Первенца назвали Климом. Имя предложил Светозар, но Несмеяне оно очень понравилось. «Милосердный».

Ходила Несмеяна с ним легко. Настасья все удивлялась и, кажется, поначалу даже не верила, что так бывает. А Несмеяне не верилось, что бывает по-другому. Роды стерпела стоически. Ни разу не вскрикнула. И может, была после них слаба, но Светозар пришел, обнял, прошептал что-то в лоб – Несмеяне показалось, внутри теплее стало, – и на следующий день она уже готова была вспорхнуть с кровати, но получила увещевание от всей семьи. Пришлось полежать еще седмицу.

Сына она полюбила до одури. Ни на минуту не спускала его с рук, благо свекровь от работы ее почти освободила. И даже когда Клим засыпал, часто не могла заставить себя переложить его в люльку, что зимой смастерил Светозар. А если и перекладывала, то оставляла рядом какую-нибудь из своих кукол, чтобы ее ребеночку не одиноко было и чтобы охранял его кто.

Клим рос пухлым, розовощеким, здоровым младенцем со смешными встопорщенными светлыми с рыжиной волосиками – как у отца. А глаза ему достались не отцовские – серые, а ее – голубые. Несмеяна смотрела и не могла насмотреться в эти глаза. Ей казалось – нет ничего прекраснее их.

Клима Несмеяна родила в начале лета, а уже в середине зимы понесла снова. Она радовалась, остальные тоже кивали одобрительно, только Настасья поджимала губы, когда думала, что невестка не видит, смотрела недовольно, правда, не на нее, на сына, качала головой. Но эта беременность тоже была легкой и совсем Несмеяну не тяготила. И осенью родился у них со Светозаром второй мальчик. Имя ему дали Яков.

Управляться с двумя детьми было сложнее. Клим только-только пошел, за ним требовался глаз да глаз. К тому же он уже привык, что внимание матери всецело принадлежит ему, и появлению брата явно не обрадовался. Но Несмеяне казалось, она справляется. Дети были сыты, чисты, обласканы и под присмотром.

И через полгода она снова попросила у мужа ребенка. Светозар вздохнул, вначале отвел глаза, потом посмотрел на нее прямо.

– Послушай, – сказал он. – Матушка говорит, тебе передохнуть надо, сил набраться. И я думаю, она правильно говорит.

«Ты что творишь? – сухо спросила его Настасья. Никогда он не видел ее такой злой. – Тебе до жены совсем все равно? Столько слов было, а как до дела дошло – так вот она, твоя любовь, и пусть Несмеяна сама разбирается, чего ее беречь…»

И отец неожиданно встал на ее сторону. Светозару пришлось задуматься и повнимательнее присмотреться к бабам, у которых, в отличие от его матери, не было мужей-ведунов, что питали бы их своими силами. Вывод напрашивался сам собой.

– Я хорошо себя чувствую, – тем временем перебирала возможные причины отказа Несмеяна. – Это потому, что я по хозяйству мало помогаю? Я что-нибудь придумаю. И ребятишки едят как птички. Или потому, что мы шумные? Так мы тише можем…

Светозар поймал ее за руку, снова вздохнул.

– Несмеяна, – остановил он ее, – у нас еще будут дети. Столько, сколько ты захочешь. Просто не прямо сейчас. Давай подождем до следующей осени. Или даже пару весен. Пускай мальчишки подрастут. Ну как ты с тремя?

Она бы справилась. Она была уверена, что справится. Неважно – как. Клим по ночам спал хорошо. Яшутка спал хуже, но Несмеяна не жаловалась и не просила никого о помощи, и даже порой отказывалась от нее, если свекровка предлагала. Так что же они все сговорились против нее?

Но Светозар, который обычно выполнял любое ее желание, пусть их и было не так много, в этот раз твердо стоял на своем, и ей не удалось его переубедить.

А вскоре Яшутка простудился и заболел в первый раз. Тихомир отпаивал его травяными настойками, делал припарки, Несмеяна волновалась, металась над ними, но ни помочь, ни точно понять, что он делает, не могла.

