Читая подобные признания, поистине убеждаешься, что «Церковь будущего», о которой когда-то восторженно говорил рабочим Лассаль, воздвигается в самом деле на прочном фундаменте. А этот фундамент глубоко врастает в землю —  ту землю, которую люди социализировали, так сказать, через посредство своего коллективного труда, придавая своеобразный вид ее поверхности, изменяя ее ландшафт. Вот почему современный рабочий должен «на лоне природы» испытывать совершенно другие ощущения и эмоции, чем, положим, триста лет тому назад, когда город был окружен не лесом фабричных труб, как теперь, а подлинным густым, не вырубленным еще живым бором, когда голубое небо не было еще окутано дымом, поднимающимся из труб бесчисленных фабрик. Да и кроме того тяжелые условия труда дают себя слишком больно чувствовать современному рабочему, чтобы можно было о них забыть даже среди самой роскошной растительности, в прелестнейшем лесном уголке. Наконец — и это, пожалуй, важнее всего — обобществленный образ мышления постоянно наводит рабочего на сравнения отношений, существующих в природе, с «миром человеческих вещей», вызывая стремление к гармоничному согласованию этого мира с природой. Такое отношение к природе находим мы в ответах, сообщенных на другой вопрос вышеупомянутой анкеты, гласивший следующее: «Часто ли вы ходите в лес? О чем вы думаете, лежа в лесу на траве среди глубокого одиночества?»

На этот вопрос откликнулись еще более широкие круги рабочих, чем на предыдущий: особенное участие приняли здесь именно малосознательные рабочие различных производств. Оттого мы и встречаем здесь так непосредственно высказанные признания в роде следующих: «Нет у меня досуга для лесных прогулок». — «Природа меня мало занимает». — «Вход в лес воспрещен под угрозой штрафа». Иногда же оказывается, что если и не имеется такого воспрещения, то просто потому, что нет в окрестности леса. „Я б охотно ходил“ — пишет один рабочий — «но, к сожалению, «бароны индустрии» расхитили все до последнего куска». У тех же «счастливцев», которые могут себе разрешить пойти иногда в лес, мы встречаемся не всегда и не обязательно с одними лишь восторгами и славословием. И это не потому, что массовый рабочий «груб» и невосприимчив к живой прелести неприрученной природы, а в силу того, что резкий контраст необычной обстановки с жалкими, серыми буднями болезненно иногда действует на уставшего, заработавшегося человека. «В лесу» — пишет один — «думаю я о том, как это все здесь красиво, и точно покинутое дерево в лесу, покинут и я, как рабочий». — «В лесу мне часто приходит в голову» — пишет другой, — «что подобно деревьям, в безмолвном величии растущим в лесу, являюсь и я таким лишь одиноким деревом; разница только в том, что я принужден работать и отдыхать для других, пока не срубит меня смерть своим топором, — в то время, как деревья пользуются в этом отношении большим спокойствием и миром». — «Когда я вот так одиноко иду гулять в лес,» — пишет один горнорабочий — «грудь мою волнует чувство, что, день-деньской трудясь в ужасной глубине, среди грозящих опасностей, я зарабатываю едва столько, чтобы жить с грехом пополам».

Вот сравнения и чувства, вызываемые природой у наиболее угнетенных. Послушаем теперь, что она непосредственно им говорит: «В лесном шуме, — читаем мы в одном месте, — ухо мое слышит следующее: «Ты должен нести проклятие. Никогда не суждено тебе найти покоя. Жизнь свою и кровь должен ты продать за жалкие серебренники. В старости, когда твои кости захиреют и потеряют всякую ценность для Эксплоататора-Капитала, ты должен взять в руку страннический посох и вымаливать сострадание, презрительное, насмешливое человеческое сострадание».

Можно ли требовать от автора этого ответа, чтобы в лесном шуме расслышал он другие звуки, кроме однообразной, тягостно томительной песни собственной нужды, чтобы он совершенно отвлекся от докучливых своих забот, погружаясь в «чистое» созерцание природы. Следует, напротив, удивляться, что среди участников анкеты находятся и люди, которые в состоянии «бескорыстно» чувствовать прелесть природы. «Вот наслаждение, — пишет один рабочий, — которое следует понять. Когда я лежу в лесу, мне кажется, что я слышу в его шуме Бетховенские симфонии». У других восторг изливается в стихийном, бурном порыве. «Я чувствую в лесу, — читаем мы в одном ответе, — великое родство с живой природой; это действует на меня так торжественно, точно вид ясного, звездного неба. Вот какая общая мысль охватывает меня в лесу: «К черту всю культуру, к черту вонючие копи, прокопченные города, грязные улицы и жилища, себялюбивых людей и современных варваров!» Интересно, что как раз один из тех, которых Гейне назвал некогда «современными варварами», отбрасывает теперь эту кличку в сторону столпов капиталистической культуры, чувствуя при этом за собой историческое право.

