорния) предупредил: ядерный взрыв в неподходящем месте «может превратить весь континентальный шельф в зону прибоя».

Обеспокоившись, ВМС провели серию опытов в волновых бассейнах, выясняя предельные нагрузки для флота. (Три эсминца уже погибли в тайфуне 1944 года. Перед гибелью корабли сообщили о крене в 140 градусов. Вода хлынула через дымовые трубы, и они затонули.) Модели эсминцев и авианосцев подвергли разным волнам и обнаружили: одиночная неразбивающаяся волна — сколь угодно высокая — неспособна потопить судно. Но одиночная разбивающаяся волна опрокинет судно килем кверху, если превысит его длину. Обычно судно взбирается на волну под 45 градусов, не достигает гребня и скользит вниз. Корма погружается в подошву волны, а гребень подхватывает нос и переворачивает. Это называется «сальто-мортале»; Эрни Хэзард пережил его на банке Джорджес. Это одно из немногих движений, мгновенно обрывающих связь с берегом.

Другое — серия волн, попросту топящих судно («затопление», как говорят моряки). Словарь определяет это как «обрушение, погружение, полный провал, коллапс». На стальном судне выбивает иллюминаторы, сорваны люки, начинается затопление. Экипаж не может эвакуироваться под напором воды, хлещущей в рубку — как если шагнуть под струю брандспойта. В этом смысле сальто-мортале лучше затопления: перевёрнутое судно удерживает воздух в трюме и может держаться на плаву час и более. Экипаж успеет выбраться через двери и взобраться на спасательный плот. Плоты сконструированы так, чтобы автоматически надуться и отцепиться при погружении. Теоретически EPIRB (аварийный радиобуй) также всплывает и подаёт сигнал на берег. Остаётся лишь выжить.

К позднему вечеру 28 октября состояние моря запросто может либо перевернуть Андреа Гейл, либо потопить её. А при потере мощности — из-за забитого фильтра или винта — её может развернуть и опрокинуть. Правило опрокидывания аналогично сальто-мортале: волна должна быть выше ширины судна. Ширина Андреа Гейл — двадцать футов. Но даже если судно минует критическую волну, ухудшающееся состояние моря оставляет Билли всё меньше пространства для манёвра. При скорости, достаточной для управления, судно разобьёт в щепки; при сбавлении хода он потеряет управление рулём. Это итог двух суток сужающихся возможностей; теперь выбор лишь между движением против волны или по волне, а исход — между гибелью и спасением. Промежуточного варианта почти нет.

Если условия не улучшатся, максимум, на что может реально надеяться Билли — дожить до рассвета. Тогда хотя бы будет шанс на спасение — сейчас это немыслимо. «В жестокие шторма столько воды в воздухе и столько воздуха в воде, что невозможно понять, где кончается атмосфера и начинается море, — пишет Ван Дорн. — Буквально невозможно отличить верх от низа». Вертолётчик не смог бы снять шестерых с палубы в таких условиях. Так что ближайшие восемь часов экипаж Андреа Гейл должен поддерживать работу помп и двигателя, надеясь лишь избежать встречи с волнами-убийцами. Семидесятифутовые волны бродят по морю как хмурые великаны, и Билли остаётся лишь идти им наперерез, пытаясь взобраться на гребень до обрушения. Если прожекторы погасли — и этого шанса нет: лишь ощущение падения в ложбину, крена и скольжения вверх по склону, слишком крутому для спасения.

«Семидесятифутовые волны? Я бы наложил в штаны в такой момент, — говорит Чарли Рид. — Я бы порядком струхнул. Это выше самой высокой точки Андреа Гейл. Я как-то возвращался с Ньюфаундлендской банки при тридцатипятифутовых волнах. Чертовски страшно — шесть дней вверх-вниз по отвесной стене. Полагаю, Билли развернуло лагом и опрокинуло. Сорвёшься с одной волны криво, следующая ударит под углом, развернёт судно — и пошёл крен. Если судно перевернётся — даже при задраенных люках — вода хлынет внутрь. Судно вверх килем, фанерная обшивка трещит — конец».

