Уважаемая Ли Чиён,

Я перечитала ваше письмо несколько раз, не веря своим глазам. В первую очередь я бы хотела поблагодарить вас. Я глубоко признательна за то, что вы связались со мной.

У меня две электронные почты, а вы написали мне на рабочий адрес. После выхода на пенсию я почти не проверяю его, поэтому увидела ваше письмо только спустя несколько месяцев.

Домашний номер Ёнок-онни давно перестал работать. Когда ее телефонный номер пропал, я беспокоилась, не умерла ли она. Я отправляла письма по ее адресу, но все они возвращались обратно. Приехав в Корею в 2003 году, я побывала в Хвирёне. Дом онни стоял на месте, но в нем никто не жил. Я порасспрашивала в округе, но никто ничего не знал. Это было уже после того, как почти всех жителей того района расселили.

Когда живешь достаточно долго, всякое случается. Я много раз расставалась с людьми по причинам, которые невозможно понять, и уже в том возрасте, когда пора бы перестать расстраиваться из-за этого. Но сердце не слушается разума. Возможно, потому, что Ёнок-онни для меня — тот человек, от которого я не могу отказаться.

Прошло уже больше пятидесяти лет с тех пор, как я переехала в Германию. Впервые приехав сюда, я и подумать не могла, что пущу здесь корни. Будучи занятой учебой, в какой-то момент я вдруг осознала, что стала старше отца, который давно нас покинул. Я с детства часто мысленно разговаривала с ним. Поначалу я боялась, что он расстроится, если я его забуду, а со временем это вошло в привычку. Когда я видела что-нибудь красивое, я думала: «Отец, смотрите!» Мне хотелось, чтобы через меня отец прожил ту жизнь, которой ему не было суждено. Я чувствовала себя ближе к нему, представляя себе, через что он прошел, уехав за границу в молодом возрасте, да еще и для того, чтобы зарабатывать деньги для семьи. Он сделал такой выбор ради лучшей жизни, но судьба обернулась совсем не так, как он ожидал. Когда его погрузили в телегу, запряженную волом, и повезли в больницу, я не осмелилась пойти следом. Хвичжа, Хвичжа… Мое последнее воспоминание об отце — как он звал меня по имени. У меня уже тогда было плохое зрение, и я смутно видела, как телега выкатывается за околицу деревни.

Хвичжа. Мое имя означает «радостный, светлый ребенок». Я знала, что меня назвали так не только потому, что желали, чтобы я жила радостно, но еще и потому, что я стала главной радостью и светом для моих родителей. Я шла через эту жизнь, бережно храня в сердце этот завет. Хвичжа, Хвичжа… Я часто шептала свое имя, глядя в потолок перед сном.

Я очень похожа на свою маму, на фотографиях в тридцатилетнем возрасте она выглядит точь-в-точь как я. Глядя в зеркало, я нередко представляла себе, как бы она выглядела в пятьдесят или в шестьдесят лет. Мама всегда верила в себя и не любила показывать слабость. Помню, как она дрожала всем телом, когда поздней осенью мы вдвоем бежали в Тэгу во время войны. Она постоянно шутила. Я знала, что мама дрожит не от холода, а от страха. Она вела себя так всю свою жизнь. Дрожала всем телом, но крепко держала меня за руку и шла вперед. Я любила маму больше всех на свете. Женщина, которая дрожит от страха, но двигается вперед. Я хотела быть похожей на нее.

За окном уже встает солнце.

Ёнок-онни всегда повторяла мне: «Не думай, что ты осталась одна, мы тоже твоя семья». Я знала, что она искренне имеет это в виду. После смерти мамы тетушка обращалась со мной как с родной дочерью, и онни тоже всегда радостно привечала меня у себя дома. Я знала, как они ко мне относятся, но в то же время понимала, что никогда не смогу по-настоящему стать частью их семьи.

