При участии «Лиги» возникло несколько периодических изданий: возобновился «Boletin de la Escuela Moderna» в Барселоне, •сновались журналы «Scuola laica» в Риме, «Razon» в Перу, а главное, самое крупное и влиятельное из этих изданий, журнал «Ecole Renovée» (Обновленная школа), издававшийся сначала в Брюсселе, затем в Париже, где преданные делу люди будут продолжать его и теперь. Поставив себе задачей формировать воспитателей, журнал этот, кроме чисто-педагогических вопросов, неизбежно должен был столкнуться с вопросами, касающимися положения самих учителей, так как духовная и материальная независимость последних является необходимым условием сколько-нибудь нормального преподавания. Сильное движение государственных служащих во Франции, возникшее в последние годы и направленное к освобождению от черезчур тяжелой опеки государственной власти, движение, приведшее несколько месяцев тому назад к известной почтовой забастовке, должно было неизбежно найти себе отклик в «Обновленной школе». Следующая небольшая выдержка из программной статьи 1-го номера «Ecole Renovée» второй (парижской) серии дает некоторое понятие о том, как ставится в настоящее время этот вопрос среди передовых учителей французских народных школ.
«Мало сказать учителю: ты должен сделать то-то и то-то» нужно еще спросить у него: «можешь ли ты это сделать»? Всякий, кто знаком с положением школы, хорошо знает, что учитель на казенной службе не сможет сделать почти ничего, пока не освободится от тройного гнета: административного, политического и нравственного. В этом мы сходимся с товарищами, сорганизованными в рабочие союзы и борющимися за свое освобождение. Бюллетень Федерации учительских союзов избрал своим лозунгом: «Будь человеком, раз ты призван воспитывать людей». Этот лозунг будет и нашим лозунгом. Орган технического совершенствования, «Обновленная школа» будет, вместе с тем, и органом корпоративной борьбы. В наших глазах, впрочем, одно неотделимо от другого. Наш идеал — сгруппировать теперь же учителей, являющихся одновременно и наиболее сознательными воспитателями и наименее покорными государственными служащими. Наш идеал — сформировать людей, которые, в тот момент, когда производители овладеют, наконец, производством, призваны будут создать, в согласии с нами, прекрасные, свободные школы».
Уже эти одни слова ясно показывают, какое положение заняла «Обновленная Школа» по отношению к общему социалистическому и синдикалистскому движению. Что просветительные предприятия Феррера имели для него не только педагогическое, но и более широкое общественное значение, это было хорошо известно для всех тех, кому приходилось работать вместе с ним. А вот что писал, между прочим, сам Феррер в одном воззвании по поводу своей Современной Школы в 1905 году:
«Суть вопроса заключается, по нашему мнению, в том, чтобы воспользоваться школою, как самым пригодным средством для полного, т. е. нравственного, умственного и экономического освобождения рабочего класса.
«Если мы признаем, что рабочему классу или, даже лучше сказать — всему человечеству, нечего ждать ни от какой сверхъестественной силы, то как можем мы ставить на место этой силы какую-нибудь иную, подобную же, например, власть государства?
«Нет, освобождение пролетариата может быть только прямым и сознательным делом самого рабочего класса, его желания знать и учиться...
«Если рабочий народ останется в невежестве, он не избавится от подчинения церкви, государству и капиталисту. Если же, наоборот, его будут вдохновлять разум и наука, он скоро поймет свои интересы, положит конец эксплуатации и сделает так, что рабочий сможет стать хозяином судеб человечества.
«Мы думаем, поэтому, что нужно прежде всего дать рабочему классу возможность понять эти истины.
«В то время, как в рабочих союзах они будут проникать в умы взрослых рабочих, постараемся о том, чтобы они одновременно проникали и в умы детей и юношества.
«Создадим такую систему воспитания, в которой ребенок быстро и хорошо понял бы происхождение экономического неравенства, церковных заблуждений, вредного патриотического чувства и всякой семейной и иной рутины, держащей его в рабстве».
Между таким миросозерцанием и взглядами антиклерикальных педагогов официальной светской школы хотя бы даже таких демократических стран, как Франция и Швейцария, — несомненно, целая пропасть. Там задаются целью создать верных служителей данного государственного и общественного порядка, граждан, уважающих существующий закон, патриотов, выше всего на свете ставящих свое национальное знамя. Здесь — в педагогических начинаниях Феррера — наоборот, стремление посеять недовольство, вызвать критику существующего, создать борцов против него, превратив и самое существующую народную школу, через посредство учителей-синдикалистов, в орудие этой борьбы.
