Господь преклонил небеса и сошел, и мрак под ногами Его.

Обнажились русла вод, обнажились основания вселенной.

"Я НЕ ЗНАЛА, что случилась беда, я просто знала, что "Андреа Гейл" должна была вот-вот вернуться", – говорит Крис Коттер, подруга Бобби Шэтфорда. – "Я легла спать, и незадолго до рассвета мне приснился сон. Я на лодке, кругом серо и мерзко, ее качает и бросает, и я кричу: БОББИ! БОББИ! Ответа нет. Я обхожу лодку, спускаюсь в рыбный трюм и начинаю копаться. Везде слизь, водоросли, какая-то склизкая дрянь. Я в истерике, схожу с ума, кричу Бобби, и наконец, докопавшись, нахожу его руку. Хватаюсь за нее, тяну его и понимаю – он мертв. А потом – звонок будильника".

Утро 30 октября; от "Андреа Гейл" не было вестей уже больше тридцати шести часов. Шторм так сконцентрирован, что немногие в Глостере – всего в нескольких сотнях миль от его эпицентра – представляют, что творится там, в океане. Крис еще какое-то время лежит в постели, пытаясь отогнать сон, наконец встает и плетется на кухню. Из ее квартиры виден залив Ипсвич, и Кристина видит воду, саму по себе холодную и серую, как гранит, накатывающую на гранитные берега Кейп-Энн. Воздух теплый, но поднимается злой ветер, меняющий направление, и Крис садится за кухонный стол, наблюдая, как он надвигается. Никто не говорил о шторме, в новостях не было ни слова. Крис курит одну сигарету за другой, наблюдая, как погода приходит с моря, и она все еще сидит тут, когда в дверь стучится Сьюзан Браун.

Сьюзан – жена Боба Брауна. Она ведёт расчёты в «Сигейл Корпорейшн» – так называется компания Брауна – и на прошлой неделе по ошибке дала Кристин не ту ведомость. Она дала ей расчет Мёрфи, который был больше, чем у Бобби Шэтфорда, и теперь пришла исправить ошибку. Крис приглашает ее войти и сразу чувствует, что что-то не так. Сьюзан кажется неловкой, оглядывается по сторонам, избегает смотреть Крис в глаза.

Слушай, Крис, – наконец говорит Сьюзен, – у меня плохие новости. Не знаю даже, как тебе сказать. Мы, кажется, не можем связаться с "Андреа Гейл".

Крис сидит оглушенная. Она все еще во сне – все еще в темном, склизком смраде рыбного трюма – и новости лишь подтверждают то, что она уже знает: Он мертв. Бобби Шэтфорд мертв.

Сьюзен говорит ей, что они все еще пытаются связаться и что лодка, вероятно, просто потеряла антенны, но Крис знает больше; нутром она чует, что дело плохо. Как только Сьюзан уходит, Крис звонит Мэри Энн Шэтфорд, сестре Бобби. Мэри Энн подтверждает, что это правда, они не могут связаться с лодкой Бобби, и Крис едет к «Гнезду» и врывается внутрь через тяжелую дверь. Еще только десять утра, но люди уже стоят с пивом в руках, с красными глазами, в шоке. Тут и Этель, и другая сестра Бобби, Сьюзан, и его брат Брайан, и Престон, и десятки рыбаков. Ничего еще наверняка неизвестно – лодка все еще может быть на плаву, или экипаж может быть в спасательном плоту, или напивается в каком-нибудь баре Ньюфаундленда – но люди уже тихо допускают худшее.

Крис тут же начинает пить. «Люди не хотели рассказывать мне деталей, потому что я была совершенно безумна», – говорит она. – «Все были пьяны, потому что так мы делаем, но кризис усугубил все еще больше: пили, и пили, и плакали, и пили, мы просто не могли поверить, что их больше нет. Об этом писали в газетах, говорили по телевидению, а ведь это моя любовь, мой друг, мой мужчина, мой собутыльник, и этого просто не могло быть. У меня были картины, образы того, что произошло: Бобби, Салли и Мёрф с выпученными глазами, понимающие, что это последний момент, смотрящие друг на друга, и бутыль с виски идет по кругу очень быстро, потому что они пытаются одурманить себя, а потом Бобби вылетает за борт, а Салли уходит под воду. Но что было в самый последний момент? Что стало самой последней, финальной вещью?»

Единственный, кого нет в «Вороньем Гнезде», – это Боб Браун. Как владелец лодки, он, возможно, не чувствует себя там желанным гостем, но у него и дел полно – ему нужно найти лодку. У него в спальне наверху стоит однополосный радиостандарт, и он вызывал на 2182 кГц оба своих судна с самого раннего утра предыдущего дня. Ни Билли Тайн, ни Линда Гринлоу не выходят на связь. Ох, дела, – думает он. В половине десятого, после нескольких новых попыток, Браун едет двадцать миль на юг по трассе 128 через серые скалистые возвышенности Норт-Шор. Он паркуется у гостиницы «Бэнгс Грант Инн» в Дэнверсе и заходит в конференц-зал на начало двухдневного заседания Совета по управлению рыболовством Новой Англии. Ветер теперь сильно гуляет в кронах деревьев, сметая мертвые листья к проволочному забору и сея мелкий дождь со стального неба. Это еще не шторм, но к тому идет.

Браун садится в заднем ряду, с блокнотом в руке, и терпеливо высиживает долгое и неинтересное заседание. Кто-то поднимает вопрос о том, что Советский Союз распался на разные страны, и законы США о рыболовстве нужно соответственно изменить. Другой цитирует статью в "Boston Globe", где говорится, что популяции трески, пикши и камбалы настолько низки, что регулирование бесполезно – эти виды уже не спасти. Национальная служба морского рыболовства – не единственный институт, обладающий научными знаниями о пелагических проблемах, парирует третий. После часа подобных дискуссий заседание наконец закрывается, и Боб Браун подходит поговорить с Гейл Джонсон, чей муж, Чарли, в этот момент находится на Ньюфаундлендской банке. Чарли владеет "Сенекой", которая пару недель назад зашла в Бей-Буллс, Ньюфаундленд, со сломанным коленчатым валом.

Ты что-нибудь слышала от мужа? – спрашивает Браун.

Да, но я едва его разобрала. Он восточнее Банки, и у них там плохая погода.

Знаю, – говорит Браун. Знаю.

Браун просит ее позвонить ему, если Чарли услышит что-нибудь о любом из его судов. Затем он торопится домой. Как только он приезжает, он поднимается в спальню и снова пробует выйти на связь по однополосной радиостанции, и на этот раз – слава Богу – выходит Линда. Он слышит ее лишь с трудом сквозь помехи.

Я не могу связаться с Билли уже пару дней, – кричит Линда. Я волнуюсь за них.

Да, я тоже волнуюсь, – говорит Браун. Продолжай его вызывать. Я еще проверю.

В шесть часов вечера, время, когда он обычно связывается со своими лодками, Браун в последний раз пытается выйти на связь с "Андреа Гейл". Ни признака жизни. Линде Гринлоу тоже не удалось связаться, как и никому другому в флоте. В 6:15 30 октября, через двое суток ровно с тех пор, как Билли Тайн вышел на связь в последний раз, Браун звонит в Береговую охрану в Бостоне и сообщает о пропаже судна. Боюсь, с моей лодкой беда, и я опасаюсь худшего, говорит он. Он добавляет, что с борта не поступало сигналов бедствия и не срабатывал ее аварийный радиобуй EPIRB. Она исчезла без следа. В каком-то смысле это хорошая новость, потому что это может означать лишь потерю антенн; сигнал бедствия или сработавший EPIRB означали бы совсем другое. Это бы означало стопроцентно, что случилось нечто ужасное.

Тем временем история попала в СМИ. По Глостеру ползут слухи, что вместе с «Андреа Гейл» погибла и «Эллисон», и даже «Ханна Боден» может быть в беде. Репортёр пятого канала звонит жене Томми Барри, Кимберли, и спрашивает об «Эллисон». Кимберли отвечает, что прошлым вечером разговаривала с мужем по однополосной рации и, хотя едва его слышала, он, похоже, в порядке. Пятый канал пускает это в вечерних новостях, и внезапно каждая жена рыбака на всём Восточном побережье начинает звонить Кимберли Барри, нет ли у неё вестей от флота. Она лишь повторяет, что говорила с мужем 29-го и едва его слышала. «Как только штормы уходят от берега, метеослужба прекращает их отслеживать, — говорит она. — Жёны рыбаков остаются в неведении и начинают паниковать. Жёны всегда паникуют».

