«ПРОСТИ за то, каким я был при первой встрече», — сказал мне Рикки Шатфорд недавно в баре Глостера. Книга вышла месяца три назад, и семья Шатфордов — да и весь Глостер — пережили шквал публичности. Приезжие толпились у Cape Pond Ice, туристы бронировали номера в «Вороньем гнезде», Шатфордов останавливали на улицах. «Ты писал о моём братишке, а я не мог с этим справиться, — продолжил Рикки. — Говорил людям, что убью тебя».

Я не знал, что как раз шло судебное разбирательство, и первой мыслью Этель было, что я тайный агент страховой компании Боба Брауна. Она не подавала на него в суд, но когда тонет судно, всегда находятся те, кто задает вопросы, ищет лазейку. Фактически, уже через несколько недель после катастрофы в «Гнездо» заявилась пара адвокатов, пытаясь заинтересовать ее иском. Они так настырничали, что пацаны у стойки вынуждены были помочь им удалиться.

Хозяин даже предложил оплатить Бобби билет на самолёт. Бобби отказался. «Он сказал, что жутко влюбился в одну девчонку, — рассказывает Рикки. — Ну, я говорю: «Ладно, люблю тебя, бро», а он: «И я тебя люблю». Это были наши последние слова друг другу».

Месяц спустя Рикки узнал. Он был в двух днях от Гавайев, вся снасть в воде, и он вызвал оператора «Хай Сиз», чтобы связаться по спутнику с владельцем лодки, рыбачившим у Самоа. Оператор сказала, что для него есть «ожидающий вызов», и соединила его с боссом. Тот сообщил, что Боб Браун оставлял сообщения на автоответчике его помощника в Калифорнии. Нехорошо, подумал Рикки: ожидающий вызов, сообщение от Боба Брауна… с Бобби что-то случилось.

Точно — ожидающий звонок оказался от сестры, Мэри Энн. «Рикки, я тебя люблю», — начала она, и потом сказала, что лодка Бобби пропала. «Я сразу понял, что их нет, — говорит Рикки. — Вышел к команде и говорю: «Лодка моего брата пропала, и я думаю, мы сейчас просто выберем снасть и пойдём домой». Я выбирал ярус, а слёзы текли по щекам, я был зол на Бога до бешенства. Мы пришли, напились, а потом я просто улетел домой».

Этель была со мной приветлива, но сдержанна. Она рассказала, как ждала вестей с местных новостей об Андреа Гейл. Рассказала о поминальной службе и о том, как люди поддерживали ее после трагедии. Она угостила меня пивом и дала имена других рыбаков, которые могли бы помочь. А потом я вышел из бара. Был теплый день ранней весны; снег еще лежал на северных склонах, а густой запах сырой земли смешивался с соленым океанским бризом. Рефрижераторы ползли по Мейн-стрит, пикапы то въезжали на парковку «Роуз», то выезжали с нее, разбрасывая из-под колес гравий. Мужчины в кабинах не улыбались.

Когда я впервые решил зайти в «Воронье гнездо», мне понадобилось полчаса, чтобы набраться смелости. Дело было не в баре — я бывал и в похуже — а в том, зачем я туда шел. Я шел расспросить женщину о смерти ее сына. Я не был рыбаком, не был из Глостера и не был журналистом, по крайней мере, по моему собственному определению. Я был просто парнем с ручкой, бумагой и замыслом книги. Я засунул блокнот за пояс, под куртку, чтобы его не было видно. Диктофон и маленькую записную книжку положил в карман джинсов, на всякий случай. Потом глубоко вздохнул, вышел из машины и перешел улицу.

Входная дверь оказалась тяжелее, чем я ожидал, зал — темнее, и с дюжину мужиков сжимали пивные кружки в полутьме. Каждый, до единого, повернулся и уставился на меня, когда я вошёл. Я проигнорировал их взгляды, прошёл через зал и сел у стойки. Подошла Этель, и, заказав пиво, я сказал ей, что пишу об опасных профессиях, в первую очередь о рыболовстве, и хочу с ней поговорить. «Я знаю, что вы потеряли сына пару лет назад, — сказал я. — Я тогда жил в Глостере и помню тот шторм. Должно быть, вам было очень тяжело. Я даже представить не могу, насколько».

Это не тот город, что напрашивается на книгу, подумал я тогда. И не те люди, что хотят, чтобы их расспрашивали о жизни.