С тех пор Яков стал болеть часто.

– Закалять надо, – вздохнул как-то Финист, наблюдая, как малыш, который еще не умел сморкаться, снова зашмыгал маленьким носиком. – Водой колодезной обливать.

Такого маленького – ледяной колодезной водой, от которой и у взрослого дух перехватывало! Несмеяна не посмела возразить свекру, но внутри обиделась, забрала детей, увела наверх, в опочивальню. А через пару дней после того, как сын сопеть перестал, Светозар перед сном принес к ним… полное ведро.

– Ты что? – ужаснулась Несмеяна, спрятала детей за спину.

– Ножки поливать будем, – нахмурился Светозар.

Ох, как внимательно следила она за тем, что делает муж. Готова была вырвать сына из его рук в любой момент. И как едва не разорвалось сердце, когда Яшутка заплакал, стоило воде коснуться кожи.

– Ничего-ничего, – приговаривал Светозар, растирая ему ноги полотенцем. – Зато здоровехонький будешь.

Клим подошел ближе, подергал его за рукав рубахи.

– Тятя… Лялю…

– И тебя? – улыбнулся Светозар. – Ну давай и тебя.

В первый раз Клим тоже плакал. Во второй обливаться не хотел, но Светозар уже и не спрашивал. Светозар все усложнял и усложнял их водные забавы, и мальчики привыкли к ним и даже их полюбили, и однажды Несмеяна поняла, что Яшутка ее не сопит уже пару лун. Но, даже перестав болеть, он рос совсем тощим, не то что брат, и ей часто казалось, что он болен или недоедает. Был Яша тихим, молчаливым и пугливым. Все цеплялся за юбку матери или бабушки. Один выходить во двор не соглашался. Боялся и гусей, и кур, и коз, и даже их безобидную корову Грушу, которую Клим с малолетства пытался оседлать. И заговорить все никак не мог.

Расстраивало Несмеяну и то, что отношения между братьями складывались плохо. Клим продолжал ревновать мать к младшему. И вообще, кажется, не разумел, зачем тот им понадобился. По первости Несмеяна никак не могла понять, чего Яшутка плачет, если остается с братом наедине. Однажды подглядела: Клим его щипал и бил по ладошкам. Что делать, она не знала, пришлось рассказать мужу. Светозар на следующий день не пошел в кузню, а взял старшего сына с собой в поле, проходил с ним где-то до вечерних сумерек и о чем-то, видимо, говорил, но больше Клим брата не обижал.

За этими заботами минуло третье Яшуткино лето, а за ним и еще одна осень, и Несмеяна снова заговорила с мужем о ребенке. Светозар колебался. Но в этот раз она была настойчива. И в трескучие морозы, когда подошел срок, а крови на нижней юбке Несмеяна так и не нашла, согрело понимание: в ее теле снова зарождалась жизнь, и уже осенью снова приложит она к груди малыша…

Несмеяне казалось, что не было в селе да и на всем белом свете никого счастливее ее.

* * *

Беда, как это часто и бывает, пришла внезапно, грянула громом среди ясного неба и разделила жизнь в тереме на холме на до и после.

Несмеяна работала в огороде, полола грядки, стараясь не обращать внимания на уже порядком потяжелевший живот, когда услышала страшный дикий плач, переполошилась, побросала все и с отчаянно колотящимся сердцем ринулась на этот вой, угадав по голосу: Климушка. Яшутка плакал не так. Влетела в дом. Клим заходился криком на руках у Финиста, и она бросилась к нему, решив, что это с ним приключилось несчастье. А потом увидела… На руках у Светозара безвольной тряпкой висел Яшутка. И что-то было не так с его лицом. Там, где еще с утра были щека, и висок, и лоб, которые она целовала, теперь багровело нечто страшное…

Ноги стали что соломинки. Кто-то подхватил под руку. Свекровка…

– Настя, уведи ее! – крикнул Финист жене.

