Мама написала мне вскоре после ночи, проведенной у бабушки. Родителям не удалось продлить договор на аренду квартиры, и в следующем месяце они переезжали в соседний район. Однажды я предлагала маме купить дом за пределами Сеула, чтобы провести в нем старость, но она отказалась, сказав, что не хочет уезжать из привычного района.

— Во время переезда хочу избавиться от вещей по максимуму. Приезжай, сама переберешь свои вещи, чтобы я знала, что можно выбросить. И купи, пожалуйста, фотоальбом. Я зашла в канцелярский около дома, но там их больше не продают.

Я ответила, что скоро приеду, и заодно сообщила, что нашла работу в Тэджоне и весной уеду из Хвирёна.

— Твой отец очень рад. Поздравляю.

В следующую субботу я поехала в Сеул. Папа отправился в поход вместе с членами клуба любителей альпинизма. Сидя на диване, я разглядывала тумбу под телевизором и потолочные молдинги, выкрашенные в бирюзовый цвет. Может, двадцать с лишним лет назад, когда строили этот дом, бирюзовый был в моде? Родители заселились в эту квартиру восемь лет назад и с тех пор три раза продляли договор аренды. Я до сих пор помнила, как с меня ручьями лился пот в первый год жизни в этой плохо проветриваемой квартире без кондиционера. И как я испугалась, увидев сетки от насекомых на окнах. Они выглядели так, словно их не меняли с момента застройки, — настолько пыльные, что сквозь них не проникал воздух. Я предложила попросить хозяйку заменить сетки, но мама сказала, что не хочет действовать человеку на нервы, и собственноручно очистила их от пыли, брызгая водой из пульверизатора.

В этом доме мама благословила дочь на свадьбу, мечтала о внуках, заболела раком, узнала об измене зятя, молилась о том, чтобы дочь не разводилась, наблюдала за тем, как она разводится и переезжает в Хвирён, сделала операцию после рецидива, почти каждый день ходила гулять на Гору с маяком, занимала первые места в мобильных играх и играла в «Варкрафт».

— Хозяйка сказала, что планирует заехать сюда сама, — пояснила мама, протягивая мне стакан воды.

— А, та бабуля?

— Ну да.

— Вот. — Я протянула маме фотоальбом. — Какие фотографии ты хочешь разобрать?

— Сейчас, подожди.

Мама вышла из спальни, держа в руках коробку из-под старых кроссовок. Она положила обе руки на крышку коробки, будто скрывая что-то ценное, и посмотрела на меня. Словно показывая, что мне нельзя прикасаться к ней.

— Я хотела забыть и выбросила почти все… но на это рука не поднялась.

Я потянулась к коробке, но мама крепко прижала ее к себе.

— После ссоры с тобой в прошлый раз я все думала о твоих словах. И решила, что не могу их выбросить.

С этими словами она медленно открыла коробку. На меня смотрели две маленькие девочки. Я сразу поняла, что это мы с сестрой. Мама придвинула коробку ко мне. Прикоснувшись к снимкам, я почувствовала одновременно страх и прилив тоски.

— Разложим их в хронологическом порядке? — предложила я.

— Нет, давай просто так.

— Ладно.

Я взяла самую верхнюю фотографию. Четырехлетняя Чонён стояла перед фонтаном в желтых штанишках с подтяжками и недовольно хмурилась. Я поднесла снимок поближе к лицу, чтобы рассмотреть получше.

— Мы ездили за город с коллегами твоего отца. Она заснула в автобусе и недовольна, что ее разбудили.

Мама вытащила следующее фото. Малышка Чонён, укутанная в оранжевое детское одеялко, широко открыла глаза и вытянула губки вперед. Помимо этого, нашлось еще несколько снимков сестры в младенческом возрасте. Чонён сидит на маминой спине, Чонён ползает, Чонён бегает в ходунках, Чонён сидит верхом на игрушечной лошади, Чонён дует на одуванчик… Я аккуратно складывала фотографии в альбом одну за другой.