И в какой-то мере я был прав. У парней в этих пикапах — да и на барных стульях «Вороньего гнезда», и шагающих по Мэйн-стрит в палубных сапогах и робе — не было особых причин со мной разговаривать. В рабочих городках у мужчин вырабатывается суровая прагматичность, отметающая сентиментальные поступки вроде болтовни с писателями, и выманить их из этой скорлупы обычно непросто. Будь я уроженцем Глостера или рыбаком, все могло сложиться иначе.

Но я был не местный, и единственным моим преимуществом — помимо того, что Этель, похоже, я приглянулся, а это значило больше, чем я думал — было то, что я работал вальщиком на подряде у дровосеков. Я жил на Кейп-Коде, но иногда брал заказы в Бостоне, и часто совмещал поездки в город с наездами в Глостер по исследовательским делам. Я заходил в «Воронье гнездо» под конец дня, усталый и грязный после лазанья по деревьям, и устраивался на табурет у стойки. «Слушайте, я не шарю в рыбалке ни бельмеса, — говорил я. — Так что если вы не поведаете мне о ней, я все перевру».

Похоже, срабатывало; постепенно рыбаки начали разговаривать. Они рассказывали о своих дедах, ловивших треску с дори на Ньюфаундлендской банке. О зимних штормах на банке Джорджес. О том, как их выгоняли из дома девчонки по тем или иным причинам, обычно веским. И они рассказывали о море. «Она красотка», — сказал один, дернув большим пальцем в сторону океана за дверью бара, — «но убьет тебя без раздумий».

Обычно во время этих разговоров передо мной стояло лишь пиво, хотя иногда, если беседа обещала быть стоящей, и я наладил с парнем контакт, я вытаскивал блокнот из-за пазухи. В противном случае, я периодически отлучался в мужскую комнату — что, учитывая количество выпитого, обычно было необходимо. Там я набрасывал пару историй и возвращался в зал. Когда я по-настоящему сближался с кем-то, как, например, с Крисом Коттером, я спрашивал, можно ли взять у него интервью с диктофоном, вне бара, где бы нас не прерывали. Обычно соглашались. Один парень согласился, но попытался оторваться, когда я следовал за ним на машине по городу. В итоге я нашел его в «Зеленой таверне», и мы проговорили три часа. А некоторые — как Рикки Шатфорд — и вовсе не желали иметь со мной ничего общего.

Рикки был зол из-за смерти брата, сказал он мне позже, и я стал для него объектом, на котором можно было сосредоточить эту злость. Ему не нравилось, что я пишу о его семье, и не нравилось, что я пишу о том, в чем сам не уверен. Андреа Гейл пропала без следа. Почему бы просто не оставить ее в покое?

К несчастью, Рикки озвучил мои собственные сомнения насчет этого проекта. Каждый раз, когда я решался зайти в «Воронье гнездо», я чувствовал себя чужим, и меня преследовали мучительные сны о гибели Андреа Гейл. В одном мне снилось, что перед ее последним рейсом я просверлил крошечные дырочки в корпусе, чтобы посмотреть, не утонет ли она; в другом я был в рубке с Билли Тайном, когда судно шло ко дну. Мне не нужно было умирать, ведь я был журналистом, и я лишь виновато смотрел, как мы ныряем в ложбину очередной чудовищной волны. Боже, никогда не задумывался, как же страшно было этим парням, помню, подумал я. Там было шестеро настоящих мужчин, а не просто имена из газеты. Никогда этого не забывай.

Единственный обнадеживающий сон приснился мне в 1994 году, когда я написал журнальную статью об Андреа Гейл. Большинству в Глостере статья понравилась, но были и неизбежные голоса недовольных, и они терзали меня месяцами. Мысль о том, что ты можешь сделать работу на совесть, максимально добросовестно, и все равно оставить людей злыми на тебя, разрушила мои давние иллюзии о журналистике. Во сне я шел по пустынному пляжу, и со стороны дюн ко мне направился человек. Это был Бобби Шатфорд. Он подошел и протянул руку. «Так это вы Себастьян Юнгер, — сказал он. — Я давно хотел с вами встретиться. Мне понравилась ваша статья».

«Спасибо, Бобби, — ответил я. — Для меня это много значит, особенно от вас».

Мы все не разжимали рук и просто стояли так. Вдоль пляжа остальные Шатфорды устроили барбекю. Я направлялся туда, но Бобби не мог пойти. Ему нельзя было там появляться.