Поздним вечером 30-го числа Боб Браун звонит в канадскую Береговую охрану в Галифаксе и сообщает, что Андреа Гейл, вероятно, возвращается домой маршрутом южнее острова Сейбл. Он добавляет, что Билли обычно не выходит на связь во время своих тридцатидневных рейсов. Канадский патрульный корабль Эдвард Корнуоллис — уже находящийся в море для помощи Эйшин Мару — начинает вызывать Андреа Гейл каждые пятнадцать минут на 16 канале. «Андреа Гейл» на указанной частоте не отвечает, — докладывает он позже утром. Галифакс также начинает поиск связи на всех частотах УКВ-диапазона, но тоже терпит неудачу. Рыболовное судно Дженни и Даг сообщает о слабом сигнале "Андреа Гейл" на 8294 килогерцах, и следующие двенадцать часов Галифакс пытается выйти на этой частоте, но безуспешно. Джудит Ривз на Эйшин Мару кажется, что она слышала человека с английским акцентом, вызывающего Андреа Гейл по радио и сообщающего, что идет на помощь, но она не разобрала название судна. Больше это сообщение не повторялось. Радарная съемка SpeedAir обнаруживает объект, который, возможно, является Андреа Гейл, и Галифакс пытается установить радиоконтакт — безрезультатно. Как минимум полдюжины судов вокруг Сейбла — Эдвард Корнуоллис, Леди Хаммонд, Самбро, Дэгеро, Янки Клиппер, Мелвин Х. Бейкер и Мэри Хитчинс — ведут поиск связи, но никто не может их поднять. Они словно сквозь землю провалились.

Тем временем Координационный спасательный центр в Нью-Йорке все еще пытается точно выяснить, кто входит в команду. Боб Браун не знает наверняка — часто владельцы даже не хотят этого знать — и даже друзья и родственники не уверены на сто процентов. Наконец, в Береговую охрану звонит рыбак из Флориды по имени Дуглас Коско. Он говорит, что раньше рыбачил на Андреа Гейл и знает команду. Он перечисляет экипаж, как ему известно: капитан Билли Тайн из Глостера. Багси Моран, тоже из Глостера, но живущий во Флориде. Дейл Мёрфи из Кортеса, Флорида. Альфред Пьер, единственный чернокожий на борту, с Виргинских островов, но с семьей в Портленде.

Коско говорит, что пятым членом команды был парень со Хэддит — старого судна Тайна — и что его имя есть у Merrit Seafoods в Помпано. Я должен был идти в этот рейс, но сошел в последний момент, говорит он. Не знаю почему, просто почуял недоброе и сошел.

Коско дает сотруднику Береговой охраны номер телефона во Флориде, куда ему приходят сообщения. (Он так часто в море, что у него нет собственного телефона.) Думаю, они могли выйти в неполном составе — надеюсь, так и было, говорит он. Не думаю, что Билли смог бы так быстро найти кого-то еще...

Это было самообманом. Утром, когда Коско ушел, Билли позвонил Адаму Рэндаллу и предложил работу. Рэндалл согласился, и Билли велел ему как можно скорее приехать в Глостер. Рэндалл явился с тестем, осмотрел судно и, как Коско, струсил. Сошел. Тогда Билли позвонил Дэвиду Салливану и застал его дома. Салли неохотно согласился и через час прибыл на Государственный рыбный пирс с морским мешком за плечом. Андреа Гейл вышла в море с шестью мужчинами, полным экипажем. Но Коско этого не знает; все, что он знает, — что решение, принятое пять недель назад в последнюю минуту, вероятно, спасло ему жизнь.

Примерно в то же время, когда Коско рассказывает Береговой охране о своем везении, Адам Рэндалл устраивается на диване у себя дома в Ист-Бриджуотере, Массачусетс, чтобы посмотреть вечерние новости. На дворе Хэллоуин, ливень хлещет по окнам, Рэндалл только что вернулся с детьми, собирающими сладости. С ним его девушка, Кристин Хансен. Она симпатичная, безупречно одетая блондинка, ездит на спорткаре и работает в AT&T. Начинаются местные новости, и пятый канал сообщает о пропаже судна под названием Андреа Гейл где-то к востоку от Сейбла. Рэндалл резко выпрямляется.

— Это было мое судно, дорогая, говорит он.

— Что?

— На нем я должен был идти. Помнишь, я ездил в Глостер? Это оно, Андреа Гейл.

ТЕМ ВРЕМЕНЕМ у берегов разворачивается самый масштабный кризис в истории Авиации Национальной гвардии. В 14:45 того же дня — посреди спасения Сатори — Командный центр Первого округа в Бостоне получает сигнал бедствия от японского моряка Микадо Томидзава. Его парусная лодка в 250 милях от побережья Нью-Джерси тонет. Береговая охрана отправляет C-130, а затем оповещает Авиацию Национальной гвардии, чья спасательная группа базируется на авиабазе Саффолк в Уэстхэмптон-Бич, Лонг-Айленд. Авиация Национальной гвардии отвечает за все, что находится вне зоны действия морских спасателей, грубо определяемой дальностью полета вертолета Береговой охраны H-3. За этими пределами — а Томидзава был далеко за ними — используется H-60 Национальной гвардии, который можно дозаправлять в воздухе. H-60 летит в паре с танкером C-130, и каждые несколько часов пилот подходит сзади к танкеру и вводит штангу в один из шлангов, свисающих с крыльев. В плохую погоду это невероятно сложный маневр, но он позволяет H-60 оставаться в воздухе практически неограниченное время.

Через несколько минут после сигнала «мэйдэй» диспетчер Авиации Национальной гвардии вызывает по связи спасательный экипаж в ODC — Центр оперативного управления. Пилот вертолета Дэйв Рувола встречается со своим вторым пилотом и пилотами C-130 в соседней комнате и раскладывает на столе аэронавигационную карту Восточного побережья. Они изучают прогноз погоды и решают выполнить четыре дозаправки в воздухе: одну сразу после вылета, одну перед попыткой спасения и две на обратном пути. Пока пилоты отмечают точки дозаправки, спасатель по имени Джон Спиллейн и его напарник Рик Смит бегут по коридору в Службу жизнеобеспечения за снаряжением. Стриженый кладовщик выдает им гидрокостюмы Mustang, гидрокомбинезоны, надувные спасательные жилеты и сетчатые разгрузочные жилеты. Эти жилеты носят американские летчики по всему миру; в них минимум снаряжения — рация, комплект сигнальных ракет, нож, стробоскоп, спички, компас — необходимый для выживания в любой среде. Они укладывают снаряжение в вещмешки и выходят из здания через боковую дверь, где у грузовика их ждут пилоты. Садятся, захлопывают двери и мчатся через базу.

Им понадобится ещё одна дозаправка, чтобы дотянуть до берега. Спиллейн устраивается в кресле наблюдателя по левому борту и смотрит вниз на океан в тысяче футов под ними. Если бы Миоли не высказался, они с Риком Смитом сейчас барахтались бы там, в воде, пытаясь забраться обратно в спасательную корзину. Они бы погибли. В таких условиях воздух настолько насыщен водой, что пловцы захлёбываются, просто пытаясь дышать.

Техники уже выкатили вертолет из ангара и заправили его. Бортинженер Джим Миоли занят проверкой журналов, двигателя и лопастей. День теплый и ветреный, низкорослые сосны кружатся и пляшут у кромки взлетной полосы, а морские птицы, взмахивая крыльями, режут серое небо. Парашютисты-спасатели загружают снаряжение через люк и занимают места в хвосте салона, у топливных баков. Пилоты занимают кресла в угловой кабине, проходят предполетный чек-лист и запускают двигатели. Лопасти с глухим гулом оживают, теряя провис от своего огромного веса, вертолет содрогается на шасси и вдруг взмывает в воздух, накренив нос к кустарнику у полосы. Рувола берет курс на юго-восток, и через несколько минут под ними уже открытый океан. Члены экипажа, глядя в иллюминаторы наблюдателей, видят, как прибой бьется о берег Лонг-Айленда. Насколько хватает глаз, вдоль всего побережья белеет окантовка прибоя.

В официальных терминах попытка помочь Томидзаве была классифицирована как миссия «повышенного риска», означая, что погодные условия экстремальны, а потерпевший в опасности погибнуть. Спасатели, таким образом, были готовы принять более высокий уровень риска ради его спасения. Среди самих экипажей такие миссии называют «живенькими»: «Чувак, вчера ночью там было о-о-очень живенько». В целом, «живенько» — это хорошо; в этом суть спасательных операций. Парашютист-спасатель Авиации Национальной гвардии — военный аналог спасателей Береговой охраны — может получить полдюжины «живеньких» вызовов за жизнь. Об этих вызовах говорят, их изучают, им иногда завидуют годами.

