— Фа! Гадость!

Гоблин Снот откинул в сторону полиэтиленовый пакет, наполненный остатками тухлой рыбы. Пусть те, кто говорят, что такому, как Снот, тухлятина вкуснее пудинга, сами попробуют съесть эту шевелящуюся от червей и нестерпимо воняющую тушку. Снот был привередливый гоблин, он ни за что не станет жрать такое.

Зеленокожий был одет в простую рубаху с оторванным по причине большеватого размера низом и подхваченную вместо пояса обрывком телефонного провода, и простые шорты, достающие ему до щиколоток. На шее висел шнурок с медной бляшкой-амулетом, на котором нацарапано кельтскими рунами слово «Удача». Гоблин придирчиво копался в мусоре.

— О, люми́нька, — произнёс он, доставая палкой из кучи банку от пива.

А следом ещё несколько таких же. На эту добычу можно уже купить горсть риса или овса. Не мясо, но от голода не подохнешь.

— Снот! — раздался голос верзилы Бу́тчера, и гоблин быстро смял банки, а потом сунул их в полиэтиленовый мешок. — Снот! Где ты есть, трусливая падаль⁈

— Я не падаль. И я не трус, — пробормотал он, а потом со вздохом подхватил своё простенькое копьё и вышел из-за угла заброшенного дома, который люди уже давно хотели снести, но никак не успевали, занятые своими проблемами.

— А, вот ты где! Беги быстрее, Скаль зовёт тебя!

— Уа́й? Зачем?

— Не знаю. Наверное, бить будет, — усмехнулся Бу́тчер, а когда искатель с угрюмым видом проходил мимо, ухватил за ручку пакета. — Что там?

— Моё! — огрызнулся Снот.

— Я спрашиваю, что там?

— Банки.

Бу́тчер скривился, прикидывая, нужно ли ему отбирать добычу у мелкого и непутёвого сородича, или не стоит тратить время, а потом хмыкнул и выпустил из рук пакет.

Снот шмыгнул носом и направился к дальнему деревянному бараку, тоже подлежащему сносу, но всё ещё способному укрыть от непогоды два десятка зеленокожих и лопоухих гоблинов. Желания идти к Ска́лю не было никакого, тот имел скверный и склочный характер, был жаден и вдобавок жил по принципу «гноби́ других, чтобы не загноби́ли тебя, и получай от этого удовольствие». Но при этом был самым сильным в племени, отбирая почти всё, что могли найти его подданные, и почти все женщины принадлежали ему. Лишь приближённые имели жён, а остальные охотники и собиратели только косо глядели на них с завистью.

После того, как они прибыли в этот далёкий от родины город, бежав от расправы мстительных соседей, вождь поселился на верхнем этаже, запираясь на ночь из опасений бунта. И даже днём на дверях в его покои висело множество колокольчиков, сообщающих о прибытии гостей и рабов. Да, у вождя были рабы из числа таких же гоблинов. Снот лишь чудом избежал участи к ним присоединиться, откупившись найденным на помойке целым и даже цветным телевизором с пузатым стеклянным экраном, и доказав таким образом, что он удачливый искатель.

— А-а-а, Сопля, — произнёс Скаль, стоило горемычному искателю робко заглянуть в покои вождя, — заходи.

Сопливый, а именно это значило имя Сно́та, шмыгнул носом и неловко поковылял к большому, почти целому и лишь слегка подкопчённому офисному креслу, изображавшему трон. Кресло они честно украли, когда горел подвал с мебельным магазином. Магазин потушили, а вот охрану не выставили — не посчитали нужным.

У ног Ска́ля сидели две его самые молодые жены́, держась за ноги своего повелителя. А ещё вождь держал на весу руку таким образом, чтоб каждому были видны его сокровища — два золотых кольца, снятых с пьяных человеческих самок, но к ним прибавился ещё и большой перстень с голубоватым камушком. И чутьё подсказывало Сопливому, что золото настоящее, да и самоцвет не подделка.

— Ты звал меня, Скаль, не так ли? — сгорбившись и поджав уши, спросил Снот.

— Иди сюда, не бойся. Я сегодня добрый, — усмехнулся вождь, и одна из его жён ехидно захихикала.

— Иду, иду.

Сопливый приблизился к трону, тоскливо бросая взгляд на замотанных в яркие тряпки красоток.

— Властелин к нам благосклонен, — начал говорить вождь, самодовольно любуясь перстнем, блестящим в свете тусклой лампочки. — Он сказал, что мы опора его величия. Но ему нужны дела. Помнишь то тельце, который мы подкинули в магазин?