И испанское правительство отлично знало это. Оно не уничтожило всех светских школ в стране, не арестовало всех свободомыслящих республиканцев, а направило всю свою ненависть именно на Феррера, которого считало духовным руководителем всех современных революционных движений в Испании, в том числе и барселонского восстания. Таким образом, если имя Феррера ставится теперь рядом с именами Джордано Бруно, Этьена Долэ и других мучеников свободной мысли в эпоху средневековой инквизиции, то его следует поставить, вместе с тем, и рядом со всеми известными и неизвестными жертвами современной социальной борьбы.
Рабочие всех стран отлично почувствовали это. Первые и энергичнее всех откликнулись они на агитацию против испанских репрессий, первые встали на единодушный протест против казни Феррера. И недаром одной из самых ярких форм недавнего движения была всеобщая забастовка и бойкот грузчиками — портовыми рабочими испанских торговых судов. Рабочие почувствовали, что здесь задета их идея, их кровное дело, их будущее, и встали на защиту его.
В первые дни своего ареста Феррер не подозревал всей опасности своего положения: ему казалось, что его непричастность к барселонскому восстанию (которая неопровержимо доказывается его письмами, писанными незадолго до ареста) не замедлит выясниться сама собою. Но чем дальше, тем больше сгущались тучи над его головою, и скоро стало очевидным, что испанскому правительству не важно вовсе ни участие, ни неучастие, не нужны ни суд, ни доказательства, ни свидетели, а нужна только голова Феррера. Следствие тянулось долго, но в последние дни правительство поторопилось: 15 октября должны были собраться кортесы, а за этим последовало бы восстановление конституционных гарантий, т. е. невозможность военного суда. Вот почему нужно было покончить с Феррером раньше. В последнее время Феррер. ясно видел, что должен умереть ни за что другое, как за свою педагогическую деятельность; последней его заботой были планы дальнейших изданий, а последним возгласом перед взводом солдат во рву моажуихской крепости: «Да здравствует Современная Школа!»
Феррер умер со спокойствием всех мучеников идеи, которое всегда так поражает ее врагов. Целую ночь он диктовал нотариусу свое завещание, ходя взад и вперед по часовне, между рядами перебирающих четки коленопреклоненных монахов. В этом завещании намечается план ближайших изданий, даются указания относительно отыскания подходящих книг для перевода с иностранных языков на испанский, относительно еженедельной педагогической и синдикалистской газеты, которую Феррер находит очень желательной, и т. д. Вот несколько выдержек из этого документа, характерных для самой личности Феррера.
«Я не хочу, чтобы при каких бы то ни было условиях и по какому бы то ни было случаю, в ближайшем или в отдаленном будущем, мои останки послужили предметом демонстраций политического или религиозного характера, потому что считаю, что время, потраченное на мертвых, гораздо лучше употребить на улучшение условий, в которых находятся живые — в чем большинство их сильно нуждается...
«Я хотел бы также, чтобы мои друзья как можно меньше говорили или даже вовсе не говорили ибо мне, потому что, восхваляя людей, мы создаем из них идолов, а это — большое зло для человечества.
«Изучать, хвалить или порицать следует только поступки, от кого бы они ни исходили. Пусть их хвалят, чтобы вызвать подражание им, если они кажутся ведущими к общему благу; пусть критикуют, чтобы они больше не повторялись, если они кажутся вредными для всеобщего благосостояния».
Эти желания Феррера не осуществились: имя его с самого момента его смерти стало символом и объединяющим лозунгом всего поднявшегося протеста. Теперь уже больше пятидесяти городов дали имя Феррера своим улицам. Повсюду идет подписка на памятники ему; в Париже памятник будет возвышаться против знаменитого собора Sacré Couer, в Риме — против Ватикана.
Желание Феррера и не могло исполниться. Психология массовых движений следует своим особым законам; этим движениям дает толчок один какой-нибудь конкретный факт, на поверхность выступает одно имя, которое сразу становится символом, предметом общего поклонения или общей ненависти. Голая абстракция не обладает способностью вызывать необходимый подъем чувства, в ней нет достаточной двигательной силы. С этим нужно считаться, и сколько бы усилий ни было положено на то, чтобы вызвать энтузиазм к тому, что почему-нибудь не действует живо на воображение и чувство, это не приведет ни к чему.
Как бы то ни было, широкое и бурное общественное движение, поднятое делом Феррера, очень знаменательно. Оно показывает существование международного общественного мнения, какой то всемирной совести, способной откликаться на нарушение человеческого чувства справедливости, в каком бы конце земного шара оно ни происходило. Это — завоевание самого последнего времени.