Конечно, война — это верх «живенького», но это редкое и ужасное обстоятельство, которое большинство парашютистов-спасателей не испытывает. (Авиация Национальной гвардии считается милицией штата — то есть финансируется штатом — но также является подразделением ВВС. Таким образом, спасатели Нацгвардии взаимозаменяемы со спасателями ВВС.) В мирное время Авиация Национальной гвардии занимается спасением гражданских лиц в «открытом море», под которым подразумевается все, что находится за пределами радиуса действия вертолета Береговой охраны H-3. В зависимости от погоды это примерно двести миль от берега. Боевая задача Авиации Национальной гвардии — «спасти жизнь американского воина», что обычно означает прыжок за линию фронта для эвакуации сбитых пилотов. Когда пилоты падают в море, спасатели, известные как PJ (pararescue jumpers), прыгают с аквалангами. Когда на ледники — с кошками и ледорубами. Когда в джунгли — с двухсотфутовой веревкой для спуска с деревьев. Буквально, нет на земле места, куда не мог бы отправиться спасатель PJ. «Я мог бы взойти на Эверест со снаряжением из моей кладовки», — сказал один из них.

Восточный флот, по сути, отделался относительно легко: суда легли в дрейф под сильным ветром и океанской зыбью и просто переждали непогоду. Барри даже раздумывает о том, чтобы выйти на лов той ночью, но отказывается от идеи; никто не знает, куда движется шторм, и он не хочет рисковать, оставив снасти в воде. Всю ночь 28-го и весь следующий день Барри периодически пытается дозвониться Билли, и к 30 октября понимает, что тот, вероятно, вынесло за пределы радиуса действия. Он выходит на связь с Линдой и говорит, что явно что-то не так, и Бобу Брауну пора начинать поиски. Линда согласна. В ту ночь, после постановки снастей, капитаны собираются на 16-м канале, чтобы построить модель дрейфа Андреа Гейл. Они крайне низкого мнения о способности Береговой охраны определять океанские течения и потому, как при отслеживании меч-рыбы, сводят свои данные, пытаясь вычислить, куда могло отнести неуправляемое судно или спасательный плот. «Вода огибает Косу и стремится на север, — говорит Барри. — Собирая информацию с судов в разных точках и сопоставляя её, можно составить довольно детальную картину того, что делает Гольфстрим».

Все вооружённые силы имеют свои версии парашютистов-спасателей, но прыгуны Воздушной национальной гвардии — и их коллеги из ВВС — единственные, у кого есть постоянная миссия в мирное время. Каждый запуск космического челнока сопровождает самолёт C-130 Воздушной гвардии с авиабазы Уэстхэмптон-Бич, направляющийся во Флориду для контроля за процедурой. Команда спасателей ВВС также вылетает в Африку, чтобы обеспечить покрытие на остальной части траектории челнока. Когда судно любой национальности терпит бедствие у берегов Северной Америки, может быть поднята Воздушная национальная гвардия. Греческий моряк, скажем, на либерийском сухогрузе, упавший в трюм, может получить помощь парашютистов Гвардии, выбросившихся к нему в семистах милях от берега. Авиабаза Гвардии на Аляске, часто занимающаяся эвакуацией курсантов ВВС, постоянно находится в состоянии «взведён и готов к вылету», а две другие базы, в Калифорнии и на Лонг-Айленде, — в режиме ожидания. При возникновении кризисной ситуации у побережья команда формируется из находящихся на базе и тех, кого удастся вызвать по телефону; как правило, экипаж вертолёта может подняться в воздух менее чем за час.

Чтобы стать спасателем PJ, требуется восемнадцать месяцев обучения с полной занятостью, после чего вы обязаны отслужить четыре года на действительной службе, и вас настоятельно поощряют продлить этот срок. (Во всей стране их всего около 350 человек, но подготовка каждого столь длительна и дорога, что правительству крайне трудно восполнять потери, случающиеся каждый год.) В первые три месяца подготовки кандидатов отсеивают путем откровенной, грубой муштры. Отсев часто превышает девяносто процентов. В одном из упражнений команда проплывает свою обычную дистанцию в 4 000 ярдов (около 3 658 метров), после чего инструктор бросает свисток в бассейн. Десять парней борются за него, и тот, кому удается вынырнуть и дунуть в него, получает право выйти из бассейна. Его тренировка на сегодня окончена. Инструктор снова бросает свисток, и оставшиеся девять парней сражаются за него. Так продолжается, пока не остается один человек — и его выгоняют из школы PJ. В варианте под названием «водная травля» два пловца делят одну дыхательную трубку, а инструкторы, по сути, пытаются их утопить. Если кто-то из них срывается на поверхность, чтобы вдохнуть, — он вылетает из школы. «Бывало, мы плакали», — признается один PJ. Но «им же как-то надо проредить ряды».

После так называемой предварительной подготовки выжившие вступают в период, известный как «конвейер» — школа подводного плавания, школа парашютной подготовки, школа свободного падения, школа подготовки в тренажере "Данкер", школа выживания. PJ учатся прыгать с парашютом, взбираться на горы, выживать в пустынях, противостоять вражеским допросам, уклоняться от преследования, ориентироваться под водой ночью. Школы беспощадны в стремлении отсеять людей; например, в тренажере "Данкер" кандидатов пристегивают в имитации вертолета и погружают под воду. Если им удается выбраться, их погружают вниз головой. Если они все же вырываются, их погружают вниз головой и с завязанными глазами. Те, кто выбирается из этого, становятся PJ; остальных вылавливают водолазы, дежурящие у бортика бассейна.

Эти школы предназначены для всех родов войск, и кандидаты в PJ могут оказаться бок о бок с морскими котиками ВМФ и «зелеными беретами», которые просто хотят добавить, скажем, навыки выживания на воде в свой арсенал. Если котик ВМФ проваливает один из курсов, он просто возвращается к своим обязанностям котика; если проваливается PJ, он вылетает из программы целиком. В течение трех-четырех месяцев PJ ежедневно рискует вылететь из школы. И если ему удается пройти «конвейер», впереди его ждет еще почти целый год: подготовка парамедика, дежурства в больнице, горные восхождения, выживание в пустыне, посадки на деревья, еще одна школа подводного плавания, тактические маневры, воздушные операции. И поскольку у них есть военная миссия, PJ также отрабатывают военные маневры. Они прыгают ночью с парашютом в океан с надувными скоростными катерами. Они прыгают ночью с парашютом в океан с аквалангами и сразу уходят в погружение. Они выдвигаются с подводной лодки через шлюз и плывут к безлюдному берегу. Они тренируются с дробовиками, гранатометами, автоматами M-16 и шестиствольными «миниганами». (Миниганы стреляют шесть тысяч патронов в минуту и могут срубать деревья.) И наконец — когда они освоят любой возможный сценарий боя — они изучают нечто под названием прыжок HALO.

HALO расшифровывается как High Altitude Low Opening — прыжок с большой высоты с задержкой раскрытия парашюта; он используется для выброски PJ в горячих точках, где более размеренное развертывание привело бы к их гибели. В плане нарушения ограничений физического мира прыжок HALO — одна из самых невероятных вещей, которые когда-либо делали люди. PJ прыгают с такой высоты — до 40 000 футов (около 12 192 метров) — что им необходим кислород из баллонов. Они покидают самолет с двумя кислородными баллонами по бокам, парашютом за спиной, запасным парашютом на груди, полной медицинской сумкой на бедре и автоматом M-16 на подвеске. Они в верхних слоях тропосферы — слое, где формируется погода, — и слышат только вой собственной скорости. Они настолько высоко, что свободно падают две-три минуты и раскрывают купол на высоте в тысячу футов или меньше. Таким образом их почти невозможно убить.

Вертолет H-60 летит в относительном спокойствии первые полчаса, после чего Рувола по рации связывается с танкером и сообщает, что идет на дозаправку. Чтобы сработал механизм сцепки в шланге подачи топлива — так называемой «корзине», — требуется давление в сто сорок фунтов, поэтому вертолет должен сближаться с танкером на довольно приличной скорости. Рувола с первой попытки попадает в корзину, принимает семьсот фунтов топлива и продолжает путь на юго-восток. Далеко внизу ветер срывает гребни волн в бесконечную череду белых гребешков. Экипаж движется навстречу худшей в их жизни погоде.

Правила применения H-60 гласят, что «преднамеренный полет в зону известной или прогнозируемой сильной турбулентности запрещен». В сводке погоды, переданной по факсу с базы ВВС Макгуайр ранее тем днем, значилась турбулентность от умеренной до сильной, что давало Руволе достаточную формальную зацепку для вылета. Их обучали спасать жизни, а в такой день жизни неизбежно будут нуждаться в спасении. Через час полета Дэйв Рувола идет на вторую дозаправку и попадает в корзину с четвертой попытки, приняв девятьсот фунтов топлива. Оба воздушных судна расходятся и продолжают пробиваться к яхте Томидзавы.

Через десять минут они прибывают на место, в почти полной темноте. Спиллейн весь полет медленно надевал свой гидрокостюм, стараясь не потеть слишком сильно, не обезвоживаться. Теперь он сидит у иллюминатора наблюдателя, глядя на бурю. Береговая охрана на C-130 кружит на высоте пятисот футов, а танкер Национальной гвардии ВВС — на несколько сот футов выше. Их огоньки слабо пронзают клубящуюся тьму. Рувола устанавливает низкое висение позади парусника и включает прожекторы, которые бросают вниз конус света из чрева вертолета. Спиллейн не верит своим глазам: в круге света вздымаются и опадают массивные, покрытые пеной валы, некоторые едва не задевая днище вертолета. Дважды он вынужден кричать о наборе высоты, чтобы вертолет не сбили с неба.