Были и снимки, на которых нас запечатлели вместе. Мы с сестрой бегаем в переулке перед домом; из-за разницы в росте неловко обнимаем друг друга за плечи; сидим рядом на лавочке и жуем шоколадку; мы с мамой и Чонён на ее первой школьной линейке… Мама сидит на корточках и обеими руками прижимает к себе нас с сестрой. На этой фотографии мама жизнерадостно улыбается и выглядит совсем юной. Мы с сестрой стоим по обе стороны от нее, хмуримся и закрываем глаза от солнца. У обеих густые челки, длинные волосы заплетены в косу.

На одной фотографии мы вместе плещемся в ванной. На стене сзади наклеены стикеры с семьей львов. Мама-львица, папа-лев и малыш-львенок. Моя с сестрой головы над раковиной, мама попеременно изображала голосом всю львиную семейку. Мама-львица говорит: «Наша Чиён такая умница, она любит мыть голову. Малыш-львенок, ты же тоже так сможешь?» Малыш-львенок отвечает: «Я боюсь мыть голову». Мама-львица говорит нашей маме: «Повезло же вам, ваша Чиён совсем не боится мыть голову». Мама придумывала истории, разговаривая разными голосами за маму-львицу и малыша-львенка, и я думала, что она волшебница. Я знала, что это говорит моя мама, но верила, что наклейки на стене живые. Что львиная семья просыпается благодаря маминому голосу.

— О, львиная семья! — обрадовалась я, показывая фотографию маме, но она лишь мельком бросила на нее взгляд и ничего не сказала.

После того, что случилось с сестрой, мы переехали в другой район, но семья львов не последовала за нами. Мама продолжала мыть мне голову, но я чувствовала кожей, что теперь для нее это лишь рутинная задача, с которой хочется поскорее расправиться.

— Не хочешь поставить какую-нибудь фотографию в рамку? — спросила я.

Мамины веки задрожали. Похоже, она даже не задумывалась о том, что фотографию сестры можно не прятать в альбоме, а поставить где-нибудь и видеть каждый день.

— Давай выберем одну и оформим в рамку.

Я знала, что перехожу границы своим предложением. Потому что, поставив фото сестры в рамку, мама тем самым провозгласит, что больше не собирается скрывать ее существования. После долгого молчания она покачала головой. Я принялась складывать в альбом оставшиеся снимки, притворяясь, что ничего не произошло. Про себя думая, что понадобилось много времени, чтобы прийти к этому моменту, и она уже проявила огромную храбрость, просто решившись показать мне эти фото.

На самом дне коробки лежал слегка размытый снимок. Несколько женщин сидят во дворе. Молодая мама в голубом платье на бретельках, рядом с ней, широко зевая, стою я со стрижкой под горшок. Сестра с двумя косичками смотрит на меня. Около нее, вольготно вытянув ноги вперед и слегка наклонившись в ее сторону, сидит молодая бабушка. А рядом с мамой, почти вплотную к ней, — пожилая женщина в белом льняном наряде с широкой улыбкой на лице. Я узнала ее с первого взгляда.

— Это прабабушка?

Мама кивнула.

— Да. Это сделано на одноразовую камеру, поэтому снимки размытые. Плохо получились, — с сожалением заметила мама, отбирая фотографии, сделанные в Хвирёне.

Все фотографии были размытыми, у некоторых были помяты уголки, другие оказались засвечены так, что была видна только половина кадра. На паре снимков лица людей вышли темными и размытыми, вместо них в фокус четко попало дерево. И все же мама хранила эти фотокарточки.

— Не клади эту в альбом.

Мама показывала на фотографию, где мы все вместе стоим на Черепашьем пляже. На снимке не было только самой мамы — наверное, она фотографировала. Слева стояла прабабушка в рубашке от традиционного костюма, посередине мы с сестрой, а справа бабушка. Мы держались за руки и смеялись, белая пена от волн набегала на наши ноги. Надев очки, мама нахмурила переносицу и долго разглядывала эту фотографию с легкой улыбкой. А затем убрала ее отдельно в блокнот.