Настасья послушно попыталась это сделать, но, не помня себя от ужаса, Несмеяна забилась, вырвалась и кинулась к сыну.

– Тихомир! – воскликнул Светозар. – Пусть уснет!

Кто-то снова поймал, обхватил руками голову, и на глаза легла прохладная ладонь, тьма пришла непрошеным спасением.

– Злое дело сделал, – прошептал Тихомир, с отвращением глядя на свою руку.

– Ты мне жену спас, – рыкнул Светозар. – И ребенка нерожденного. А коли с перепуга рожать начнет? А коли он в ней помрет? Пусть спит. А ты неси все что есть. Отец…

Финист кивнул, подхватил Несмеяну на руки, внес на второй этаж, вошел в опочивальню к сыну, уложил невестку на кровать. А когда вышел, Светозар с Яшуткой уже были в комнате Тихомира. Настасьи там не оказалось, она осталась внизу с Климом. Второй его внук лежал на кровати совсем крошечный, и казалось, что все с ним хорошо, что все – какая-то ошибка. Но Финист уже видел.

– Без толку это все! – воскликнул вдруг Светозар, оглядывая припасы брата. – Отошли!

Сокол не должен был позволять ему колдовать. Знал, чем может закончиться. Но разве мог он запретить? Разве не отдал бы он сам ради своих сыновей и жены все, включая жизнь? Разве не поступил уже так однажды?..

Тихомир сделал шаг назад. И вместе они смотрели, как Светозар положил ладони на обожженное мясо, которое еще недавно было левой стороной лица Яшутки, закрыл глаза, забормотал заговор. Из-под пальцев пролился золотисто-белый свет, а он все шептал и шептал, пока хватило сил, но даже тогда, когда их не осталось, собрал то, за счет чего жил сам, и отдал тому, кто был его плотью и кровью.

Несмеяна проснулась легко. Подумала, что давно так не высыпалась. Положила руку на живот, дождалась, когда ребеночек внутри пошевелится, улыбнулась. Взглянула в окно. Свет за окном был странный, совсем не рассветный, а наоборот, будто вечерний. Она недоуменно глянула за плечо и обнаружила рядом спящего мужа. Губы его были плотно сжаты, на лбу залегла глубокая складка… Его лицо пробудило в ней какое-то неприятное воспоминание. Несмеяна нахмурилась, пытаясь понять, что именно забыла. И вспомнила.

Ее подкинуло на кровати, поспешно и неуклюже из-за мешающего живота она слезла с постели и кинулась к двери…

– Стой! – спросонья хрипло крикнул ей Светозар. – Он жив! Жив… Пожалуйста, постой…

Несмеяна обернулась. Светозар сел на постели, слегка покачиваясь.

Воспоминания возвращались постепенно. Вот она склоняется над грядкой, вот слышит плач, а вот ее Яшутка… И рука на глазах…

Что они с ней сделали, проклятые ведуны?! Не пустили к сыну!

– Несмеяна, послушай…

Обида и отчаяние затмили разум. Она бросилась на мужа, замолотила кулаками ему по груди. А если бы… Если бы…

– Как ты мог! – воскликнула Несмеяна. – Он же мой сын! Мой сын! Ты не понимаешь…

Светозар встал, поймал ее руки за запястья, дернул на себя.

– Прекрати! – вдруг гаркнул он ей прямо в лицо. – Как я могу не понимать? Он ведь и мой сын!

Несмеяна замерла. Муж никогда на нее не кричал, никогда не хватал за руки, никогда не смотрел на нее зло.

– Он. И мой. Сын, – четко выговаривая каждое слово, повторил Светозар и выплюнул с горечью: – Это ты не понимаешь! И, кажется, никогда не поймешь…

Отпустил ее, слегка оттолкнув, и снова устало опустился на кровать. И Несмеяна заметила то, чего не увидела раньше. Пару морщин на лбу, которых давеча еще не было, и белую прядь в пшеничных волосах. И выглядел он так, будто…

– Ты колдовал…

– А должен был позволить ему страдать? – качнул головой Светозар. – Ничего… Лечить – не калечить, все со мной в порядке… Но Несмеяна, услышь меня. Он и мой ребенок. И я его люблю. Я тоже дал ему жизнь. И ему, и Климу, и тому, кого ты скоро родишь. Я их отец, понимаешь?