Ветер дует так сильно, что поток от несущего винта, который в норме падает прямо под вертолет, теперь отстает от него на сорок футов; он запаздывает, как обычно бывает, когда вертолет летит вперед со скоростью восемьдесят узлов. Несмотря на условия, Спиллейн все еще предполагает, что они с Риком Смитом спустятся по трехдюймовой «скоростной веревке» в море. Вопрос в том, что они будут делать потом? Кажется, яхта движется слишком быстро, чтобы пловец мог ее догнать, а значит, Томидзаву придется извлекать из воды, как команду "Сатори". Но это подвергнет его совершенно иному риску; есть грань, за которой зрелищные спасательные операции становятся опаснее тонущего судна. Пока Спиллейн оценивает шансы Томидзавы, бортинженер Джим Миоли по внутренней связи сообщает, что сомневается в возможности поднять кого-либо из воды. Волны поднимаются слишком быстро, чтобы управляющая аппаратура лебедки успевала реагировать, поэтому у корзины на гребнях будет слишком много слабины. Если человек запутается в петле троса, а волна уйдет из-под него, его разорвет пополам.

Следующие двадцать минут Рувола удерживает вертолет над парусником, пока экипаж, высунувшись в дверь для прыжков, обсуждает, что делать. В итоге они соглашаются, что яхта неплохо держится на воде — она сидит высоко, относительно устойчиво — и любая попытка спасения подвергнет Томидзаву большей опасности, чем та, в которой он находится. Ему лучше оставаться на судне. Мы здесь не справляемся, парни, — наконец говорит Рувола по связи. Мы этого делать не будем. Рувола связывается по рации с пилотом C-130 и сообщает ему об их решении, а пилот C-130 передает его на парусник. Томидзава в отчаянии отвечает по рации, что им вообще не нужно спускать своих пловцов — просто закиньте корзину, и он спасется сам. Нет, дело не в этом, — отвечает Башор. Нам не жалко лезть в воду; мы просто считаем, что спасение невозможно.

Рувола отходит, и танкер сбрасывает два спасательных плота, соединенных восьмисотфутовым линем, на случай, если яхта Томидзавы начнет тонуть, после чего оба воздушных судна берут курс на базу. (Томидзаву в итоге подобрал румынский грузовой корабль.) Через десять минут полета обратно Рувола в третий раз выходит на танкер, сразу же попадает в корзину и принимает тысячу пятьсот шестьдесят фунтов топлива.

В случае с Руволой, авиабаза Макгуайр располагала спутниковыми данными в режиме реального времени, показывающими формирование мощного дождевого фронта у Лонг-Айленда между 19:30 и 20:00 — как раз когда он начинает возвращение в Саффолк. Однако звонка из Саффолка в Макгуайр с запросом данных не последует, потому что пилот танкера его не сделает; а Макгуайр не предоставит информацию по своей инициативе, так как изначально не знает о присутствии вертолета Национальной гвардии в том районе. Если бы Саффолк запросил у Макгуайра обновление данных, там узнали бы, что маршрут Руволы перекрыт мощным штормом, но его можно избежать, взяв курс на запад минут на пятнадцать. В реальности же пилот танкера сам звонит в Саффолк за метеосводкой и получает данные о нижней границе облаков в 8000 футов, видимости пятнадцать миль и сдвиге ветра у земли. Он передает эту информацию Руволе, который — оставив позади худшую часть шторма — вполне резонно предполагает, что условия будут только улучшаться по мере продвижения на запад. Все, что ему нужно — заправиться до попадания в зону сдвига ветра, зафиксированного у аэродрома. Рувола — все они — ошибаются.

Дождевой фронт представляет собой полосу облаков шириной в пятьдесят миль, длиной в восемьдесят миль и толщиной в 10 000 футов. Его затягивает в область низкого давления в северо-западном квадранте шторма; ветер — семьдесят пять узлов, видимость нулевая. Спутниковые снимки показывают, как дождевой фронт накрывает маршрут полета Руволы словно захлопнувшаяся дверь. В 19:55 Рувола по радио подтверждает у пилота танкера четвертую дозаправку, и пилот отвечает "Прием". Дозаправка назначена через пять минут, ровно в восемь вечера. В 19:56 турбулентность немного усиливается, а к 19:58 достигает умеренного уровня. Давай заканчивать с этим, — передает Рувола пилоту танкера. В 19:59 он выводит штангу топливоприемника, выдвигает ее вперед и занимает позицию для стыковки. И тут их накрывает.

Встречный ветер на переднем крае дождевого фронта настолько силен, что кажется, будто вертолет замер на месте. Рувола не понимает, во что он влетел; он лишь чувствует, что едва управляет машиной. Пилотирование превратилось в испытание физической силы не меньше, чем мастерства; он одной рукой вцепился в ручку общего шага, другой — в штурвал, наклонился вперед, пытаясь разглядеть что-то сквозь дождь, хлещущий по лобовому стеклу. Руководства по полетам летают по кабине, второй пилот начинает тошнить на сиденье рядом. Рувола выравнивается по танкеру и пытается поймать конус, но машины болтает так сильно, что это похоже на стрельбу из дротиков в дуло ружья; попасть можно только чудом. Технически говоря, вертолет Руволы совершает маневры "без воздействия на органы управления"; по-человечески — его швыряет по небу. Рувола пробует лететь на трехстах футах — "по кромке облаков", как он скажет — и на высоте 4500 футов, но не находит чистого воздуха. Видимость настолько ужасна, что даже в очках ночного видения он едва различает бортовые огни танкера впереди. А они прямо-прямо за ним; несколько раз они проскакивают мимо конуса, и Спиллейн думает, что сейчас снесут руль самолета.

Рувола совершил двадцать или тридцать попыток поймать конус — чудовищный подвиг концентрации — когда пилот танкера передает по радио, что ему необходимо заглушить первый двигатель. Давление масла бешено скачет, и они рискуют сжечь его. Пилот приступает к процедуре отключения, и вдруг левый топливный шланг начинает втягиваться; остановка двигателя нарушила воздушный поток вокруг крыла, и механизм смотки расценил это как излишнее провисание. Происходит так называемое "самопроизвольное втягивание". Пилот завершает остановку двигателя, вновь подзывает Руволу и заново выпускает шланг. Рувола выравнивается по нему и сразу видит неладное. Конус имеет форму маленького парашюта, и обычно он наполняется воздухом, удерживая шланг устойчиво; теперь же он конвульсивно дергается за самолетом-танкером. Он разрушен за сорок пять минут отчаянных попыток заправки.

Рувола сообщает пилоту танкера, что левый конус разрушен, и им нужно перейти на правую сторону. В таких условиях заправка с правого конуса — кошмарное, нервораздирающее занятие, потому что штанга топливоприемника вертолета тоже расположена справа по борту, так что пилоту приходится подходить еще ближе к фюзеляжу танкера для контакта. Рувола заходит на правый конус, промахивается, заходит снова и снова промахивается. Обычная тактика — следить за закрылками танкера и предугадывать движение конуса, но видимость настолько плоха, что Рувола даже не видит так далеко; он едва видит дальше носа собственного вертолета. Рувола делает еще несколько заходов на конус, и при последней попытке заходит слишком быстро, проскакивает мимо крыла, и к моменту повторного выравнивания танкер исчезает. Они потеряли целый C-130 в облаках. Они на 4000 футах в нулевой видимости с примерно двадцатью минутами топлива; после этого они просто рухнут с неба. Рувола может либо продолжать попытки поймать конус, либо попытаться спуститься на уровень моря, пока у них еще есть топливо.

Готовимся к плановому приводнению, — объявляет он экипажу. Мы сядем на воду, пока еще можем. И затем Дейв Рувола опускает нос вертолета и начинает нестись навстречу морю, наперегонки с падающей стрелкой топливомера.

Джон Спиллейн, молча наблюдающий с места наблюдателя, уверен, что только что услышал свой смертный приговор. «Всю карьеру мне удавалось — пусть и с трудом — сохранять контроль над ситуацией», — говорит Спиллейн. «Но теперь, внезапно, риск становится совершенно неуправляемым. Мы не можем заправиться, мы окажемся в этом ревущем океане, и мы больше не будем контролировать ситуацию. И я знаю, что шансы на спасение по сути дела нулевые. Я участвовал во многих спасательных операциях и знаю, что в таких условиях кого-то крайне сложно даже найти, не говоря уже об эвакуации. Мы одни из лучших в этом деле — лучшая экипа, лучшая подготовка. Мы не смогли провести спасение чуть раньше, а теперь мы в такой же ситуации. Перспективы нулевые. Ничего не выйдет».