— Ту шлюху, что на свалке нашли? Ещё ничейных мертвецов? Это я могу. Я удачливый.

— Нет, — самодовольно и напыщенно усмехнулся Скаль. — Нужно найти ту самую.

— Дерьмово, я не знаток кладбищ, — почесав в затылке, произнёс Снот.

Ему развитие событий совсем уже перестало нравиться.

— Она стала нежитью. Прямо там, в магазине. Её убили охотники, но она снова ожила и сбежала. Ты должен её найти. И повелитель сказал, что это очень важно.

— Нежить⁈ — воскликнул Сопливый и попятился. — Я не справлюсь, Скаль. Я боюсь нежить.

— Повелитель щедр. Если справишься, мы станем богаты.

— А почему я должен идти, если это так важно? Почему не Сти́нки или Бу́тчер?

— Ты лучший искатель, — с ехидной улыбкой ответил вождь, а Сно́ту подумалось, что просто его не жалко, а как выполнит задачу, можно прирезать, чтоб не сболтнул лишнего. Лицо Сопливого стало настолько унылым, что Скаль злорадно ухмыльнулся и снисходительно добавил: — Если справишься, отдам тебе одну из этих красоток.

— Скаль? — опешив, переспросила самая младшая. — Женой Сно́та?

— Молчи, дырка тупая! — рявкнул вождь.

Сопливый поглядел на зелёную, как лягушка, го́блинку и тоскливо вздохнул. Лучше быть живым холостяком, чем подохнуть, имея весьма туманную перспективу заполучить собственную сучку.

— А что касается тебя, если не справишься или попытаешься сбежать, то ты сильно пожалеешь. Я посажу тебя голой задницей на битое стекло, потом буду долго палить твои уши керосиновой горелкой, выжгу глаза, суну твой бесполезный член в цоколь от плафона и включу свет. А потом… — замерший на полуслове голос вождя стал визгливым и противным.

— На кол? — после небольшой паузы осипшим голосом прошептал Сопливый, вспомнив, как вождь глумился над Блю́ком, насадив того на кусок железной трубы через задницу, и распалив под ним небольшой костёр.

— Не-е-ет. Повелитель скажет слово фас, — произнёс Скаль и кивком указал на дверь.

Когда Снот обернулся, то у него подкосились ноги. В дверном проёме стояла, глядя сверху вниз на несчастного гоблина неподвижными, совершенно чёрными глазами, Са́льпа-пожира́тельница.

— Помощь — он? — скрипучим женским голосом спросила ужас подземелий, а когда вождь поддакнул, развернулась, перехватила поудобнее большой туристический рюкзак и подобно приговору произнесла: — За мной.

* * *

— Значит, так, милые мои сестрёнки, — протянул я, стоя перед диваном, на котором сидели Гореслава и Мурка. При этом заложил руки за спину и покачивался вперёд-назад. — Сейчас схожу в магазин и куплю одежду и еду. Потом вернусь за вами, и мы все вместе посетим оружейную лавку и потратим последнее, что осталось.

— Я с тобой, — произнесла лесная дева, грациозно вскочила с места и сорвала с дивана простыню, да так, что девочка-оборотень ойкнула и отлетела к стене.

Простыню богиня накинула на себя как плащ.

— О, великий Велес, это самое худшее наказание, что ты мне придумал, — пробормотал я и провёл по лицу ладонью.

Воображение в самых ярких красках показало, как я пойду в столь людное место с женщинами, одетыми в непотребное тряпье. Засмеют и пальцами затычут. Позор. И ладно ещё, девочка, скажу, что юродивая, а эта? Я и то по сравнению с ней этот… цивилизованный человек.

Пока я так стоял, богинька, а настоящим божеством язык не поворачивался назвать, закрепила вместо застёжки кусочек проволочки. Лучше уж голая, чем такой стыд.

— Снимай, — со вздохом произнёс я, а потом полез в большую сумку, стоя́щую за диваном, и которую я пользовал вместо сундука. Там я хранил все свои вещи. Долго ковыряясь и бормоча не очень злобные проклятия, наконец вытащил помятую светло-зелёную рубашку. — Надевай.

Гореслава скинула простыню и быстро накинула одежу на себя.

— Застегнись.

— Это как?

Я снова вздохнул и подошёл ближе, а потом начал вдевать мелкие пуговицы в петельки, с глубоким сомнением оглядывая деву.

— Ну, хотя бы задницу прикрывает. Только руки не задирай, а то весь срам видно будет.