И все же самое счастливое время в своей жизни я провела вместе с онни. Что бы она ни делала, я старалась подражать ей. Она была высокой, быстро бегала и умела занимательно рассказывать истории. Она рассказывала так забавно, что я смеялась до слез. Когда отец вернулся из Японии и мы все вместе жили в Кэсоне, мы с онни однажды сочинили историю и устроили спектакль для родителей. Он назывался «Семья лягушат», она точно должна помнить о нем. В Тэгу мы часто стояли под навесом и рассуждали о том, чем займемся, когда закончится война. В толпе людей мы всегда держались за руки. Онни — единственный в мире человек, который может разделить со мной эти воспоминания.

Да, нашим отношениям пришел конец. Теперь я понимаю, что даже это жестокое решение, которое я приняла, возвращаясь домой после последней встречи с ней, не могло окончательно разорвать связь между нами. В молодости тот факт, что мы никогда не могли до конца понять друг друга, приводил меня в отчаяние, но теперь это, напротив, приносит мне утешение.

Спасибо вам, Чиён.

Надеюсь, когда-нибудь мы встретимся в Корее.

Пока я перечитывала письмо от доктора наук Ким Хвичжи, Хёнми[37] запрыгнула мне на плечо. Она уже солидная взрослая кошка, но, похоже, все еще считает себя маленьким котенком. Я нашла ее на парковке перед магазином незадолго до переезда из Хвирёна. Стоял ужасно холодный день, а она дрожала, свернувшись в комочек, в углу парковки. Судя по шерстке и мордочке, она родилась совсем недавно и еще даже не сумела полностью открыть глазки. Я немного подождала на всякий случай, но вскоре пошел дождь, а мама-кошка так и не появилась, так что я завернула котенка в шарф и забрала домой.

После смерти Квири ветеринар сказал мне, что когда-нибудь я снова спасу животное, оказавшееся на грани смерти. Я не поверила его словам, но, закапывая тело щенка в землю, невольно думала: если действительно случится так, как сказал врач, я сделаю для того животного все, что не смогла сделать для Квири. Несмотря на то, что до него я вообще не интересовалась животными и подумать не могла, что заведу себе кого-то. Квири изменил меня, и теперь, глядя, как Хёнми трется мордочкой о мое лицо, я ощущала незнакомое мне раньше теплое чувство привязанности.

Прошло четыре месяца с тех пор, как мы с Хёнми переехали в Тэджон. Понемногу, в своем темпе я привыкала к жизни здесь. У некоторых коллег тоже были кошки, и мы обменивались информацией и присматривали за питомцами друг друга, если кому-то нужно было уехать.

Чиу приехала ко мне в гости и, разглядывая фотографию в рамке на книжной полке, поинтересовалась:

— С двумя косичками — это ты?

— Нет, это моя сестра. Я со стрижкой под горшок.

— Ой, и правда. А это твоя мама?

— Ага. Она тут моложе, чем я сейчас.

— Да, выглядит совсем юной. А кто это рядом с твоей сестрой?

— Бабушка.

— Так, а это, значит, твоя прабабушка? У нее улыбка точь-в-точь как у тебя. Так странно.

— Знаю, — улыбнулась я.

Чиу перевела взгляд с фотографии на меня и обратно и восхитилась:

— Ты только посмотри. Копия!

Я часто думала о словах тетушки Сэби, которые она любила повторять дочери: «Лети так далеко, насколько это возможно». Эти слова говорили не просто о физическом расстоянии. Тетушка Сэби мечтала о том, чтобы ее дочь отправилась в другое измерение. Туда, где не работает сила притяжения ее собственной реальности, туда, где дочь сможет стать более легкой, более свободной.

Самый удаленный от Земли летательный аппарат, «Вояджер-1», был запущен в сентябре 1977 года. Покинув Землю, в марте 1979 года он пролетел мимо Юпитера, в ноябре 1980-го — мимо Сатурна, а в декабре 2004 года достиг самого конца Солнечной системы — окраины гелиосферы. В 2012 году «Вояджер-1» вышел за пределы Солнечной системы в межзвездную среду. Он и сейчас по инерции скользит в космическом пространстве, где почти нет ни гравитации, ни силы трения.