Пока Рувола слепо снижается сквозь облака, второй пилот Башор передает сигнал «Мэйдэй» по аварийной частоте Национальной гвардии, а затем связывается с «Тамароа», находящейся в пятнадцати милях к северо-востоку. Он сообщает им, что у них кончилось топливо и они готовятся к плановому приводнению. Капитан Брудницки приказывает направить прожектора «Тэм» в небо, чтобы вертолет мог дать пеленг, но Башор отвечает, что ничего не видит. Хорошо, просто начинайте движение в нашу сторону, — говорит радист на «Тэм». У нас нет времени, мы падаем прямо сейчас, — отвечает Башор. Джим Макдугалл, работающий с радио в ODC в Саффолке, одновременно получает сигнал о приводнении и телефонный звонок от жены Спиллейна, которая хочет знать, где ее муж. Она не подозревала о проблеме и просто позвонила в неподходящий момент; Макдугалл настолько паникует из-за совпадения, что вешает трубку. В 21:08 оператор в штабе Береговой охраны в Бостоне принимает звонок о падении вертолета Национальной гвардии и лихорадочно записывает в журнал инцидентов: "Вертолет и 130 на маршруте в Саффолк. Не могут заправить верт из-за видимости. Возможно приводнение. Сколько продерж. в воздухе? 20-25 мин. ВЫСЫЛАТЬ!” Затем он оповещает базу на Кейп-Коде, где Карен Стимпсон беседует с одной из своих спасательных команд. Пятеро авиаторов встают без единого слова, направляются в санузел, а затем выходят на дежурство на летное поле.

Рувола наконец выходит из облаков в 21:28, всего в двухстах футах над океаном. Он переводит машину в режим висения и тут же запрашивает чек-лист приводнения, который готовит экипаж к покиданию судна. Они отрабатывали это десятки раз на тренировках, но события развиваются так стремительно, что рутина дает сбой. У Джима Миоли возникают трудности со зрением в тусклом свете кабины, используемом с очками ночного видения, и он не может найти ручку девятиместного спасательного плота. Когда он ее находит, времени надеть свой спасательный костюм "Мустанг" уже нет. Рувола трижды требует от Миоли зачитать чек-лист приводнения, но Миоли слишком занят, чтобы ответить, и Руволе приходится воспроизводить его по памяти. Один из важнейших пунктов списка — пилот должен наклониться и выбросить свою дверь, но Рувола слишком занят управлением, чтобы снять руки с органов управления. По военной терминологии он "перегружен задачами", и дверь остается на месте.

Пока Рувола пытается удержать машину в режиме висения, спасатели спешно готовят снаряжение. Спиллейн перекидывает через плечо флягу и крепит к ремню одноместный спасательный плот. Джим Миоли, которому наконец удается вытащить девятиместный плот, подталкивает его к краю двери и ждет команды на сброс. Рик Смит, увешанный спасательным снаряжением, приседает у края другой двери и смотрит вниз. Внизу бушует океан, настолько избитый ветром, что они не могут даже различить гребни волн и впадины; как знать, может им прыгать с трехсот футов. Как бы ужасно это ни было, мысль остаться на месте еще страшнее. Вертолет вот-вот рухнет в океан, и никто из экипажа не хочет оказаться рядом, когда это произойдет.

МЕСЯЦЫ спустя, когда Воздушная национальная гвардия сложит все части воедино, станет ясно, что в сети ресурсов, предназначенных для поддержки повышенного риска операций над водой, возникли пробелы. В любой конкретный момент кто-то располагал необходимой информацией для поддержания вертолёта Руволы в воздухе, но в последний час его полёта она не была должным образом распространена. Несколько раз в день, независимо от наличия миссии, авиабаза Макгуайр в Нью-Джерси отправляет по факсу метеосводки на авиабазу Саффолк для планирования маршрутов. Если Саффолк готовит сложную операцию, они могут также позвонить в Макгуайр для устного уточнения маршрутов, спутниковых данных и т.д. Когда миссия начата, один человек — обычно пилот танкера — отвечает за получение и передачу метеоданных всем пилотам, участвующим в спасении. Если ему нужна дополнительная информация, он звонит в Саффолк и просит её добыть; без такого звонка Саффолк не занимается активным поиском метеоданных. По словам следователей авиапроисшествий, они выполняют свои обязанности «реактивно», а не «проактивно».

В 9:30 первый двигатель глохнет; Спиллейн слышит, как турбина замолкает. Они висели над водой меньше минуты. Рувола кричит по внутренней связи: Первый вырубился! Покинуть борт! Покинуть борт! Второй двигатель работает на парах; по идее, оба должны были заглохнуть одновременно. Вот и всё. Они падают.

Миоли выталкивает спасательный плот через правую дверь и видит, как он падает, по его словам, «в пучину». Они так высоко, что он даже не видит, как он ударяется о воду, и не может заставить себя прыгнуть следом. Никому не сказав, он решает остаться в вертолёте. По протоколу оставления машины второй пилот Башор тоже должен оставаться на борту, но Рувола приказывает ему прыгать, считая, что так у того больше шансов выжить. Башор дёргает ручку сброса двери, но она не отстреливается, поэтому он просто придерживает её одной рукой и выходит на подножку. Он смотрит на радиовысотомер, который скачет между тремя и двадцатью пятью метрами, и понимает, что от момента прыжка зависит, выживет он или погибнет. Рувола повторяет приказ покинуть борт, и Башор отсоединяет провода связи от шлема, опускает очки ночного видения. Теперь в тускло-зелёном свете усиленного зрения он видит волны, катящиеся под ним. Заметив огромный гребень, он делает вдох и прыгает.

Тем временем Спиллейн хватает последнее снаряжение. «Я не был в ужасе, я был напуган, — говорит он. — Сорок минут назад мне было страшнее, когда я думал о возможном исходе, но в конце я был полностью собран. Пилот принял решение садиться на воду, и это было верное решение. Сколько пилотов потратили бы последние двадцать минут топлива, пытаясь поймать конус? Тогда бы вы просто свалились с неба, и все погибли».

Без первого двигателя в вертолёте стоит странная тишина. Океан внизу, по словам другого пилота, похож на лунный ландшафт — изрытый, изрезанный, изуродованный ветром. Спиллейн видит Рика Смита у правого борта, готовящегося прыгнуть, и движется к нему. «Я уверен, он оценивал волны, — говорит Спиллейн. — Отчаянно хотел держаться с ним вместе. Я успел только сесть, обнять его за плечи — и он прыгнул. У нас не было времени что-то сказать — хочется попрощаться, столько всего хочется сделать, но времени нет. Рик прыгнул, а через долю секунды — я».

По словам тех, кто пережил долгое падение, ускорение свободного падения настолько захватывает дух, что больше похоже на выстрел вниз из пушки. Тело разгоняется примерно на тридцать километров в час каждую секунду в воздухе; через секунду скорость — тридцать километров в час, через две — шестьдесят, и так далее, до двухсот десяти. На этой скорости сопротивление воздуха уравнивается с силой тяжести, и тело достигает предельной скорости. Спиллейн падает метров двадцать-двадцать пять, две с половиной секунды ускорения. Он несётся сквозь темноту, не зная, где вода и когда произойдёт удар. Смутно помнит, как выпустил из рук свой одноместный плот, как тело потеряло позицию, и думает: Боже, какая же долгая дорога вниз. А потом сознание гаснет.

ДЖОН СПИЛЛЕЙН обладает той правильной, привлекательной внешностью, которую можно ожидать от голливудского актёра, играющего параспасателя — играющего, по сути, Джона Спиллейна. Глаза сине-стальные, без намёка на жестокость или безразличие, волосы короткие, с проседью. Он производит впечатление дружелюбного, открытого и абсолютно уверенного в себе человека. У него быстрая улыбка и непринуждённая манера говорить, которая переходит от детали к детали, от ракурса к ракурсу, пока о теме не остаётся больше сказать ни слова. Его юмор звучит невзначай, почти как запоздалая мысль, и, кажется, удивляет даже его самого. Роста среднего, телосложения среднего, однажды пробежал шестьдесят километров просто так. Похоже, он человек, который давно перестал что-либо доказывать кому бы то ни было.

Спиллейн вырос в Нью-Йорке и в семнадцать пошёл в ВВС. Четыре года прослужил техником по обслуживанию телетайпов, присоединился к Национальной гвардии ВВС, год служил «неустроенным» гвардейцем по всему миру, а затем подал документы в школу параспасателей. После нескольких лет действительной службы он сократил обязательства перед Нацгвардией, окончил полицейскую академию и стал водолазом полицейского управления Нью-Йорка. Три года он вытаскивал тела из затонувших машин, искал в Ист-Ривере оружие и наконец решил вернуться к учёбе, пока не закончились льготы от военных. Получил степень по геологии — «Хотел потопать по горным вершинам» — но вместо этого влюбился и переехал в Саффолк, чтобы работать в Гвардии полный день. Это был 1989 год. Ему тридцать два, он один из самых опытных параспасателей в стране.

