Мы часто боимся немилосердия Страшного суда; но, если вдуматься, суд человеческий куда немилосерднее. Бог никому не хочет погибели – а люди легко и просто разбрасываются пожеланиями вроде «гореть тебе в аду». Причем эти пожелания адресуются не только отдельным одиозным личностям, но и большим человеческим общностям, объединенным по какому-то внешнему признаку: «все коммунисты», «все нацисты» и так далее.
Мне кажется, кто хоть немного задумывался о том, что такое ад и каково это, – никогда и никому такого не пожелает. А кто с легкостью разбрасывается такими пожеланиями, точно никогда не задумывался и не «примерял» такую участь на себя.
Перефразируя афоризм Сартра, ад – это всегда для других.
Поразительно, но немало людей в самом деле с удовольствием воображают себе адские муки (для других, разумеется, не для себя!) и смакуют истории о страшной гибели грешников, вместе с бесами радуясь этой погибели.
Ни страха, ни сострадания, ни надежды на спасение даже для обреченных – только злорадство, слегка замаскированное назидательностью: мол, что же поделать, жаль, но сами виноваты. Нельзя же всякую сволочь пускать в рай!
То ли дело мы сами! К нам-то обязательно надо проявить милость – в отличие от всяких там мерзавцев, с которыми противно находиться в одном раю. Вот пусть они, а не мы получат воздаяние по делам своим!
Но до чего же странно молить Христа о милосердии к себе и прощении своих грехов, при этом держа в уме, что к каким-то другим людям Он будет безжалостен, – и это хорошо, в этом правда и справедливость.
Ведь если чьи-то чужие грехи в Его глазах без сомнения заслуживают ада, с какой стати мне надеяться, что к моим грехам Он отнесется снисходительнее? Если кто-то другой однозначно погиб, то в чем моя надежда? Я беру на себя суд Божий и сам решаю, что я лучше, чем вон тот, – его жалеть нечего, а вот меня обязательно надо пожалеть?
Мои грехи мне кажутся «меньше»? Не такими страшными? Вполне, чего уж там, простительными в сравнении с преступлениями других?
Но перед причастием на каждой Литургии мы произносим слова: «Ты пришел в мир грешников спасти, от них же я первый». И, кладя предел милости Божией, очерчивая жирной чертой круг Его снисхождения, не выводим ли мы сами себя за пределы этого круга, в прямом смысле «осуждаясь от своих слов»?
Если я, «первый из грешников», прямо сейчас стою перед Тобой, не прикрытый никем и ничем, отчаянно надеясь на Твою милость, ибо больше не на что, уповая на нее всем сердцем, душой и помышлением, – могу ли одновременно думать о других как о безнадежно пропащих, не стоящих Твоего милосердия?
И как могу хотеть, чтобы меня Ты принял, а их отверг?
Когда заходит речь о возможности покаяния и спасения для разных выдающихся негодяев (в нашей традиции тут обычно вспоминают Гитлера), часто раздается такое возражение: «А как же его жертвы? Злодея вы жалеете – а его жертв, значит, вам совсем не жалко? Неужто и убийца, и убитые им невинные люди окажутся в одном раю? Может ли Бог одинаково любить и жертву, и насильника?»
Выходит, даже для Бога здесь возможно только «или – или». Либо ты желаешь добра жертвам злодея, либо самому злодею. Совместить эти чувства нельзя. Желать убийце раскаяться, а жертве его простить – значит проявлять равнодушие к жертве, а то и обвинять ее.
И еще выходит, что жертва преступления может утешиться и исцелиться только одним способом: местью своему мучителю. «По справедливости» кто-то обязательно должен мучиться, и если злодей каким-то образом избежит мучений – это обречет на вечные муки его жертву. Каждое земное злодеяние наносит ткани бытия такую рану, которая не может – и, «по справедливости», не должна – быть исцелена в вечности.
Из такого воззрения на справедливость вытекают очень печальные следствия.