На борту «Вояджера-1» закреплена золотая пластинка диаметром около тридцати сантиметров. Она хранит в себе сто пятьдесят снятых на Земле изображений и множество звуков, закодированных в аналоговой форме. Пение китов, звук ветра, лай собаки, стук человеческого сердца, плач ребенка, первые два такта струнного квартета Бетховена, приветствия на ста пятидесяти языках…

А что, если создать пластинку, на которой будет храниться вся жизнь одного человека? Если записать на нее все от момента его рождения: детский плач, выпадение молочных зубов, первую злость, список любимых вещей, мечты и ночные кошмары, любовь и старость — вплоть до последней секунды перед смертью? Что, если бы существовала запись, способная с помощью всех пяти чувств зафиксировать каждое мгновение жизни человека и вместить в себя его бесчисленные мысли и чувства? Была бы эта запись размером с жизнь человека?

Я думаю, что нет. Подобно тому как невозможно постичь, насколько велика и необъятна наша Вселенная, так и в жизни одного человека всегда остается область, неподвластная измерению. Эта истина раскрылась мне сама собой, когда я встретила бабушку и услышала ее историю.

Я сейчас — это одновременно трехлетняя я и я же в возрасте семнадцати лет. Та версия меня, от которой я отказалась, никуда не исчезла и остается внутри меня. Она ждет, желая внимания не от кого-то другого, а от меня, мечтая получить утешение не от других, а от меня самой.

Закрывая глаза, я часто вижу себя и сестру в детстве. Эти девочки держатся за руки, сидят на лавочке на детской площадке на закате солнца и болтают. Я подхожу к себе десятилетней, собирающейся в школу в пустом доме; к себе-школьнице, сдерживающей слезы, висящей на турнике вниз головой; к себе двадцатилетней, отчаянно сражающейся с желанием навредить себе; к себе, позволяющей мужу вытирать об меня ноги и винящей во всем себя. Я прислушиваюсь. Привет, это я. Я слушаю тебя. Скажи мне то, что давно хотела.

После моего переезда в Тэджон бабушка научилась пользоваться мессенджером и иногда отправляла мне фотографии. Часто снимки приходили сразу по нескольку штук, без всякой подписи. В ответ я тоже присылала фото Хёнми, цветов или деревьев и интересовалась у бабушки, как у нее дела. Бабушка сказала, что в ожидании приезда Хвичжи купила себе красивые кроссовки. Я заказала в интернете голубое платье и отправила его на бабушкин адрес.

По мере приближения к Хвирёну хмурое небо понемногу прояснялось. Я ехала увидеться с доктором наук Ким Хвичжой, которую с некоторых пор тоже называла бабушкой. Бабушка Хвичжа должна была сесть на автобус в Сеуле, а мы с моей бабушкой решили вместе встретить ее на автовокзале.

Бабушка встретила меня с распростертыми объятиями в том самом голубом платье. Она похвасталась новой дверцей кухонного гарнитура, которую поменяла в ожидании визита Хвичжи. Вся квартира была наполнена запахом имбиря, который бабушка явно чистила перед моим приходом. Я вспомнила, что здесь пахло точно так же во время моего первого визита, и тот день показался мне одновременно близким и далеким.

— Иди присядь вон там. Поешь что-нибудь перед выходом.

Сидя на бабушкином диване впервые за долгое время, я осмотрелась по сторонам. На тумбочке под телевизором стояла рамка с фотографией, которой не было здесь раньше.

Я подошла поближе и присмотрелась. На фотографии в рамке я, сестра, бабушка и прабабушка стояли на Черепашьем пляже, держались за руки и смеялись.

— Бабушка!

Я показала снимок бабушке, которая обернулась ко мне, стоя у раковины.

Она улыбнулась и молча кивнула, словно заранее знала, что́ я собираюсь сказать.