Когда Джон Спиллейн ударяется об Атлантический океан, его скорость — около восьмидесяти километров в час. Вода — единственная стихия, сопротивление которой увеличивается с силой удара, и на скорости восемьдесят километров она будто бетон. Спиллейн ломает три кости в правой руке, одну в левой ноге, четыре ребра в груди; у него разорвана почка и повреждена поджелудочная. Ласты, одноместный плот и фляга срываются с тела. Только маска, которую он надел задом наперёд, держа ремешок во рту, остаётся на месте. Спиллейн не помнит момента удара и не помнит, когда осознал, что в воде. Его память скачет от падения к плаванию, без промежуточного звена. Когда он понимает, что плывёт, это всё, что он понимает — он не знает, кто он, почему он здесь или как сюда попал. У него нет прошлого и будущего; он лишь сознание, ночью, посреди моря.

Когда Спиллейн оказывает помощь пострадавшим морякам в море, одно из первых, что он оценивает — степень их сознательности. Высший уровень, известный как «в ясном сознании по всем четырём параметрам», описывает почти любого в обычной ситуации. Они знают, кто они, где находятся, какое время и что только что случилось. Если человек получает удар по голове, первое, что он теряет — память о недавних событиях («в ясном сознании по трём параметрам»), а последнее — свою личность. Человек, потерявший все четыре уровня сознания, вплоть до личности, считается находящимся «в ясном сознании по нулевым параметрам». Когда Джон Спиллейн приходит в себя в воде, он в сознании по нулевым параметрам. Его понимание мира сводится к факту собственного существования, не более. Почти одновременно он понимает, что испытывает мучительную боль. Долгое время — это всё, что он знает. Пока не видит спасательный плот.

Спиллейн, возможно, в сознании по нулевым параметрам, но он знает, что при виде спасательного плота нужно плыть к нему. Плот вытолкнул бортмеханик Джим Миоли, и он автоматически надулся при ударе о воду. Теперь он несётся по гребням волн, якоря едва удерживают его на месте при ветре в сто тридцать километров в час. «Я выровнялся по нему, пересёк его траекторию и ухватился за борт, — говорит Спиллейн. — Я знал, что нахожусь в океане, в отчаянном положении, и ранен. Больше я ничего не знал. Пока я висел на плоту, ко мне начало всё возвращаться. Мы были на задании. У нас кончилось топливо. Я покинул борт. Я не один».

Пока Спиллейн висит на борту плота, порыв ветра подхватывает его и переворачивает. Только что Спиллейн был в воде, пытаясь понять, кто он такой, а в следующий момент — сухой и наверху. Ему мгновенно становится лучше. Он лежит на зыбком нейлоновом полу, оценивая режущую боль в груди — ему кажется, он пробил лёгкие — когда слышит вдали крики людей. Он встаёт на колени и направляет в их сторону фонарь водолаза, и как раз размышляет, как им помочь — кто бы они ни были — как боги бури снова переворачивают плот. Спиллейн снова оказывается в море. Он цепляется за страховочный трос, задыхаясь и отрыгивая морскую воду, и почти тут же ветер переворачивает плот в третий раз. Теперь он совершил полтора оборота. Спиллейн снова внутри, раскинувшись на полу, когда плот переворачивается в четвёртый и последний раз. Спиллейн снова сброшен в воду, на этот раз цепляясь за прорезиненный нейлоновый мешок, в котором, как позже выясняется, полдюжины шерстяных одеял. Он держится на плаву, и Спиллейн, повиснув на нём, смотрит, как плот кувыркается по волнам. Он остаётся один, умирающий в море.

«После того как я потерял плот, я остался один и понял, что мой единственный шанс на спасение — продержаться, пока не стихнет шторм, — говорит он. — Не было никакой возможности нас подобрать, я только что бросил совершенно исправный вертолёт и знал, что наши парни пришли бы за нами, если бы могли, но они не могли. У них не было возможности заправиться. Я размышлял об этом и понимал, что не переживу шторм. Кто-то, возможно, появится на месте с рассветом, но я не продержусь так долго. Я умираю на глазах».

На борту останется только Дэйв Рувола; как пилот, он должен обеспечить, чтобы машина не рухнула на остальной экипаж. Шанс спастись, когда его дверь ещё на месте, ничтожно мал, но это неважно. Контрольный список приводнения предписывает определённый порядок действий, обеспечивающий выживание максимального числа членов экипажа. То, что Миоли не надевает защитный костюм, тоже в каком-то смысле самоубийственно, но выбора у него нет. Его долг — обеспечить безопасное покидание судна, и если он остановится, чтобы надеть костюм, девятиместный плот не будет подготовлен к спуску. Он прыгает без костюма.

К этому времени Спиллейн полностью пришёл в себя, и его положение оказалось немыслимо кошмарным. Непроницаемая тьма скрывала даже руку перед лицом, волны обрушивались ниоткуда и на минуту погребали его с головой. Ветер был столь свиреп, что не гнал воду, а буквально швырял её; уберечься от попадания в желудок было невозможно. Каждые несколько минут его выворачивало от рвоты. Спиллейн потерял свой одноместный спасательный плот, рёбра были сломаны, и каждый вдох пронзало болью, словно раскалённой кочергой. Он кричал от муки, а до рассвета оставалось ещё восемь часов.

Через час прощания с жизнью и безуспешных попыток уберечь желудок от воды, Спиллейн заметил вдалеке два проблесковых огня. Все гидрокостюмы Mustang оснащены такими маячками, и это стало первым доказательством, что кто-то ещё пережил аварийную посадку на воду. Первым порывом Спиллейна было плыть к ним, но он остановил себя. Он знал, что до утра ему не дожить, так зачем же умирать на глазах у других? Пусть лучше страдает в одиночку. «Я не хотел, чтобы они видели, как я ухожу, — скажет он позже. — Не хотел, чтобы видели мои мучения. Это как в марафоне — не разговаривайте со мной, дайте просто выстрадать своё. К ним меня толкнула выучка. Там учат, что сила в единстве, и я знал: рядом с ними буду сильнее бороться за жизнь. Но я не мог позволить им видеть мою агонию, твердил я себе. Не мог их подвести».

Рассудив, что в группе их шансы будут чуть менее ничтожными, Спиллейн медленно плывёт к огням. Его держат на плаву спасательный жилет и гидрокостюм, он гребёт сломанной рукой, вытянутой перед собой, прижимая мешок с одеялами. Плыть долго, силы на исходе, но огни понемногу приближаются. Они исчезают во впадинах волн, появляются на гребнях и снова пропадают. Наконец, после нескольких часов плавания, он подбирается достаточно близко, чтобы крикнуть, а потом и разглядеть лица. Это Дэйв Рувола и Джим Миоли, связанные парашютной стропой. Рувола, похоже, цел, но Миоли почти невменяем от переохлаждения. На нём только лётный комбинезон «Номекс», и его шансы продержаться до рассвета ещё ниже, чем у Спиллейна.

Впервые с начала испытаний Спиллейн получает возможность поразмыслить о собственной смерти. Эта мысль не столько пугает его, сколько печалит. Его жена на пятом месяце беременности их первым ребёнком, а он сам в последнее время почти не бывал дома — учился на парамедика и тренировался к марафону в Нью-Йорке. Он жалеет, что не проводил больше времени дома. Он жалеет — как ни удивительно — что не успел ещё раз подстричь траву до зимы. Ему жаль, что некому будет рассказать его жене и семье, что случилось в конце. Его тревожит, что Дэйв Рувола, вероятно, погиб, приводняя вертолёт. Его тревожит, что все они умрут из-за нехватки пятисот фунтов авиакеросина. Позор всего этого, думает он: у нас восьмимиллионный вертолёт, с ним всё в порядке, по нам никто не стреляет — мы просто остались без топлива.

К его изумлению, дверь отвалилась; Рувола вынырнул из-под фюзеляжа, привёл в действие баллончик с CO₂ на спасательном жилете и вырвался на поверхность, преодолев за секунды десять-пятнадцать футов. Он очутился в мире вопящей тьмы и оползневых волн. Один вал погрузил его так глубоко, что перепад давления травмировал внутреннее ухо. Рувола принялся звать остальных членов экипажа, и вскоре в темноте откликнулся бортинженер Миоли — ему тоже удалось выбраться из тонущей машины. Они поплыли навстречу друг другу, и через пять-десять минут Рувола приблизился достаточно, чтобы схватить Миоли за спасательный жилет. Он снял капюшон со своего гидрокостюма, напялил на голову Миоли, а затем стянул их тела стропой парашюта.