— Надо будет челядинку купить, чтоб мне одевала. Я же правильно говорю? У богатых челядь и рабы. Я слышала когда-то об таком от заблудившихся, но не видела. В лесу-то раб не нужен. А тут застегнись да расстегнись. Сложно.

Размышляла она при этом без малейшей тени шутовства, словно уже представляла себя великой.

— Остановись в своих мечтах, — простонал я. — Сейчас нет рабства. Вся челядь наёмная.

— Наёмная? — с недоумением переспросила дева. — Это когда за работу вместо пинков деньги? Хотя да, нашу лесную братию пинками не припугнёшь, слишком вольные. Значит, наймём.

— Нет! — повысил я голос. — Ты с голой жопой ходишь, а уже о слугах грезишь. Ты даже не знаешь, каково это — править.

— Ну да, это ты у нас князь недоделанный, — съязвила дева.

— Не нравится, убирайся! — повысил я голос, зло глядя на неё.

Сердце забилось словно бешеное, а зубы заломило, как в те разы, перед превращением в дикого зверя. Сидящая рядом Мурка испуганно поджала ноги, а глазёнки быстро забегали то на меня, то на Горесла́ву.

— Ты мне должен, — ответила богиня, застыв с полным холода взглядом, словно перед ней был обречённый на смерть путник, заблудившийся во время пурги в её лесу, — так что не надо строить из себя вожака волчьей стаи.

— Это чем? — скрипнул я зубами.

— Это я вывела тебя к людям. И только благодаря мне ты сейчас снова человек. Но ты не знал этого. Поэтому я прощаю своего глупого братика, и не забывай, ты дал клятву. Ты один из нас, хоть и человек.

— Знаешь, если ты постоянно будешь напоминать об этом и вести себя, как высшее существо, то поступлю, как это делают только люди — забуду все клятвы! Так что, заткнись и делай, что я скажу. А если не нравится…

Недоговорив, я застыл в полном смятении. Лесная дева нахмурила брови, поджала губы и надула щёки, словно маленький ребёнок, не хватало тихо захныкать. Серые глаза наполнились бесконечной наивностью, а ещё в ней теперь было нечто от Жда́ны, нечто тёплое, нечто родное. Перемена была столь сильной, что все слова негодования куда-то исчезли, сменившись горькой ухмылкой.

— Мы нужны друг другу, братик, — жалобно произнесла Горесла́ва и обняла меня. — Ты поможешь мне найти новое место в жизни, а я помогу тебе в подвигах. Я же твоя любимая старшая сестрёнка.

— Блин, — только и получилось из себя выдавить, и я уронил руки вдоль тела, ощущая на своём плече бархатную щеку, и слушая тихое дыхание. — Как у тебя так получается?

— Мы тысячу лет вместе, — ответила дева лёгким шёпотом, задевающим самые глубокие струнка души, — я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой.

— Ладно, пошли.

Горесла́ва с лёгким вздохом отстранилась, и я подхватил кошелёк, смартфон и несколько метательных ножей, сунув их петли на ремне. Мурка резво соскочила с дивана, сверкнув голой задницей, и в одно мгновение оказалась у двери раньше меня. Только и оставалось, что тоскливо поглядеть в потолок и провести рукой по лицу.

— О, Велес великий, какой стыд.

— Так люблю, когда ты сердишься, — проворковала лесная богиня и легонько толкнула меня плечиком.

— Хватит, пожалуйста, — взмолился я. — Мы просто идём на рынок. Просто купим платья.

В этот момент позвонил телефон. Я сосредоточенно нахмурился, читая буквы, а потом дотронулся до зелёного кругляшка.

— Ало.

— Он у тебя? — раздался из телефона дрожащий голос Соколи́ны, перемежающийся с тихими всхлипывания, словно девушка вот-вот разрыдается.

Но почему все эти неурядицы никак не пройдут мимо? Почему всё оно валится на меня?

— Дима? Нет.

— Позвони ему, пожалуйста. Узнай, где он.

— А что сама не позвонишь?

— Мы не разговариваем.

— А почему сразу я? Я ему не нянька. И мы с тобой эти… конкуренты.

— Он тебе доверяет, — тихо ответила предводительница перу́нниц.

— Хорошо. Но чуть позже. У меня сейчас неурядицы.

Смартфон замолчал, а потом снова ожил, высветив вместо букв длинно число — номер звонящего. Я снова нахмурился и ткнул пальцем в стекло.

— Ало.