Он смотрел на нее как-то странно. С обреченностью. Будто бы она и правда не понимала и не могла понять. Но как это можно было не понять? Конечно же, это он был их отцом. Кто ж еще?

Или он говорил не об этом?..

– Я уже смирился, Несмеяна, – устало продолжил он. – Ты никогда меня не полюбишь, я никогда не буду тебе по-настоящему нужен. И если бы вместо меня был кто-то другой, ты бы относилась к нему так же. Но не лишай меня хотя бы наших детей. Не лишай меня их любви и дай и мне любить их.

Что-то в его словах растревожило, зацепило. Поймало, как рыбку на крючок. Несмеяна нахмурилась.

– Я все равно люблю тебя, – вздохнул Светозар и покачал головой. – Но порой это так тяжело. Тебе ведь едино: есть я или нет. Ты ложишься со мной в постель только ради детей. А в остальное время – чтобы не обижать. Потому что так положено. Поначалу мне удавалось врать себе, говорить, что ты идешь ко мне и ради меня, что тебе просто нужно время. Но я слишком устал скрывать правду от самого себя.

Он вгляделся в ее большой круглый живот и вдруг улыбнулся.

– Удивительно, что дети совсем тебя не меняют. Другие толстеют, расползаются, словно тесто в квашне, становятся сварливые, всё жалуются… А ты какая была, такая и осталась. И никогда не изменишься… Ничего не изменится…

– Где Яшутка? – отчего-то напуганная признаниями мужа, шепотом спросила Несмеяна.

– У Тихомира.

Несмеяна кивнула и неуверенно сделала шаг назад. Светозар не попытался ее остановить или сказать что-либо еще. Поэтому она развернулась и пошла быстрее. Но уже у двери обернулась. Светозар снова ложился в постель. Двигался он так, словно за последние сутки постарел лет на пятьдесят.

В опочивальне Тихомира было сумрачно, пахло травами. Хозяин комнаты сидел за столом, на котором стояла горящая свеча, и что-то читал в ее неярком свете. Он повернул голову, когда Несмеяна постучала и осторожно заглянула внутрь, кивнул на кровать и снова вернулся к книге.

Ей было страшно. Она боялась того, что может увидеть. Яшутка – ее малыш – лежал к ней правой стороной лица, а левая была покрыта тканью, смоченной в отваре. Она подошла ближе, опустилась перед кроватью на колени, взяла в свою ладонь его тоненькую руку – словно веточка. И таким маленьким показался ей в этот миг ее сынок, про которого она еще с утра говорила, что он совсем уже взрослый мужчина. Сейчас Яшутка спал, явно околдованный, но Несмеяна не могла не признать, что это к лучшему. Нужно было поднять ткань и посмотреть, что под ней. Но ей казалось, пока она не сделала этого, там ничего нет, пока она не увидела своими глазами, не убедилась, все еще может быть хорошо… Наконец Несмеяна собрала все отмеренное ей мужество, потянула ткань за край, посмотрела несколько мгновений, опустила ее обратно и вцепилась зубами в ребро ладони, чтоб не завыть. Вся левая сторона лица ее младшего сына была покрыта шрамами, похожими на застывшее розовое месиво. Шрамы были и на лбу, тянулись к уху и кое-где терялись в волосах. Даже сумрак не смог их скрыть.

Ладонь Тихомира легла ей на плечо, и его голос прозвучал уверенно и успокаивающе:

– Главное, что он жив. Что остался глаз. И ему уже не больно, Светозар исцелил все раны. Как мог исцелил, но никто из нас не сумел бы сделать и этого.

Она все мычала и не могла остановиться. Он был такой крошечный, такой беззащитный, такой ранимый – ее мальчик. И вот теперь – это. Потому что не уследила. Она не уследила. И другие не уследили. Доверили Климу…

Клим.

