Приятно было снова оказаться в Лондоне, дома. Первым делом я на всех окнах раздвинул жалюзи и впустил в дом солнечный свет. Мне с трудом привыкалось к тому, что каждый раз я возвращаюсь в темную и тихую квартиру. Кажется, еще недавно ее наполняли голоса детей, их няни и моей жены Фионы.

На ленч я приготовил себе чаю и открыл банку сардин, содержимое которой разложил на два черствых хлебца из муки грубого помола. Комната, которую я выбрал себе под кабинет, находилась под самой крышей, и потому здесь было сейчас жарко и душно. Я открыл окно, и в комнату ворвались звуки Лондона. Доносились голоса детей, играющих на улице, записанный на пленку перезвон карийона, которым оповещал о себе продавец мороженого. Набрав телефон службы, я сообщил, что дома. По голосу дежурного чувствовалось, что он устал и мается от скуки, но я не дал вовлечь себя в разговор о погоде в Мексике.

Во время еды я разобрал скопившуюся почту. За исключением счетов за газ, электричество и вино, она состояла из пестрых рекламных проспектов. На них метрдотели с вожделением взирали на кредитные карточки, знаменитые повара предлагали библиотеку книг по своему искусству, за подписку на журнал обещали кошелек из чистой свиной кожи, мне предлагалась возможность послушать бетховенские симфонии, как никогда раньше.

На письменном столе у меня лежала стопка бумаги для записей, и миссис Диас — португалка, которая убирала дом, — нацарапала на верхнем листке имена тех, кто звонил мне во время ее ежедневных визитов. Не без труда разобравшись в ее каракулях, я не обнаружил в списке ни одного человека, которому мне хотелось бы позвонить, кроме матери. Я позвонил ей, и мы немного поболтали. Поговорил я и с детьми. Они вроде бы разговаривали с удовольствием, но я слышал, как няня то и дело понукала их.

— Тебе понравилось в Мексике? — спросила Салли.

— Там было очень жарко, — ответил я.

— Бабуля сказала, что когда ты вернешься, то свозишь нас на море.

— Вам так хочется на море?

— Мы так давно там не были, папочка.

— Хорошо, съездим на море.

— А когда?

— Как только выберу время.

— Билли говорит, что ты так уже говорил.

— Простите меня, я нехороший отец.

— А когда мы домой вернемся?

— Очень скоро.

Лишь после душа я обнаружил прислоненный к настольным часам конверт кремового цвета. Миссис Диас, очевидно, подумала, что на часы я смотрю в первую очередь. В конверте лежала записка:

«Позвони мне домой или на работу, как только приедешь. Есть о чем поговорить.

Дэвид».

Видно, что конверт доставили с курьером. На нем стоял яркий красный штемпель «Срочно», текст был написан от руки на плотной бумаге из одного комплекта с конвертом. Я сразу узнал, кому принадлежит этот почтовый набор, мне не требовалось читать адрес и смотреть на красиво изображенный на конверте дом. Меня не особенно радовала мысль о предстоящем разговоре с тестем, мистером Дэвидом Тимоти Кимбер-Хатчинсоном, филантропом, философом, богачом, членом Королевского общества художеств, но я не мог изобрести приличного предлога отказаться от встречи, так что я тут же позвонил ему и сообщил, что немедленно еду к нему.

Дом стоял на склоне поросшего деревьями холма недалеко от места, где построенная римлянами дорога, составлявшая здесь Стэйн-стрит, проходила над районом Даунз. Этот большой особняк был построен во времена Якова I, но на протяжении веков его так перестроили, что он мало чем напоминал строение шестнадцатого века[30]. Основной упор хозяин сделал на создание современных удобств. Крыша здесь никогда не протекала, водопровод, отопление и освещение работали исправно, и в целом уровень комфорта здесь был такого уровня, какой редко встретишь в загородных домах Англии.