Когда я наконец поговорил с Рикки, это было максимально близко к рукопожатию с самим Бобби Шатфордом. Рикки был рыбаком, старшим братом Бобби, и он хотел меня прибить. Высокие барьеры. Однако одним летним вечером в глостерском баре мы разговорились, и он поведал мне, каково это — потерять младшего брата. Для меня Рикки всегда был тем страшным старшим братом, который носился по городу в поисках приключений; а теперь он здесь, рассказывает мне о самой болезненной вещи в его жизни. Слушать было тяжело.

«В детстве мы были очень дружной семьей, — говорит Рикки. — Я, Бобби и Расти спали в одной кровати. Бобби работал у причала, Боб Браун построил Мисс Пенни, и Лупер был ее капитаном. Помню, как-то мы в последний момент доделывали дела у Роузов, и на выходе я крикнул Бобби с Государственного рыбного пирса: ЭЙ, БРО! В том рейсе мы попали в один из первых в моей жизни штормов, это был восемьдесят третий год, и мы были отчаянные парни. Декабрь, юго-восток банки Джорджес, вода еще теплая. Рядом с нами был Раш, у них выбило все стекла. Мы отдали им наш «лоран», чтобы они добрались домой».

Через несколько лет Рикки уехал во Флориду капитаном лодки для ловли акул — «Я тогда был лучшим рыбаком в порту, — говорит он, — да я был реально крут в акульем деле». Когда Бобби развелся с женой, Рикки позвал его рыбачить во Флориду и устроил на другую лодку. Однажды капитан не явился на выход, и владелец отдал судно Бобби. Рикки и Бобби какое-то время рыбачили бок о бок, хорошо зарабатывали, а потом у Бобби начались свои проблемы, и он вернулся в Глостер. «Я всегда считал, что безопаснее отправиться на тридцать дней на промысел на Ньюфаундлендскую банку, чем тридцать дней пробыть на суше, — говорит Рикки. — У нас с Бобби во Флориде были драки, один на один. У нас была бита, и мы с Бобби чуть весь бар вдребезги не разнесли — столы, стулья, народу досталось».

Из Флориды Рикки отправился на Гавайи. В Тихом океане много меч-рыбы, и Рикки дали новейшую 27-метровую лодку и двух филиппинцев-матросов на зарплате. В сентябре 1991 года он позвонил в «Воронье гнездо» и попросил позвать Бобби. «Бро, — сказал он, — у меня тут шикарная большая лодка, давай приезжай, порыбачим вместе?»

На поминальной службе Рикки увидел людей, которых не встречал лет двадцать – школьных друзей, старых приятелей по рыбалке, соседских матерей. Он пробыл в Глостере пару недель, а затем сразу вернулся на Гавайи, выбив два стекла из рулевой рубки во время шторма в первом же рейсе. Все, о чем он мог думать, – как бы почувствовала себя его мать, потеряв двух сыновей вместо одного, и он решил снизить риски. Он отправлялся на Большую Ньюфаундлендскую банку не позднее октября, и даже октябрь зависел от одобрения Этель. "У тебя будет выбор в этом вопросе," сказал он ей. И все же риск было трудно избежать, и порой он даже ловил себя на том, что ищет его. Спустя еще несколько лет на Гавайях он вернулся в Глостер с женой и начал рыбачить с человеком, чей отец пропал в море. Они вдвоем, по его словам, творили на лодке безумства, рыбачили в конце сезона в самые свирепые шторма.

"Мы чувствовали себя неуязвимыми," так он это объяснял. "Мы чувствовали, что Бог не может дважды обрушить такое на одни и те же семьи".

Ко времени моего разговора с Рикки книга, вопреки всем ожиданиям, стала бестселлером, и я проводил много времени в Глостере, живя в "Вороньем гнезде", водя съемочные группы по городу. Это было странное чувство: я помнил Глостер серым, скалистым городом, где я зарабатывал на жизнь обрезкой деревьев и в тридцать лет размышлял, куда же движется моя жизнь. А теперь вот я даю телеинтервью из "Гнезда", пока завсегдатаи пытаются игнорировать софиты и допивают свое пиво. Когда люди говорили, что это я прославил Глостер, я отвечал, что скорее Глостер прославил меня. Было множество людей – Крис, Этель, местные рыбаки, – без которых я не смог бы написать эту книгу. Не проживи они свою жизнь и не согласись рассказать мне о ней – книги бы не существовало. В этом смысле я им обязан; в этом смысле книга – в такой же степени их труд, как и мой. Писатели часто мало что знают о мире, который пытаются описать, — но это не всегда и нужно. Достаточно задавать много вопросов. А потом – отступить в сторону и дать истории говорить самой за себя.

НЬЮ-ЙОРК

11 января 1998 года