Когда Эрни Хэзард перевернулся на банке Джорджес в 1982-м, это был не резкий толчок, а медленный, мощный кувырок, положивший судно на спину. Хэзард помнит, как одна волна развернула их, а другая подняла килем кверху. Это было не как опрокидывание машины на скорости, а скорее как переворот дома. Хэзарду тогда было тридцать три; тремя годами раньше он откликнулся на газетное объявление и устроился на Фэр Уинд — лобстерный бот из Ньюпорта (Род-Айленд). Шторм настиг их в последнем рейсе года, в конце ноября. Экипаж — близкие друзья; они отметили конец сезона в стейк-хаусе и вышли на банку Джорджес поздним утром. Ветер был слабым, прогноз сулил ещё несколько дней хорошей погоды. К рассвету дуло уже сто узлов:

Мы вели судно умело. Направляешь нос на волну и держишься, пока не стихнет — стой, принимай удары. Балансируешь судном, затопляешь танки, стараешься сберечь снасти на палубе. Стоял привычный вой ветра в такелаже, и было много пены — жёлтой, водяной пыли. На волнах теряли ход — они были скорее пеной, чем водой, винт просто не зацеплялся.

Всё случилось мгновенно. Мы были у края континентального шельфа, волны становились огромными, начали разбиваться. Гребни рушились. Помню, смотрю из рулевой рубки — и накрывает чудовищная волна, бьёт в нос, отбрасывая нас назад. Нас не удержало, корма наверняка зарылась, и нас развернуло. Теперь мы шли строго по волне. Не прошли и одной волны, как нос уткнулся в подошву, и судно перевернулось. Помню, как волна обрушилась, ощущение переворота — и вот мы уже вверх килем. Плаваем внутри судна.

Я всплыл в крохотном воздушном кармане, не понимая, где верх, а где низ, стою ли на стене или нет. Нырнул в рулевую рубку и увидел свет — то ли иллюминатор, то ли окно — но когда поднялся в колёсную, воздуха уже не было. Совсем. Подумал: «Всё. Глотнёшь воды — и конец». Мысли были спокойны. Я стоял на развилке, и предстояло дело — плыть или умирать. Страха не было, о семье не думал. Это было больше похоже на работу. Люди думают, будто всегда надо бороться за жизнь. Нет. Можно просто сдаться.

Остров беспокойно рыщет вдоль Новой Шотландской банки, теряя песок с одного конца и намывая его на другом, бесконечно, на протяжении столетий. С 1873 года он растворился под фундаментами шести маяков. На острове живут табуны диких лошадей — потомки выносливых горных тяжеловозов из Бретани, оставленных здесь французами. Лишь колючий колосняк удерживает дюны на месте, а во внутренних болотах растут клюква, черника и шиповник. Гольфстрим и холодное Лабрадорское течение сталкиваются у Сейбла, часто окутывая остров туманом. Поговаривают, что в его мелях утонуло пять тысяч человек, за что он получил прозвище «Кладбище Атлантики», и по меньшей мере столько же было спасено береговыми спасательными командами, работающими здесь с 1801 года. «Пережили терпимую зиму и никаких крушений, кроме корпуса шхуны «Юнона» из Плимута», — записал в 1820 году один смотритель острова. «Она выбросилась на берег без мачт, парусов или такелажа любого рода, и никого на борту, кроме одного мертвеца в трюме».

Когда лодка тонет, первым делом замыкает электрическая система. Свет гаснет, и несколько мгновений единственным освещением служит яростное синее пламя искр, шипящих в воде. Говорят, люди в экстремальных ситуациях воспринимают все искаженно, почти сюрреалистично, и когда провода начинают трещать и гореть, кто-то из команды, возможно, вспоминает фейерверки — тот последний День независимости, прогулку по Глостеру с девушкой, когда они смотрели, как краски расцветают над внутренней гаванью. Туристы бродили по Роджерс-стрит, рыбаки орали из баров, а по городу плыли запахи пороха и жареных моллюсков. В тот июльский вечер вся жизнь была перед ним; перед ним были любые возможности в мире.