– Когда он проснется? – с трудом спросила Несмеяна.

– Когда я решу, – ответил Тихомир.

– Не буди, пока не вернусь, – попросила она.

Тихомир кивнул.

Несмеяна поспешно вышла из комнаты. Настасья что-то тихо, без песни стряпала в женском углу. Увидела ее, отставила все, подошла, обняла порывисто.

– Ничего, ничего, – прошептала она. – Все наладится, боги не оставят…

Пока Несмеяна спускалась по лестнице, сумела совладать со слезами, но теперь они снова подступили, и она поспешно вывернулась из объятий свекрови. Нельзя сейчас было плакать. Нельзя было пугать и без того напуганного сына.

– Где Клим? – спросила она.

– В хлеву сидит, – вздохнула Настасья. – Не идет ни к кому.

Клим и правда нашелся в хлеву. Лежал на соломе, свернувшись клубочком, что маленький котенок, и смотрел, как жует сено их корова Груша. А стоило ему увидеть мать, затрясся весь и ударился в слезы. Несмеяна бросилась к нему, принялась обнимать и ласкать, но Клим затих нескоро, а когда немного успокоился и снова смог хоть чуть-чуть говорить, зашептал:

– Ты меня больше никогда-никогда любить не будешь? И батюшка не будет? И Яша? И бабушка, и дедушки, и дядьки?

– Ну что ты, глупый, что удумал? – ужаснулась Несмеяна. – Все тебя любят и любить будут.

– Но это ж я Яшутку в кузню привел, – снова заплакал он.

И сквозь всхлипы и несвязное бормотание Несмеяне удалось разобрать, что произошло. Четырехлетний Клим взял за руку трехлетнего Яшутку, за которым ему было поручено следить, и отвел туда, где было интересно: к отцу в кузню. А там остывали разложенные листы железа. Яков побежал, споткнулся и упал на них лицом.

– Мама, мама, – плакал Клим, – он так кричал, он умрет теперь, да?

– Нет, нет, нет… – твердила она, сама обмирая от ужаса, представляя, как это было. Как детская нежная кожа соприкоснулась с раскаленным металлом. Как закричал ее сын.

Ее ребенку было больно.

– Мама, а вы правда-правда меня любить будете?

И, глотая собственные слезы, Несмеяна уверяла, что будут любить, и что он не виноват, и что Яшутка обязательно поправится и будет играть с братом как прежде.

– Пойдем к бабушке, – попросила она сына, когда он наконец затих. – Пойдем, Климушка. Бабушка тебя вкусненьким накормит. А я пока к Яшутке схожу.

В этот раз в опочивальне Тихомира самого Тихомира не было, зато здесь был Светозар. Он сидел на кровати возле сына и держал его за руку. Когда дверь открылась, он обернулся. Несмеяна подошла ближе. Ткань с лица Яшутки уже сняли.

– Скоро проснется, – сказал Светозар. – Тихомир до конца будить не стал, сказал, ты хотела быть рядом.

Несмеяна кивнула, тогда Светозар встал, подхватил сына на руки, так легко, словно тот совсем ничего не весил, и понес из комнаты брата к ним в опочивальню, там уложил на их постель и накрыл пуховым одеялом. Подоткнул края. Вместе молча они сели рядом и принялись смотреть на сына.

– Прости меня, – первым нарушил тишину Светозар. – Наговорил тебе глупостей. Это я со страху. Я так про тебя не думаю. И за то, что заставили тебя заснуть, тоже прости. Но я испугался за тебя и за ребенка. Убоялся, что родишь до срока.

Несмеяна подсела ближе, прильнула к нему, насколько это позволил живот. Светозар обнял ее в ответ, и ей показалось, что стало легче, будто она разделила свое горе на двоих.

Или все же это было их общее горе?

Светозар сказал: это и его дети тоже.

Несмеяна прижалась к нему крепче.

– Все хорошо будет, – прошептал он, положил подбородок ей на голову и стал слегка раскачивать их обоих.