Во-первых, по такой логике на вечные муки обречены все без исключения. Нет на свете ни одного человека, от пресловутого Гитлера до нас самих, кто ни разу не причинил бы зло другому. И если за зло можно воздать только злом, все мы обречены. Будем страдать за зло, которое сами причинили другим, – и одновременно злорадствовать, что рядом страдают наши обидчики: такой вот всеобщий многовекторный ад.
И не надо говорить, что у великих злодеев и грехи великие, не то что у нас. Убить одного невинного или десять миллионов – разница количественная, но не качественная. Бог любит одного-единственного человека не меньше, чем целую толпу. И даже до убийства доходить не обязательно: думаю, каждый из нас может вспомнить случай, когда предпочел бы умереть, лишь бы не слышать от ближнего таких-то слов, не переносить такую-то обиду.
А обиды ближним творим мы все.
Во-вторых, такой подход лишает Бога возможности нас прощать. Точнее, за Ним остается возможность прощать лишь грехи, направленные строго против Него. Грехи против ближних Он прощать уже не может – ведь это значило бы проявить нелюбовь к жертве.
И в-третьих, все воздаяние Божье сводится к куцей мести. Бог не может ни утереть слезы, ни исцелить рану – только кого-то за нее наказать. Не может утешить пострадавших, сделать случившееся с ними «яко небывшее»: только зафиксировать их боль в вечности, заставив обидчика вечно мучиться, а обиженных вечно на это смотреть и перебирать в памяти свои обиды.
Но Бог прощает наши грехи. В том числе и те, которыми мы грешим против других.
Можно сказать, что наши долги перед ближними Господь берет на Себя. И щедро выплачивает их, утешая таким утешением, радуя такой радостью, которая изглаживает любую обиду и изгоняет любую боль.
«Блаженны плачущие, ибо они утешатся», – говорит Иисус в Евангелии. Ни одна наша слеза не будет Им забыта, каждую Он осушит непредставимым для нас утешением и радостью. «Мне отмщение, и Я воздам», – говорит Господь; однако воздать можно не только наказанием преступнику, но и благом обиженному. И тот, кто отдаст в Его руки свое желание мести, получит от Него намного лучшее.
Господь может хотеть спасения и злодею, и его жертве. И в состоянии простить раскаявшегося злодея, не обделив жертву. Бог утешает жертву радостью, столь превосходящей ее муки, что и на своего мучителя она начинает смотреть с состраданием, а не с гневом и жаждой мести. Таково Его утешение. Такова Его любовь.
Покаявшийся злодей и его жертва в раю смогут быть вместе и радоваться Богу и друг другу.
Мысль и надежда, что Бог не просто встанет под твои знамена, но возненавидит твоего врага, расчеловечит, отречется от него и начнет с ненавистью его преследовать, – страшная мысль. И не только потому, что перечеркивает заповедь Христову о любви к врагу.
Она ставит под удар абсолютно всех. Если сегодня Бог разлюбил и отрекся от твоего врага ради тебя, значит, завтра точно так же тебя разлюбит и отречется от тебя ради другого. Или… может быть, уже отрекся?
«Нет праведника ни одного, все согрешили и лишены славы Божией». Не найти на свете человека, который прожил жизнь, не сотворив никакого зла. И если зло, причиненное другим, отлучает нас от любви Божьей – мы все ее лишены.
Это выбрасывает в ледяное безвоздушное пространство, отнимает всякую опору и упование.
Боже, люби моих врагов, даже если у меня нет сил любить их! Боже, не выпусти никого из Своей руки: упадет один – следом посыплются все. Да не будет любовь Твоя побеждена нашей ненавистью, да не встанет Твой гнев на службу нашим желаниям!
Однажды меня спросили, можно ли ненавидеть «дьявола во плоти». Видимо, подразумевалось, что уж тут-то можно себя не сдерживать.
Нет. Не надо.
Даже самого врага рода человеческого мы не призваны ненавидеть в обычном смысле этого слова: желать зла, проклинать, хотеть его страданий и мучений, вкладывая сердце и душу в это желание мук, проклятия и зла.
Лучше вложиться сердцем и душой во что-то иное. Ненависть – анестетик для страха и боли, но ее последствия для души губительны.