А в итоге он занялся ловом рыбы-меча. Так или иначе, он оказался на этом судне в этом шторме, когда трюмы наполняются водой, а жить ему осталось минуты две. Возврата нет, никакой спасательный вертолет уже не поможет. Остается лишь надеяться, что все кончится быстро.

Когда вода впервые обрушивается на оказавшихся в ловушке людей, она холодна, но не парализует — около 52 градусов. В такой температуре человек может продержаться до четырех часов, если что-то удерживает его на плаву. Если лодка переворачивается или опрокидывается, рулевая рубка наполняется водой первой. Их опыт схож с опытом Хэзарда, но они не выбираются из рубки к спасательному плоту; они вдыхают воду — и все. Затем вода поднимается по трапу, затопляя камбуз и каюты, а потом добирается до перевернутого люка машинного отделения. Вероятно, она также хлещет через кормовую дверь и грузовой люк, если те не выдержали во время погружения. Если лодка перевернута килем вверх, а в машинном отделении остались люди, они умирают последними. Они в полной темноте, под завалом инструментов и снаряжения, вода поднимается по трапу, а рев волн сквозь корпус, вероятно, приглушен. Если вода прибывает медленно, они могут попытаться спастись, набрав воздуха — вниз по трапу, вдоль коридора, через кормовую дверь и наружу из-под лодки — но им это не удается. Слишком далеко, они гибнут в попытке. Или вода прибывает с такой силой и скоростью, что они не успевают даже подумать. Она доходит до пояса, потом до груди, потом до подбородка — и воздуха совсем не остается. Лишь то, что в легких, минуты на полторы.

Инстинкт не дышать под водой так силен, что преодолевает агонию нехватки воздуха. Как бы ни был отчаянно настроен тонущий, он не вдыхает, пока не окажется на грани потери сознания. К этому моменту в крови так много углекислого газа и так мало кислорода, что химические рецепторы мозга вызывают непроизвольный вдох — под водой или нет. Это называется «точка прерывания»; лабораторные эксперименты показали, что она наступает через восемьдесят семь секунд. Это что-то вроде неврологического оптимизма, будто тело говорит: Задержка дыхания нас убивает, а вдох, может, и не убьет, так что лучше вдохнуть. Если человек сначала гипервентилирует легкие — как делают фридайверы или как может поступить отчаявшийся — точка прерывания возникает позже, аж через 140 секунд. Гипервентиляция сначала вымывает углекислый газ из организма, поэтому критический уровень достигается намного дольше.

До точки прерывания считается, что тонущий человек находится в состоянии «добровольной апноэ», сознательно не дыша. Нехватка кислорода мозгу вызывает ощущение сжимающейся со всех сторон темноты, как при диафрагмировании объектива камеры. Паника тонущего смешана со странным неверием в происходящее. Не имея опыта, тело — и разум — не умеют умирать достойно. Процесс наполнен отчаянием и неловкостью. «Так вот что значит утонуть», — может подумать тонущий. «Так вот как заканчивается моя жизнь».

Наряду с неверием существует подавляющее чувство, что тебя вырывают из жизни в самый банальный, неподходящий момент, какой только можно вообразить. «Я не могу умереть, у меня билеты на игру на следующей неделе» — вполне возможная мысль для тонущего. Тонущий может даже испытывать смущение, будто растратил огромное богатство. Он представляет, как люди качают головами, сожалея о его бессмысленной гибели. Тонущий может чувствовать, что это последний, величайший акт глупости в его жизни.

Эти мысли проносятся в сознании в течение той минуты, за которую отчаявшийся человек выдыхает воздух. Когда происходит первый непроизвольный вдох, большинство людей все еще в сознании, что прискорбно, ибо нет ничего неприятнее, чем вдохнуть воду после нехватки воздуха. В этот момент человек переходит от добровольной к непроизвольной апноэ, и утопление начинается по-настоящему. Судорожный вдох затягивает воду в рот и дыхательное горло, а затем происходит одно из двух. Примерно у десяти процентов людей вода — или что угодно — прикоснувшись к голосовым связкам, вызывает немедленный спазм мышц вокруг гортани. По сути, центральная нервная система решает, что что-то в голосовой щели представляет большую угрозу, чем низкий уровень кислорода в крови, и действует соответственно. Это называется ларингоспазм. Он настолько силен, что подавляет дыхательный рефлекс и в конце концов душит человека. Человек с ларингоспазмом тонет без воды в легких.