Ей очень хотелось ему поверить. Но она не верила. Знала, что с этого дня над ее маленьким, безобидным, добрым Яшуткой станут смеяться, начнут обзывать. Как ее когда-то. Но за себя Несмеяне не было обидно, да и с тех пор, как она родила Клима, то есть окончательно вошла в семью Финиста, никто уже не смел открыто выступить против нее. А что за глаза говорят – так то ее не касалось. Но ведь теперь речь шла не о ней. О ее ребенке…

Несмеяна зажмурилась, но не смогла сдержать слезы, и впервые с того дня, как сидела в поле, горюя о своих куклах, расплакалась при муже. О, как велико казалось ей тогда ее горе, а нынче бы, не задумавшись, и кукол отдала, и многое в придачу, только бы вернуть сыну лицо. В этот раз Светозар не испугался. В этот раз он знал, о чем ее слезы, и знал, что она плачет за них обоих. Лишь крепче обнял, запел что-то почти без слов, что-то, очень похожее на колыбельную. Несмеяна слышала такие от Настасьи, когда та бралась уложить спать Клима или Яшутку. В этой колыбельной был сокрыт покой. Она была о доме, в котором безопасно, в который всегда можно вернуться, в котором тебя ждут и любят.

В доме Финиста крепкие двери. И никто чужой, никто со злым умыслом не войдет в них. Здесь, в этом доме, за этими дверьми ее Яшутка будет в безопасности. Здесь до него не дотянутся злые языки и насмешливые взгляды. И, зная, что у него есть такое место, он вырастет смелым. Она бы тоже выросла смелой, если бы у нее был такой дом. И Несмеяна вспомнила, как пять лет назад у колодца смогла дать отпор Матрене. Вообще впервые смогла дать кому-то отпор. А может, потому и смогла, что и в ее жизни появилось место, где она наконец-то почувствовала себя в безопасности. Место рядом со Светозаром и его семьей.

– Ты неправду сказал, – всхлипнула она, все так же прячась у мужа на груди. – Неправду, что мне все равно с кем. Мне не все равно. И не все равно до тебя…

– Конечно не все равно, – успокаивающе согласился Светозар. – Я ведь помню, как ты меня жалела, когда матушка болела.

Несмеяна приподняла голову, чтобы взглянуть на мужа. О болезни ее свекрови в доме молчали, но Несмеяна не могла забыть – и точно знала, другие тоже не могут – те страшные два месяца на исходе ее первой беременности, когда Настасья стихла и слегла, иссохла и была так слаба порой, что не могла даже говорить, лишь смотрела на них, будто пытаясь запомнить, вобрать как можно больше перед уходом, и карие глаза ее казались огромными на исхудавшем желтоватом лице. Смерть большой черной птицей парила над теремом с резными ставнями, и сил Финиста и его сыновей не хватало, чтобы прогнать ее. Несмеяна помнила безумный взгляд свекра и тишину, установившуюся в доме, в котором больше никто не пел. И помнила, как однажды вечером Светозар вошел в их опочивальню и вдруг заплакал.

– Я не могу, – всхлипывал он. – Я пытаюсь излечить и не могу…

Никогда прежде Несмеяна не видела мужских слез, и эти слезы напугали ее. Потому что если плачет мужчина, значит, все уже решено и ничего нельзя исправить. Она смотрела на мужа и вдруг вместо взрослого мужчины увидела перед собой маленького мальчика. Мальчика, который махал рукой в окно ее дома. Подарил расшитый пояс. Нашел в лесу и залечил ее коленку. Теперь этот мальчик плакал от страха и боли, и она могла его понять, ведь тоже потеряла мать.

Несмеяна не знала, как утешить взрослого, но знала, как облегчить горе ребенка. Прижать к себе покрепче. Шептать, что все будет хорошо. Целовать…

В ту ночь она обнимала его и пела колыбельную.

Но когда им всем оставалось лишь ждать последнего вздоха, Настасья поправилась. И поздно ночью, поставив заслон и не зажигая свечи, Светозар шепотом рассказал, что Финист обратился за помощью к темному магу, пообещав тому за помощь любую службу.