Не стоит упиваться чужими страданиями или их предвкушением: это неизбежно разрушает тебя самого. От этого должен бы беречь собственный инстинкт самосохранения, но именно здесь он раз за разом дает сбой.
Да и слишком легко обмануться, вообразив себе сатанинские рога под человечьей шкурой. Слишком просто и приятно разрешить себе ненавидеть врага, объявив его «самим дьяволом».
Но ненависть к другому человеку – грех, даже когда ее оправдывают его якобы «сатанинской сущностью». А мысленно приравнивать человека к бесу – еще и хула на образ Божий.
Можно ненавидеть грехи. Поступки. Решения. Дела. Но ненавидеть другого человека нам Господь не заповедал – никого, никогда, какую бы фамилию и форму он ни носил. Заповедь о врагах все мы знаем: она звучит однозначно, и в ней нет оговорок.
Да, «отлепить» человека от его злых дел бывает чудовищно сложно. И я прекрасно отдаю себе отчет, что в наше время призывать не ненавидеть – все равно, что призывать людей под ливнем не мокнуть. Это не зависит от уговоров и благих пожеланий. Гораздо важнее, есть ли у тебя зонт, под которым можно спрятаться от ледяного дождя, вопреки твоей воле пробирающего до костей. Есть ли где укрыться.
Если нет – никуда ты от этой ненависти не денешься. Не стоит судить тех, кто промок, нельзя ручаться, что сам не промокнешь.
Еще одна расхожая фраза: «Христос всегда с избиваемыми и никогда с теми, кто избивает».
Понятно, что имел в виду автор: Христа в самом деле невозможно себе представить гонителем или насильником. Но меня слегка «царапает» формулировка.
Совершенная правда, что Христос не поддерживает злые дела и не одобряет их. Тщетны все попытки насильников «ради благих целей» привлечь Его на свою сторону или поставить к себе на службу. Но правы ли мы, когда стараемся «отнять» Его у грешников?
Христос – со всеми. Чем грешнее, чем ужаснее кажется нам человек, тем больше он нуждается во Христе. Даже если сам этого пока не понимает.
Церкви заповедано молиться за гонителей. Укрывать и защищать тех, кого бьют, – и молиться за тех, кто бьет.
Разумеется, Христос с теми, кого избивают: Он всегда с теми, кому плохо и больно, Он, пострадавший до смерти, разделяет любое страдание, поэтому в любом страдании мы можем увидеть Его Самого. (Впрочем, идей и убеждений избиваемых Христос может и не разделять: Ему важны не идеи, а люди.)
Но Христос и с теми, кто избивает, – ибо Он молился Отцу о тех, кто избивал Его Самого, просил простить их и помиловать, Собой заслонял их от праведного Божественного гнева.
Безусловно, Христос никогда не возглавит и не благословит неправедных гонителей, не освятит руку тех, кто бьет неповинного. Благословения на грех от Него не дождешься. Он не участвует в делах тьмы. И те, кто творит такие дела, черпают свое «вдохновение» в чем угодно, но не в Спасителе.
Но не бросает Он ни тех, ни других. Одни могут найти в Нем утешение, другие – раскаяние и прощение. Самих себя без греха могут найти, ибо для каждого из нас Он оставляет такую возможность.
Господь не оставляет даже во грехе. Никого. Никогда.
В этом наша единственная надежда.
Не осуждать легче, если при взгляде на каждого человека представлять себе Христа, защитным жестом протянувшего руку над его головой: «Он Мой». Осуждая того, за кого Спаситель пролил кровь, мы осуждаем и Его Самого: мол, зря Ты это сделал, он недостоин Твоей защиты, подвинься, сами решим, что с ним делать!
Но Христос никого не выдает на человеческий суд. Собой заслоняет от обвинителей.
И легче не страдать от чужого осуждения, когда знаешь, что и над твоей головой протянута эта всесильная рука Защитника. И ты – Его, и тебя Он не выдаст.
Бог любит нас – и тех, кто причиняет нам зло. Но еще Он любит нас – и тех, кому причиняем зло мы.