Подлинными современными варварами оказались именно те, кто лицемерно спекулирует на возвышеннейших чувствах масс, кто пытается их направить в сторону отживших религиозных представлений, окутывающих черной пеленой «грешную» природу и заслоняющих ее прелесть. «Часто мне становится грустно, — пишет один рабочий, — когда я вспоминаю, какой вред принесло господство жрецов, ослепивших миллионы людей, чтобы они не могли удивляться красоте природы. Меня охватывает священный гнев, но, когда я слышу пение птички или жужжание жука, я прихожу в восторг, пою и радуюсь вместе с ними. Но я располагаю, к сожалению, ограниченным выбором и принужден чаще всего отказаться от любимого лесного уединения».

Если некоторые участники анкеты, судя по ответам, способны художественно передавать свои переживания, то в других ответах мы встречаемся с интересным типом наблюдателя и исследователя природы. Отчасти мы уже с ним познакомились в некоторых «пожеланиях», свидетельствующих об особой наклонности к естественно-научной литературе — не только популярной, но и к специальным трудам. Не один рабочий является по складу своего интеллекта, если можно так выразиться, прирожденным естествоиспытателем, который в других условиях, при соответственной подготовке оказался бы, быть может, на университетской кафедре, в лаборатории способнее, чем пресловутые патентованные «ремесленники науки». Кто-то, напр., рассказывает, что идет в лес не затем, чтобы думать, так как он полагает, что «среди чудной, свободной природы трудно размышлять о тонких вопросах, — разве только, когда они имеют связь с биологией». «Таким образом, — продолжает он, — получаешь как бы наглядный урок... Собираясь в лес, я захватываю обыкновенно с собой интересную книгу... иногда научное сочинение... Когда чтение меня утомляет, я наблюдаю растения и животных. Чрезвычайно интересным занятием является, например, наблюдение муравейника; я бы мог по целым часам сидеть при этом и смотреть, как роятся и копаются эти создания, как они всегда работают без отдыха и покоя».

Следует еще обратить внимание на общее генетическое направление мысли современного рабочего, пробивающееся в некоторых ответах. Эта мысль не останавливается на наблюдаемом факте: она следит за его возникновением, стремясь дойти до его источника, открыть его происхождение. У многих участников анкеты мы читаем, что они размышляют в лесу о том, как возник растительный и животный мир, как развился человеческий род; часто же они приходят даже без помощи книг к таким заключениям: «Когда пошевелишь мозгами, то оказывается как раз, что все выходит не так, как учит Библия», «все это делает лишь природа и нет здесь никакого Господа Бога»... «природа так прекрасно развилась сама из себя». Пробужденная мысль идет дальше — ее исходной точкой становятся общественные отношения и влияние этих последних на естественную среду, и вот рабочий задает себе вопрос: «Каким это образом случилось, что граф мог назвать лес своей собственностью?» В другом же месте, где один рабочий развивает чуть ли не целую систему «философии природы», утверждая, что «кроме этих законов природы, должны еще существовать духовные законы», — мы встречаем как раз в заключении знаменательные слова: «Значит, горе тем, кто все эксплоатирует для своей лишь пользы!..»

Это лучшее доказательство отсутствия у рабочих, как было уже выше сказано, эгоистического стремления пробиться наверх, исключительной заботы о своем личном благосостоянии. И в самом деле: никогда, ни за работой, ни среди отдыха, ни в городе, ни даже в лесу не забывает сознательный рабочий об освобождении всего пролетариата — об общем деле своих товарищей, с которыми он соединен тысячами нитей, опутывающих его крепче, чем самая близкая кровная связь. Я позволю себе закончить настоящий очерк трогательным выражением этой мысли, отмеченным мной в одном ответе: «Да, я желал бы, — пишет рабочий, — чтобы меня похоронили в лесу; мне хотелось бы чаще спрашивать деревья через 200—300 лет: «Поднялся ли пролетариат? Сбросил ли он свои оковы? Свободен ли теперь рабочий?»