— Здравствуй, — раздался оттуда смутно знакомый голос, — это Соснов Егор Олегович. Начальник над вашей всей ратью охотников.

— Здрав буди, воево́же, — ответил я, поглядев на меч.

Не иначе, опять охота случилась. Тогда почему мне звонит самолично, а не через диспетчера?

— Ты что сейчас делать думаешь?

— Ну, приодеться.

— Хорошо, встретимся в супермаркете, в том, что у вас рядом. Как на второй этаж поднимешься, позвони.

Я прикусил губу, сдерживая проклятия, которые закрутились на языке. Вот совсем не вовремя. Совсем.

— Я, наверное, попозже с тобой, воево́же, встречусь, — процедил я, а когда рядом заговорила Горесла́ва, зашипел и чуть не кинул смартфон в стену.

— Братик, ты долго?

— Братик? — раздался из аппарата удивлённый голос, — Это же она? Та, из морга. Хочу это видеть. Непременно.

Я зажмурился, ощущая себя так же, как в тот миг, когда сжёг деревню. Что обратного пути нет.

— Может, не сейчас? — давясь словами, ответил я.

— Сейчас. И никак иначе, — тепло, но твёрдо ответил Егор Олегович, в голосе которого слышалось нечто, как у охотника при виде близкой дичи.

Когда телефон смолк, я скрипнул зубами и потянулся к дверной ручке, но дверь сама распахнулась, приглашая меня выйти. Стоило обернуться, как лесная дева состроила невинную рожицу, мол, она здесь ни при чём. Вот-вот произнесёт своё непременное «Любимый братик». Вот не сучка ли после этого.

— Ладно. Была не была, — со вздохом произнёс я и шагнул наружу, взяв за руку Мурку.

А с другой стороны меня под локоть взяла Горесла́ва. До торгового центра я шёл гаражами, стараясь не показываться на глаза, а когда пришла пора выйти на людное место и перейти по светофору, зажмурился и выругался.

Девочки стояли на краю проезжей части, жадно разглядывая проносящиеся мимо нас машины. Я был таким же всего несколько недель назад, опасающимся всего непонятного, лезущим под колёса и не знающим, о чём говорить с людьми.

Стоя́щие рядом прохожие разглядывали нас с ухмылками, перешёптываясь и снимая на смартфоны. От всего этого мои щёки и уши пылали от стыда, хоть лучину зажигай, вспыхнет, как порох.

— Сколь много народу, — протянула Горесла́ва, почесав в затылке. — Если полноценной богиней стану, сил соберу немерено. С каждого по капле — река получится.

— Если будешь неправильно дорогу переходить, стать божеством не успеешь, раздавят.

— А вот не раздавят, — топнула ногой лесная дева и выпустила мою руку, встав на зебре, прямо посередине.

— Пойдём, — произнёс я, — здесь не принято стоять посреди дороги.

— А мне всё равно. Я богиня, — гордо вскинув голову, ответила лесная дева.

— Богиня чего⁈ Зайчиков и белочек? Лесных птичек? Ты хуже, чем деревенская дурочка, решившая покорить стольный град. Это люди. Они тебя не будут слушать просто так! Даже старшие боги с ними считаются, а ты хочешь покорить всё и сразу!

— Я богиня, — нахмурилась Горесла́ва, скрестив руки на груди. — И скоро найду место в этом городе.

Я вздохнул, а ближайшая машина начала громко гудеть, так как зелёный свет для путников погас и загорелся для автомобилей. От писка и воя лесная дева зажала ладонями уши.

— Эй, шлюха обдолбанная, шевели булками! — закричал, высунувшись из окна, человек.

Зря он это сказал. Глаза Горесла́вы остекленели, а лицо искривилось от ярости.

— Нет-нет-нет, — затараторил я, бросившись к девушке, но немного не успел.

Нос машины с грохотом смялся от удара незримой силы. По асфальту зазвенели обломки. Саму машину откинуло назад, отчего она ударилась о стоя́щий за ней троллейбус. Стекло покрылось мелкой сетью трещин, но человек вряд ли погиб. Мне говорили, что там появляется большая подушка, смягчающая удар. Только откуда она там берётся, не понял.

— Вот зачем ты это делаешь? — зло процедил я, схватив девушку за руку, и попытался потащить обратно в гараж Вась Вася, ведь весь сегодняшний поход оказался сорванным.

Теперь ещё и со стражей разбираться придётся. Проблем не оберёшься.

— Я богиня, а он брань чёрную молвит, — ответила Горесла́ва, которую трясло от негодования.