– Я не могу его осудить, – отведя глаза, сказал Светозар.

И Несмеяна тоже не смогла осудить. Разве не сделала бы она то же самое для своего ребенка? Разве не спасла бы свою матушку, если бы могла? Ни для кого не было секретом, как сильно Финист любит жену.

Когда Настасья совсем выздоровела, Борислав испросил разрешение покинуть отчий дом и уйти помощником к купцу. Финист нахмурился, свекровка покачала головой, увела мужа, о чем-то долго толковала с ним за закрытыми дверьми, а на следующее утро они при всех огласили свое решение.

– Езжай, сынок, – кивнула Настасья. – Мы тебя благословим. Страшно умирать, не испробовав в жизни то, о чем мечтал…

Тогда Несмеяне показалось, что все они заплатили сполна и больше беда в этот дом не вернется. Как страшно оказалось ошибиться. Но, как и в прошлый раз, они были вместе. И никто никого не судил, не искал виноватого.

Опять зазвенел в голове надрывный крик Клима.

«Мама, ты меня любить не будешь?»

И в усталом, безрадостном, полном безнадеги голосе Светозара Несмеяне почудился тот же вопрос и те же слезы. Но Климу исполнилось всего четыре зимы, и все, что было у него на уме, оказывалось и на языке, а муж ее все же давно не был мальчиком и умел молчать.

И неожиданно для себя Несмеяна призналась в том, что осознала недавно:

– Я тоже раньше думала, что мне все равно, кто со мной. Но теперь знаю, что нет. Аким смотрел на меня давеча у колодца, и мне было неприятно. А когда ты смотришь, мне всегда хорошо. И как я могла тебя тогда не жалеть? Разве я не мучилась, видя, как ты мучаешься? Как все вы мучаетесь? Разве я сама не горевала?

Подняла голову, встретилась взглядом с серыми глазами. Наверное, надо было что-то еще сказать, но она не знала что, поэтому обняла его тоже и почувствовала, как губы Светозара легко коснулись ее макушки.

Кому бы еще смогла она доверить своих детей? Нет, их детей. Его детей. Светозар правильно сказал. Он был их отцом. Не только потому, что она родила их от него. Но и потому, что он любил сыновей. Так же, как она. Заботился о них, мечтал о хорошей жизни для них. Ей вспомнилось, как Светозар брал их на руки – совсем маленьких. Первые дни после родов, когда Настасья запрещала ей вставать с постели, если малыши просыпались и начинали плакать, либо свекровка, либо Светозар обязательно приходили, давали ей их в руки, чтобы покормила, следили, чтобы не уснула и не задавила. И Несмеяна помнила, как она кормила, а Светозар ласково гладил сына указательным пальцем по жиденьким волосикам. И его большая, мозолистая от работы ладонь накрывала младенческую голову целиком.

Но ей не было страшно. И не хотелось, чтобы он ушел. Пусть смотрит, думала она. Пусть и он порадуется на маленькое чудо, что выросло в ней и вышло из нее, чтобы увидеть небо, солнце и траву, услышать птиц, ощутить лицом дуновение ветра.

Но ведь тогда Светозар гладил по голове не только ее чудо, но и свое.

– Хорошо, что мои дети – твои, – выдохнула Несмеяна то, о чем думала. – Смотри, как Яшутка на тебя похож. Они с Климом вырастут такими, как ты. Добрыми, смелыми, честными…

– А разве я такой?

– Конечно! Ты всегда был ко мне добр. Защищал меня. Подарки дарил. Больше никто не дарил. Только ты да матушка. А помнишь поясок?

Услышала, как Светозар хмыкнул.

– Я его у матери стащил, – внезазпно признался он. – А она решила, что это Борислав. Пришлось ей рассказать, чтобы ему не досталось… Почему ты его не надевала?

– Я надела. Девчонки порвали.

Он ничего не ответил, потерся носом о ее макушку, стянул с головы платок, погладил по волосам.