Рувола выбрался из вертолёта невредимым — но на волоске. Он знал, что винты разнесут и его, и машину, если ударятся о воду на полных оборотах, поэтому отвёл вертолёт от своих людей, дождался, когда второй двигатель заглохнет, и выполнил манёвр, называемый «авторотация в режиме висения». По мере падения вертолёта его мёртвые лопасти начали вращаться, и Рувола использовал эту энергию для торможения. Как при переключении на пониженную передачу на спуске, авторотация в висении гасит силу тяжести, пропуская её обратно через двигатель. К моменту удара о воду вертолёт замедлился до приемлемой скорости, а весь крутящий момент был снят с лопастей; они просто хлопнули по поверхности набежавшей волны и остановились.

Рувола оказался в классической учебной ситуации, только это была реальная жизнь: ему нужно было выбраться из затопленного вертолёта, перевёрнутого вверх дном, в полной темноте. Но он был бывшим спасателем PJ и марафонским пловцом, так что вода была для него привычной стихией. Первым делом он потянулся к баллону HEEDS — трёхминутному запасу воздуха, закреплённому на левой ноге, — но тот был сорван при посадке; у него оставался только воздух в лёгких. Он дотянулся вверх, дёрнул рычаг быстрого отстёгивания ремня безопасности, и тут понял, что так и не выбил выходную дверь. Он должен был сделать это заранее, чтобы её не заклинило при ударе, замуровав его внутри. Он нашёл ручку двери, повернул и толкнул.

Они провели в воде уже пару часов, когда наконец, искажённое болью лицо Спиллейна возникло из темноты. Первым делом Рувола заметил блик на маске и подумал: вдруг это морской котик, вышедший из американской подлодки через шлюз, чтобы их спасти? Нет. Спиллейн подплыл, ухватился за лямку спасательного жилета Руволы, а другой рукой прижал к себе мешок. Что это? — заорал Рувола. Не знаю, открою завтра! — крикнул в ответ Спиллейн. Открой сейчас же! — потребовал Рувола. Спиллейн, измученный болью, не стал спорить — развязал мешок, и несколько тёмных предметов (одеяла) умчались по ветру.

* * *

Он швырнул пустой мешок прочь и приготовился стоически пережить следующие часы.

ПО самому почерку в журнале событий Первого округа видно: диспетчер — в данном случае береговик по фамилии Гилл — не верит в то, что записывает. Слова выведены крупно, небрежно, усыпаны восклицательными знаками. Внезапно он помечает: "Они там не одны" — словно пытаясь убедить себя в благополучном исходе. Запись сделана в 9:30, секундами после сообщения Бушера об отказе первого двигателя. В 9:35 Гилл фиксирует: "39-51 Cеверной широты, 72-00 Западной долготы, Аварийная посадка на воду, 5 человек на борту". Спустя семь минут танкер (который будет кружить над зоной до предела топлива) докладывает о пятнадцатисекундном сигнале АРБ и затишье. Из записей Гилла:

9:30 — «Тамарoa» в зоне, запущен H-65 9:48 — Кейп-Код 60!

9:53 — КАР [Командующий Атлантическим районом]/брфд — ВСЁ, ЧТО МОЖЕТЕ — ВОЕННЫЙ КОРАБЛЬ ИДЕАЛЕН — ПРОВЕРИМ.

Первым на месте оказался реактивный «Фалкон» с авиабазы Кейп-Код. Он прибыл через полтора часа после приводнения, и пилот начал так называемый «расширяющийся квадрат» — стандартную схему поиска. Он сместился чуть ниже по течению от последних известных координат — «точки падения» — и начал облетать увеличивающиеся квадраты, пока не покрыл участок в десять миль. Он летел на двухстах футах, чуть ниже нижней кромки облаков, оценивая вероятность обнаружения выживших как один к трём. Безрезультатно. Около 11:30 он расширил поиск до квадрата в двадцать миль и начал сначала, медленно продвигаясь на юго-запад, по направлению дрейфа.

В считанные минуты после приводнения от Флориды до Массачусетса приводят в готовность силы спасения. Реакция масштабная и почти мгновенная. В 9:48, через тринадцать минут после ЧП, авиабаза Кейп-Код поднимает реактивный «Фалкон» и вертолёт H-3. Полчаса спустя запрашивают и готовят к вылету военный P-3 с базы Брансуик. P-3 оснащён тепловизором для обнаружения людей. «Тамароа» развернулся ещё до падения вертолёта. В 10:23 Бостон запрашивает второй корабль Береговой охраны — «Спенсер». Обсуждают даже перенаправление авианосца.

Выжившие стремительно дрейфуют в горах волн, и шансы их обнаружить ничтожны. Вертолёты пробудут на месте считанные минуты из-за невозможности дозаправки; вертолётная эвакуация в таких условиях едва ли осуществима, да и работоспособность раций береговиков неизвестна. Остаётся надежда на «Тамароа», но тот не смог спасти даже экипаж «Сатори» при менее жестоком шторме. Ураган движется на запад, прямиком к месту приводнения, а высота волн уже бьёт все зарегистрированные в этом районе рекорды.

Если положение экипажа Руволы незавидно, то спасателям приходится немногим легче. Вполне вероятно, что ещё один вертолёт может потерпеть крушение при эвакуации, или береговика смоет с палубы «Тамароа». (Да и сам 205-футовый «Тамароа» не застрахован: один-единственный волн-убийца может перевернуть его, отправив на дно восемьдесят человек.) Полдюжины самолётов, два корабля и двести спасателей направляются к 39° северной широты, 72° западной долготы; чем больше людей в зоне — тем выше риск новых происшествий. Цепь катастроф способна вытянуть в океан все резервы Восточного побережья США.

И вдруг, через десять минут после начала нового квадрата, «Фалкон» улавливает слабый сигнал — 243 мегагерца. Это частота, закодированная в радиостанции Воздушной гвардии. А значит, по крайней мере один из лётчиков всё ещё жив.

Пилот берёт сигнал в пеленг и выходит на координаты примерно в двадцати милях ниже по течению от точки приводнения.

Кто бы это ни был, их быстро несёт. Пилот снижается, прочёсывая море в очках ночного видения, и наконец замечает внизу, в темноте, одинокий проблесковый маячок. Он то появляется, то исчезает за огромными валами. Через мгновение он засекает ещё три маячка в полумиле. Все, кроме одного члена экипажа, обнаружены. Пилот кружит, мигая огнями, и передаёт координаты в Первый округ. Вертолёт H-3, оснащённый лебёдкой и спасателем, всего в двадцати минутах лёта. Весь кошмар может закончиться меньше чем за час.

«Фалкон» кружит над маячками, пока не прибывает H-3, а затем уходит на базу с быстро падающей стрелкой топливомера. H-3 — это большая машина с дополнительными топливными баками в кабине. Дозаправка в воздухе ему недоступна, зато он может оставаться в воздухе четыре-пять часов. Пилот, Эд ДеУитт, пытается зависнуть на сорока футах, но порывы ветра раз за разом швыряют его вниз. Океан в лучах прожекторов — рваная белая пустыня без единого ориентира. В какой-то момент он разворачивается по ветру и едва не влетает в воду.

ДеУитт подводит вертолёт на сотню ярдов к троим лётчикам и приказывает бортинженеру спустить спасательную корзину. Спускать своего пловца в воду он не собирается, но это опытные спасатели, и они, возможно, смогут выбраться сами. Бортинженер травит трос и с тревогой наблюдает, как корзину сносит прямо на хвостовые винты. Наконец она достигает воды, отброшенная назад под углом в сорок пять градусов, и ДеУитт пытается удерживать висение достаточно долго, чтобы пловцы добрались до неё. Он пробует почти час, но волны настолько огромны, что корзина задерживается на каждом гребне считанные секунды, а потом падает на всю длину троса.

Наконец, ДеУитт прекращает попытки спасти лётчиков и поднимается обратно на двухсотфутовую высоту. Вдалеке он видит «Тамароа», пробивающийся через шторм с поднятыми вверх прожекторами. Он направляет корабль к одинокому маячку вдалеке — это Грэм Башор — сбрасывает сигнальную ракету у остальных троих и поворачивает обратно к Саффолку. У него на исходе «бинго» — точка, после которой топлива не хватит на возвращение.

Двумястами футами ниже Джон Спиллейн наблюдает, как его последняя надежда грохочет, удаляясь на север. Он и не рассчитывал на спасение, но всё равно тяжело смотреть. Единственное утешение — его семья будет точно знать, что он погиб. Это, возможно, избавит их от недель ложной надежды. Вдали Спиллейн видит огни, мерно вздымающиеся и опускающиеся в темноте. Он думает, что это «Фалкон», ищущий остальных лётчиков, но огни движутся странно; они движутся не как самолёт. Они движутся как корабль.