А тем временем люди вокруг начали тыкать в нашу сторону пальцами и снимать происходящее.

— Ты просто дура! — закричал я, — это не бесконечный лес. Это город. У него свои правила. Даже в моё время за порчу чужого имущества причиталась выплата виры. Ты таких денег за несколько лет не заработаешь.

Мы замерли, сверля друг друга взглядами. А потом нас окрикнули.

— Ярополк!

Я сплюнул на землю и повернулся. К нам быстрым шагом шёл невысокий светловолосый мужчина, держа в руке телефон. Это был Соснов. Я его сразу узнал, ведь он первый, кто встретил меня после пробуждения от проклятия. При его появлении Горесла́ва слегка попятилась и заозиралась по сторонам, как нашкодившая лисица, ищущая пути к отступлению. Что и говорить, даже я чуял в нём немалую колдовскую силу.

— Ярополк, — повторил мужчина, подойдя ближе. — Пойдём, здесь без нас разберутся. Судя по ауре водителя, травм нет, а это главное. Так что, пойдём.

— Куда? — хмуро спросил я, глядя на мужчину.

— В кафе. Сперва нужно кое-что прояснить. А потом я помогу с остальным. Они говорят по-нашему?

— Да.

— Чу́дно. Пойдём.

И он повёл нас в торговый центр, не проявляя ни капли опасений, словно был полностью уверен в том, что может удержать положение дел в нужном русле, как бы они ни начали развиваться.

Поднялись мы наверх не по самобеглой лестнице, которую мне незримый толмач обозвал эскалатором, а в стеклянном коробе лифта. Горесла́ва избегала глядеть вниз, боясь высоты, и дышала часто-часто, словно после долгого бега, а Мурка вцепилась мне в руку отнюдь не детской хваткой. На самом верху мы прошли по всему этажу до закусочной, где сели за свободные столики. Я уже не так сильно краснел за одетых в одни только короткие рубашки девушек, но изо всех сил старался смотреть на стол и держать каменное выражение лица, а вот лесная дева, никого не стесняясь, закинула ногу на ногу и пила отраву под названием кола из большой кружки.

При виде красивых нагих бёдер и ровных ног многие мужики нервно сглотнули, кося глаза и получая недовольные взгляды от жён. Мурка остервенело грызла кусок мяса, словно никогда в жизни не ела. И даже урчала, когда кто-то проходим мимо. Всё это время воевода Соснов внимательно слушал наши рассказы. И мой, как я влип во всё это. И Горесла́вы, которой посоветовал поменять внешность, потому что у заимствованного ею тела есть живые родственники в другом городе, и проблемы ни к чему, были оказии. Её, оказывается, на самом деле раньше звали Валя Кашина. И она была студенткой театрального училища. Он даже выслушал невнятную речь девочки-оборотня, которая лепетала: «я в лесу, а жрать хо́ца, а у людей мно́га еды, мо́жа калаба́су скрасть, мо́жа голубя… того… этого… ну, сбить». После столь большого многословия он буркнул про какую-то Эллочку-людоедочку, хотя я сомневаюсь, что Мурка на людей охотилась.

— Очень занимательно, — произнёс Егор Олегович, когда все закончили, — знаешь, зачем я позвал тебя?

— Нет.

— Вась Вась не справляется с должностью главы отряда. Поэтому есть два пути: либо лишить отряд лицензии, либо сменить руководство.

— Ярополк справится, — здесь же вмешалась Горесла́ва, — мой любимый братик умный и сильный.

— Да? — усмехнулся Соснов, — то, что он научился тыкать в смартфон, чтоб заказ принять, не делает его руководителем.

— И что тогда? — поднял я на него глаза. — Я ничего больше не умею. А мне сейчас содержать… сестёр.

Перед словом «сёстры» я слегка запнулся, но всё же решил идти до конца. Раз назвал роднёй, то и до́лжно так быть. Егор Олегович долго глядел на меня, крутя в руках ложечку от кофе. А мы сидели в ожидании его приговора. Раскидать отряд означало, что нас выбросят на улицу.

— Знаешь, — наконец, медленно произнёс он, — у нас трудные времена настают. Поэтому отряд оставим, но руководство сменим. Вась Вась останется на правах оператора. Это у него неплохо получается. А по поводу назначения пришлось вести очень долгую беседу. Но я его уговорил.

— Кого же, воево́же? Не томи, — тихо спросил я, чувствуя облегчение.

Соснов ухмыльнулся и кивнул куда-то мне за спину. Я обернулся. А к нам шёл, чеканя шаг древний вампир Всеволод.