– Давай тебе еще добудем, – предложил он. – Станешь носить. Я буду любоваться.

– А можно с кисточками?

– Какой хочешь.

Они немного помолчали, успокоенные этим разговором. Будто и правда теперь можно было говорить о таких простых вещах и верить, что они еще имеют какое-то значение, что и впрямь захочется ей подпоясаться по-праздничному, а ему – забыть обо всем и просто смотреть… И вдруг так сильно возжелалось, чтобы так и произошло.

– Свет… – снова позвала Несмеяна.

– М-м-м?

– Здесь мой дом и моя семья. Ты мой муж. Мне не нужны другие.

– Правда?

– Да. С кем бы я еще была счастлива так, как с тобой? Кто бы еще позволил мне просто растить детей и в чьем бы доме я знала, что о них всегда позаботятся?

– Ты счастлива? – переспросил он, выхватив главное.

– Да.

Он помолчал немного, затем в который раз поцеловал ее в макушку.

– Я раньше думал, – вздохнул Светозар, – любовь – это про объятия и поцелуи. Про слова. Вот такой дурак был. Но знаешь что? Если ты счастлива и дети здоровы, то и мне хорошо. И больше ничего не надо.

Яшутка заворочался на постели, и они расцепили объятия и легли по обе стороны от сына. Они оба знали, что с этого момента для него начнется другая жизнь. И что в силу малолетства он пока неспособен понять почему. Но скоро заметит перемены. Но здесь, в этом доме, никто не взглянет на него иначе.

Яков открыл глаза, заулыбался, успокоенный тем, что проснулся в знакомом месте, рядом с мамой и папой. Малость неуклюже со сна перелез Светозару на грудь, уселся на ней поудобнее. Их мальчик с одной половиной лица. Несмеяна незаметно смахнула слезы. Сказала себе, что нет смысла плакать. Главное, что остался жив, что не мучается сейчас, не мечется в бреду, воя от боли. А еще что он никогда не останется один. Потому что у него есть семья. Семья, в которой каждый готов встать горой за другого.

Тихо приотворилась дверь, и в образовавшемся проеме показался Клим. Остановился, не смея войти.

– Иди к нам, сынок, – позвала Несмеяна.

И он с готовностью ринулся вперед, как можно скорее забрался на постель, лег между ними, прижавшись к ней спиной. Несмеяна одной рукой обняла сына, другую положила на живот.

Семья. Они были семьей. И ей действительно повезло, что эту семью сотворила она со Светозаром, что это он посватался к ней, а не кто другой, и что дети ее были его детьми, и что жила она в этом доме, в окружении людей, которым могла доверять. И стало даже страшно, что могло случиться иначе. Подумала, что обязательно скажет мужу и об этом, как только дети заснут. И обнимет. И поцелует. Все-таки не так уж и неправильно ему казалось, и любовь – это и про нежность, вон мальчики как к ним жмутся, им-то этой нежности постоянно хочется, и, наверное, Светозару тоже, пусть он уже и взрослый, но права была Настасья – все мужчины немного дети.

Яшутка обнял отца за шею тонкими ручками, потом снова сел ему на живот. Нахмурился, будто вспомнил что-то, дотронулся ладошкой до изуродованной щеки. В свои три года он все еще не говорил как следует, так, произносил несколько отдельных слов.

– Ай? – неуверенно спросил он.

– Было – ай, – ответил Светозар, – а сейчас уже все.

И погладил сына по шрамам. Яшутку, как ни странно, ответ отца успокоил. Он вновь наклонился и обнял его.

– А слышишь, Яшунь, – улыбнулся Светозар, накрывая узкую спину мальчика ладонью, – тебя, сынок, ждут великие дела. И тебя, Клим, тоже. Я знаю.

Несмеяна тоже улыбнулась, поцеловала жавшегося к ней Климушку в светлую макушку. И решила, что и в этот раз поверит мужу. Он их никогда не обманывал.

КОНЕЦ

…а любой конец – это всегда начало…

Март – июль 2022 года