Я попросила маму отдать мне фото, где мы все вместе сидим в бабушкином дворе. Остальные снимки я старательно сфотографировала на телефон и сохранила в галерее.

Мама убрала альбом на книжную полку и начала разбирать шкаф с одеждой. Она вела себя так, будто разбор фото был просто очередным делом, с которым нужно было покончить, но для меня ее поведение было доказательством того, что мама решилась на такой великий поступок, что нельзя описать словами. Она больше тридцати лет втайне от всех хранила эти фотографии. При каждом переезде сомневаясь, выбросить их или нет.

Мама тщательно выбирала, от какой одежды избавиться, а какую оставить. На мой взгляд, все выглядело одинаково, но мама строго разделяла их на две кучи по одному ей известному принципу. Та куча, что предполагалась на выброс, росла намного быстрее.

— Все равно я ношу одно и то же. Лишний груз, — сказала мама, глядя на большую кучу одежды.

Мы собрали вещи с пола и вышли на улицу, чтобы вынести их в мусорный контейнер. На обратном пути мама рассказала мне о том, как сразу после окончания старшей школы приехала в Сеул. Она жила с соседкой в общежитии, экономя каждую вону. Благодаря бабушке мама хотя бы не испытывала нехватки в одежде, но ее соседке, приехавшей из Кимчхона, было нечего носить, и зимой она постоянно ходила, дрожа от холода. Прабабушка, приехавшая навестить маму, увидела эту картину и тут же вручила соседке свой свитер. Рассказывая об этом, мама облизнула пересохшие губы.

— Бабушка сто раз поблагодарила соседку за то, что позволила ей остановиться у нас на несколько дней, и подарила ей свой свитер. Все приговаривала, что в большом долгу у нее. Такой уж она была. После ее смерти почти не осталось вещей, которые нужно было разбирать.

По маминому лицу было видно, как сильно она любила прабабушку.

— Недавно она мне приснилась, — продолжала мама.

Во сне прабабушка посреди ночной тьмы сидела на крыше деревенского дома и любовалась на светлую луну. «Бабушка!» — позвала ее мама, но прабабушка, не обращая на нее внимания, продолжала смотреть вверх. Мама топнула ногой и снова закричала: «Бабушка! Бабушка, это же я, Мисон!» Она снова стала ребенком, разговаривающим со взрослыми на «ты». «Бабушка, ну бабуля, посмотри на меня!» — умоляла мама, и прабабушка наконец перевела взгляд на нее. Ее лицо ярко сияло в лунном свете. «Бабуля, ты меня ненавидишь?» — спросила мама, и прабабушка улыбнулась, словно услышала что-то забавное. «Ты точно меня ненавидишь», — всхлипнула мама, и прабабушка наконец открыла рот. В этот момент мама проснулась. «Что бабушка собиралась мне сказать?»

Мама думала о последней сцене из сна весь день: за завтраком, пока смотрела телевизор и шла по улице. А затем вспомнила, как прабабушка приходила забирать маленькую маму с пляжа, на котором она часто сидела до самого захода солнца.

Некоторым учителям нравилось издеваться над детьми, которых не могли защитить родители. Мама инстинктивно понимала, что должна изо всех сил стараться не давать повода для упреков, что это единственный способ выживания для ребенка, которого выбрали мишенью для издевательств. Ей приходилось держаться настороже каждую секунду своего существования, и при мысли об этом маме казалось, что она одна противостоит всему свету. «Пора идти домой, надо идти», — думала она, но ноги ее не слушались, и мама часто проводила целые дни в одиночку на Черепашьем пляже. И тогда прабабушка приходила искать ее. Мама помнила, как прабабушка ходила по берегу в потемках и звала ее по имени. Она помнила, что в такие моменты ее переполняла радость, с сердца падал тяжелый груз, и оно шептало: «Вот видишь, у тебя тоже кто-то есть». Этот шепот продолжал жить внутри мамы даже после того, как она стала взрослой, а прабабушка покинула этот мир.

На этих словах мама остановилась и низко опустила голову.

— Мам, — позвала я ее, тихо стоя рядом и не осмеливаясь прикоснуться к ней.