У остальных девяноста процентов вода заливает легкие и прекращает и без того слабый перенос кислорода в кровь. Часы идут на убыль; полубессознательный, ослабленный кислородным голоданием, человек не в состоянии пробиться обратно к поверхности. Сам процесс утопления делает спасение все труднее, катастрофа нарастает по экспоненте, подобно тонущей лодке.

Иногда кто-то возвращается из этого темного мира, и именно от таких людей мы знаем, каково это — тонуть. В 1892 году шотландский врач Джеймс Лоусон плыл на пароходе в Коломбо, Шри-Ланка, когда они попали в тайфун и затонули в кромешной тьме. Большинство из 150 человек на борту пошло ко дну вместе с судном, но Лоусону удалось выбраться из трюма за борт. Судно ушло под воду у него из-под ног, утягивая за собой, и последнее, что он помнит, — как теряет сознание под водой. Однако минутами позже плавучесть его жилета вытолкнула его на поверхность, он был выброшен на остров и выжил, чтобы описать свои переживания в Эдинбургском медицинском журнале. Ясность воспоминаний он приписал «сверхъестественному спокойствию» людей перед лицом смерти. Это самое близкое к последним минутам Андреа Гейл:

Весь день шли удары огромных волн по обреченному судну, а ночь лишь добавила тьмы к прочим ужасам. Незадолго до десяти часов три чудовищные волны прорвались в кочегарку, потушив топки, и наше положение стало отчаянным. Конец наступил незадолго до полуночи: страшный удар о риф, и меньше чем за минуту судно легло на дно Формозского пролива.

Едва успев подумать, я сорвал спасательные пояса, кинул два товарища, привязал третий себе и бросился к компанейскому трапу. В тот момент было не до наблюдений за человеческой натурой, но я никогда не забуду кажущуюся бездеятельность всех, мимо кого проходил. Все пассажиры казались парализованными — даже мои товарищи, среди которых были крепкие военные. Судовые стюарды, испуская вопли отчаяния и прощальные приветствия, заблокировали выход на палубу, и лишь ценой невероятных усилий мне удалось протиснуться мимо них. Оказавшись на палубе, я увидел настоящую гору воды, обрушившуюся сверху и снизу одновременно, и был швырнут к трапу ходового мостика. Судно стремительно шло ко дну, увлекая меня за собой; я отчаянно пытался высвободиться.

По причинам, которые он до сих пор не понимает, Хэзард не сдался. Он угадал направление и поплыл. Весь левый борт каюты был из сварной стали, и он знал: если выберет это направление, ему конец. Он почувствовал, как проскользнул в узкий проем — дверь? иллюминатор? — и вдруг снова оказался в реальном мире. Лодка шла килем вверх, быстро уходя вглубь, а спасательный плот конвульсивно дергался на конце своего фалиня. Это была его единственная надежда; он выскользнул из одежды и поплыл.

Едва успев подумать, я схватил спасательные круги и, бросив два своим спутникам, привязал третий на себя и ринулся к трапу. Не было времени изучать человеческую натуру в этот момент, но я никогда не забуду кажущееся отсутствие инициативы у всех, кого миновал. Все пассажиры словно оцепенели — даже мои спутники, среди которых были способные военные. Стюарды корабля, испуская вопли отчаяния и прощаясь в последний раз, преградили путь на палубу, и лишь с применением грубой силы мне удалось протиснуться мимо них. Выбравшись на палубу, я увидел, что со всех сторон — и сверху, и снизу — на меня обрушилась настоящая водяная гора, швырнув меня к трапу мостика. Корабль стремительно тонул, и меня затянуло вниз вместе с ним, пока я отчаянно пытался высвободиться.