«Тамароа» потратила четыре часа, чтобы преодолеть пятнадцать миль до точки приводнения: её винты крутятся на двенадцать узлов, а фактически она идёт всего три. Командир Брудницкий не знает, насколько силён ветер — анемометр просто сорвало с мачты, — но пилот Эд ДеУитт сообщает, что его индикатор воздушной скорости показал восемьдесят семь узлов — почти сто миль в час — при том, что он находился в зависании. Курс «Тамароа» ведёт к дрейфующим лётчикам боком к волне, и судно начинает раскачиваться в дуге в девяносто градусов — в таком положении по переборкам идти легче, чем по палубе. В рулевой рубке Брудницкий в изумлении смотрит вверх — на гребни волн — и при команде «полный руль» и «полный вперёд» проходит тридцать-сорок секунд, прежде чем что-либо начинает происходить. Позже, уже сойдя на берег, он скажет: «Надеюсь, это было пиковое событие моей карьеры».

Первого лётчика они замечают — Грэм Башор. Он плывёт один, не сильно обременённый, в полумиле от остальных троих. На нём спасательный костюм Mustang, сигнальная ракетница и единственный исправный радиомаяк у всей команды. Брудницкий приказывает офицеру операций, лейтенанту Кристоферу Фертни, вывести «Тамароа» вверх по течению от Башора, чтобы затем дрейфом спустить её к нему. Крупные объекты дрейфуют быстрее мелких, и если судно будет выше по ветру, волны не прижмут Башора к борту. Боцман начинает палить ракетами с мостика, а матросы в носу замирают с бросательными концами, дожидаясь своего шанса. Ветер сбивает их с ног.

Он плывёт до полного изнеможения. Несколько раз его сносит, но он вновь подбирается к борту, обходит нос, снова оказывается в пределах досягаемости — и, наконец, хватается за спасательную сеть, сброшенную за борт. Это огромная верёвочная лестница, за которую у борта держатся шесть-семь человек. Башор вцепляется в ячейки и медленно ползёт вверх. Один неверный удар волны — и снесёт всех. Матросы вытаскивают его на палубу, как большую рыбу, и уносят в кают-компанию. Он захлёбывается морской водой, едва стоит на ногах, температура тела упала до 34,4°C. Он провёл в воде четыре часа двадцать пять минут. Ещё немного — и сил держаться за сетку бы не осталось.

Двигатели полностью заглушены, и «Тамароа» валяется бортом к волне в чудовищном море. Дрейф на пловцов — стандартная спасательная процедура, но волны настолько свирепы, что Башора раз за разом отбрасывает из досягаемости. Бывают моменты, когда он на тридцать футов выше тех, кто пытается его спасти. Носовая команда не может подбросить бросательный конец даже близко к нему. Наконец матросы на палубе понимают: если судно не может подойти к Башору, значит, Башор должен подойти к судну. ПЛЫВИ! — орут они через борт. ПЛЫВИ! Башор срывает перчатки, сдёргивает капюшон и плывёт изо всех сил.

На то, чтобы поднять одного человека на борт, ушло полчаса, а впереди ещё четверо, причём одного даже не обнаружили. Дело плохо. Крупные волны перехлёстывают нос и полностью накрывают команду; им постоянно приходится пересчитывать людей, чтобы убедиться, что никого не смыло. «Это было самое тяжёлое решение в моей жизни — отправить своих людей туда и спасать тот экипаж, — говорит Брудницкий. — Потому что я знал: есть вероятность, что я потеряю кого-то из своих. Откажись я от спасения — дома никто бы и слова не сказал. Но можно ли сознательно принять решение: я просто буду смотреть, как эти люди гибнут в воде?»

Он решает продолжать. Через двадцать минут «Тамароа» снова дрейфует бортом к волне, в сотне ярдов от трёх оставшихся гвардейцев. Матросы запускают ракеты, светят прожекторами, а главный штурман с мостика по рации координирует Фертни: когда включать двигатели. Нужно не только точно подвести судно, но и поймать момент качки, когда борт опускается к воде — и в этот миг люди должны успеть схватиться за сеть. В реальности борт поднимается и опускается с уровня воды до шести метров вверх на каждой волне. Спиллейн ранен, Миоли в бреду, Рувола поддерживает их обоих. Им не вплавь до корабля — как Башору.

Спиллейн смотрит, как корабль швыряет в бурунах, и при всём желании не может представить, как это возможно. «Мышцы деревенели, я был в страшной боли, — говорит он. — «Тэм» подошла и встала бортом к волнам, и я не мог поверить, что они на это пошли — они подвергали себя смертельному риску. Мы слышали, как все орут на палубе, и видели, как к нам летят химические огни, привязанные к концам верёвок».

Концы поймать невозможно, и команда бросает за борт сетку. Лейтенант Фертни пытается ещё раз аккуратно подвести корабль, но при массе в 1600 тонн судном почти невозможно управлять. Наконец, на третьей попытке, они всё-таки дотягиваются до сети. Руки сводит от холода, Джим Миоли уже на грани гипотермии. Матросы наверху делают мощный рывок — на тросе почти триста килограммов веса, и как назло в этот момент огромная волна уходит из-под пловцов. Те, обессиленные, отпускают сеть.

Мгновение — и Спиллейн под водой. Он выбивается на поверхность в тот момент, когда судно накреняется в их сторону, и снова хватается за сетку. Сейчас или никогда. Матросы тянут изо всех сил, и Спиллейн чувствует, как его волокут вверх по стальному борту. Он карабкается чуть выше, чувствует, как чьи-то руки хватают его, и в следующий миг его перетаскивают через планширь на палубу. Боль такая, что стоять он не может. Матросы прижимают его к переборке, срезают с него спасательный костюм и несут внутрь, шатаясь от качки.

Волны сносят двоих вдоль борта к корме, где двенадцатифутовый винт выбивает кипящий котёл из воды. Фертни глушит двигатели, и двоих проносит мимо кормы, а затем вдоль левого борта. Рувола во второй раз хватается за сетку и просовывает одну руку в ячейку. Другой он стискивает Миоли и кричит ему прямо в лицо: Ты должен это сделать, Джим! Второго шанса в жизни может не быть! Сейчас — всё, что у тебя есть!

Миоли кивает и вцепляется в ячейки. Рувола находит опору и для ног, и для рук, и держится из последних сил сведёнными судорогой мышцами. Их тащат вверх; они раскачиваются маятником вместе с качкой судна, пока матросы у борта не дотягиваются до них. Хватают Руволу и Миоли за волосы, за «Мустанг», за разгрузку — за всё, что подвернётся — и перетаскивают через стальной борт. Как и Спиллейн, они давятся морской водой и едва стоят. Джим Миоли провёл в ледяной воде больше пяти часов, и у него тяжёлое переохлаждение; ещё пара часов — и он был бы мёртв.

Двоих летчиков вносят внутрь, одежду срезают, укладывают на койки. Спиллейна относят в каюту старпома, ставят капельницу и катетер, осматривает корабельный фельдшер. Давление 140/90, пульс сто, небольшой жар. Зрачки PERLA, болезненность в области живота и груди, боль в квадрицепсе, — передает фельдшер по рации в SAR OPS [Поисково-спасательные операции] Бостона. Перелом запястья, вероятно ребер, подозрение на внутренние травмы. Принял Tylenol-3 и пластырь от укачивания. Бостон передает данные хирургу авиации Национальной гвардии; тот опасается внутреннего кровотечения и велит тщательно наблюдать за животом. Если боль при касании будет усиливаться — значит, внутри кровотечение, и нужна эвакуация вертолетом. Спиллейн представляет, как будет болтаться в спасательных носилках над океаном, и говорит, что лучше не надо. На рассвете старпом приходит побриться и переодеться, и Спиллейн извиняется за кровь и рвоту на его кровати. «Эй, да без разницы», — отвечает офицер. Он открывает иллюминатор — завывающее серое небо, истерзанный океан. «Э-э, закройте, пожалуйста? — говорит он. — Не могу больше это видеть».

Команда, небритая и измотанная после тридцати шести часов на палубе, бредет по кораблю, словно пьяная. А операция еще далека от завершения: Рик Смит все еще в воде. Он один из самых опытных парашютистов-спасателей в стране, и никто не сомневается, что он жив. Его просто нужно найти. ПС [парашютист-спасатель] в черном гидрокостюме 6 мм, покинул борт с одноместным плотиком и брызгозащитным полотном, двумя банками воды по 340 г, зеркалом, сигнальными ракетами, злаковым батончиком и свистком, — фиксирует диспетчер Береговой охраны в Бостоне. Мужчина в отличной форме—продержится долго, от пяти до семи суток.

В поисках задействовано девять самолетов, включая разведывательный E2 для координации воздушного движения на месте. Джим Доэрти, спасатель, проходивший подготовку со Смитом и Спиллейном, кладет в снаряжение банку жевательного табака Skoal — вручить Смиту, когда найдут. «Парень настолько крут, — говорят гвардейцы, — что просто войдет в парадную авиабазы Саффолк и спросит, где же мы все, черт возьми, были».