Когда ко мне вернулось сознание, я оказался на поверхности и сумел сделать с десяток глубоких вдохов. Берег был примерно в четырёхстах ярдах, и я воспользовался тюком шёлка, а затем длинной деревянной доской, чтобы добраться до суши. Выбравшись на берег и укрывшись за скалой, мне не потребовалось усилий, чтобы началась обильная рвота. После пережитого наступил крепкий сон, длившийся три часа, после чего начался сильнейший понос, явно вызванный проглоченной морской водой. До самого рассвета все мои мышцы била неконтролируемая дрожь. (Несколько недель спустя) Я спал в удобной кровати, и поздним вечером кошмар заставил меня отчаянно бороться с мебелью в спальне, закончилось же всё тем, что я сиганул с кровати вниз головой и больно приземлился на пол.

Лоусон предполагает, что ларингоспазм предотвратил попадание воды в его легкие, пока он был без сознания. У экипажа Андреа Гейл либо случился ларингоспазм, либо легкие полностью затоплены. Они зависли, с открытыми глазами и без сознания, в затопленных отсеках судна. Темнота абсолютная, и лодка, возможно, уже направляется ко дну. В этот момент спасти этих людей могло бы только огромное количество кислорода. Они страдали, в лучшем случае, минуту или две. Их тела, прибегая ко всё более отчаянным мерам, чтобы продолжать функционировать, наконец начали отключаться. Вода в лёгких смывает вещество под названием сурфактант, которое позволяет альвеолам извлекать кислород из воздуха. Сами альвеолы, похожие на гроздья мембран на стенках легких, схлопываются, потому что кровь не может пройти через лёгочную артерию. Артерия сузилась, пытаясь направить кровь в те участки легких, где больше кислорода. К сожалению, таких участков не осталось. Сердце работает в условиях критически низкого уровня кислорода и начинает биться неравномерно — «как мешок с червями», по словам одного врача. Это называется фибрилляцией желудочков. Чем нерегулярнее бьется сердце, тем меньше крови оно перекачивает и тем быстрее угасают жизненные функции. Дети — чьи сердца относительно сильнее, чем у взрослых — могут поддерживать сердцебиение до пяти минут без воздуха. Взрослые умирают быстрее. Сердце бьётся всё менее эффективно, пока через несколько минут движение не прекращается вовсе. Живым остаётся только мозг.

Центральная нервная система не знает, что случилось с телом; она знает лишь, что в мозг поступает недостаточно кислорода. Приказы всё ещё отдаются — Дыши! Качай! Циркулируй! — но тело не может их выполнить. Если бы в этот момент человека дефибриллировали, он, возможно, выжил бы.

Ему могли бы сделать сердечно-лёгочную реанимацию, подключить к аппарату искусственного дыхания и вернуть к жизни. Тем не менее, тело делает всё возможное, чтобы отсрочить неизбежное. Когда холодная вода касается лица, импульс по тройничному и блуждающему нервам достигает центральной нервной системы и снижает скорость метаболизма. Пульс замедляется, и кровь приливает туда, где она нужнее всего, — к сердцу и черепу. Это своего рода временная спячка, которая резко сокращает потребность организма в кислороде. Медсёстры брызгают ледяной водой на лицо человека с учащённым сердцебиением, чтобы вызвать такую же реакцию.

Этот рефлекс, называемый нырятельным, усиливается общим воздействием холода на ткани — он их консервирует. Все химические реакции и метаболические процессы замедляются, становясь тягучими, как мёд, а мозгу может хватать менее половины кислорода от обычной нормы. Известны случаи, когда люди проводили подо льдом озера сорок-пятьдесят минут и выживали. Чем холоднее вода, тем сильнее нырятельный рефлекс, тем медленнее метаболические процессы и дольше время выживания. Однако экипаж Андреа Гейл оказался не в особенно холодной воде; это, возможно, добавило им пять или десять минут жизни. И всё равно рядом нет никого, кто мог бы их спасти. Электрическая активность в их мозгу становится всё слабее, пока через пятнадцать-двадцать минут не прекращается вовсе.

Тело подобно команде, которая прибегает ко всё более отчаянным мерам, лишь бы удержать судно на плаву. В конце концов последний провод замыкает, последний кусок палубы скрывается под водой. Тайн, Пьер, Салливан, Моран, Мёрфи и Шатфорд мертвы.