Иногда я спрашивал себя, сколько же это денег должно было проходить через его руки, чтобы он имел возможность содержать такой домище со всеми удобствами для прислуги, автономно обеспечиваемым флигелем для гостей и теплыми конюшнями для собственных лошадей. Свой видавший виды «форд» я поставил между серебряным «роллсом» Кимбер-Хатчинсона и «ягуаром» его жены. Кимбер-Хатчинсоны не станут покупать иностранный автомобиль. Причем для них это не было просто вопросом патриотизма. Старик мне объяснил как-то, что это очень озадачило бы его клиентов. Бедняге приходилось носить обувь, сделанную на заказ — «из-за ужасных ног», — и костюмы Сэвил Роу, поскольку ему сильно не повезло с фигурой и он не мог носить готовых костюмов. Дешевые вина сильно вредили его желудку, поэтому он пил дорогие, а поскольку обычные места в самолетах были тесными и неудобными для него, то ему всегда приходилось летать первым классом. Бедный Дэвид, он всегда завидовал людям вроде меня, так он говорил мне.

Дэвид (ему хотелось, чтобы я называл его именно так, потому что «тесть» звучало бы необычно, «отец» — очень неточно, «мистер Кимбер-Хатчинсон» — слишком громоздко, а «Кимбер» он оставил для ближайших друзей) ждал меня в мастерской — бывшем амбаре, на переделку которого ушли громадные деньги. С северной стороны мастерской было прорублено большущее окно, а рядом стоял мольберт. На нем мой тесть писал свои акварели, и они по хорошей цене и довольно быстро расходились среди руководителей компаний, с которыми он занимался бизнесом. Освещенный дневным светом, там стоял ростр, который, как я слышал, попал сюда из парижского ателье Мейола — скульптора, что всю жизнь изображал обнаженную женскую натуру. Как-то я поинтересовался, для чего ему эта вещь, но получил самый расплывчатый ответ.

— Проходи, садись, старина Бернард. — Когда я пришел, он работал, но не у мольберта, а сидя за маленьким столиком. На коленях у него лежала рисовальная доска, и карандашом он выводил контуры пейзажа с лошадьми. На столе лежало с полдюжины увеличенных фотографий того же пейзажа, фото лошадей и лист кальки. — Ты раскрыл мой маленький секрет, — сказал он, не отрываясь от наброска. — Я всегда начинаю с фотографий. Бессмысленно отказываться от подручных средств, которые могут тебе помочь. Микеланджело тоже воспользовался бы фотоаппаратом, расписывая своды Сикстинской капеллы, если бы у него была такая возможность.

Похоже, Дэвид Кимбер-Хатчинсон не собирался распространяться и дальше о несбывшихся чаяниях Микеланджело по совершенствованию техники письма, поэтому я пробурчал что-то в ответ и сел в ожидании того, когда он закончит выводить лошадь. Хотя он и добросовестно перерисовывал лошадь с фотографии, она получалась у него деревянной. Он и сам видел это, потому что пытался перерисовывать детали лошади, изменять положение ног, но успеха это не приносило.

На нем была, как у настоящего художника, синяя блуза, одетая поверх желтого кашемирового свитера, и жокейские бриджи. Лицо его горело. Я подумал, что он только что совершил верховую прогулку в Даунз. Он скорее всего нарочно подстроил так, чтобы я застал его за перерисовыванием фотографий, потому что считал, что его изобретательность произведет на меня большее впечатление, чем просто талант. Люди не питают такого уважения к таланту, как к пронырливости.

Наконец он оставил попытку оживить лошадь и положил карандаш на стол.

— Вот не умею рисовать лошадей, — пожаловался он. — Такая несправедливость! Ни один художник так не любит лошадей, как я, и не знает их. Но я даже с фотографии не могу как следует срисовать их. Несправедливость какая-то.

Раньше я что-то не слыхал, чтобы он останавливался на вопросах равенства или справедливости. Обычно он считал высшей справедливостью механизм рыночных отношений и даже выживание сильнейших.

— Может, это потому, что вы срисовываете с фотографий, — предположил я. — Возможно, вам надо попробовать срисовывать с картин.

Он взглянул на меня и стал думать, обидеться или нет, но мое лицо ничего не выражало, и мой тесть сказал:

— Можно попробовать. Взять Стаббза или еще кого. Попробовать понять секреты мастерства. Да-а. Все это хитрости. Один член Королевской академии художеств мне как-то поведал, что художник должен обладать набором профессиональных хитростей. Это все равно что играть на бирже.

— Вот там действительно трюкачи, я так не смог бы, — признался я.

— Довольно-таки несложно, Бернард. Довольно легко.

Он снял синюю блузу и улыбнулся. Ему всегда нравилось слышать, когда другие признаются, что не смогли бы добиться того, чего добивается он. Особенно ему это нравилось, если речь заходила о лошадях. Каждое утро он вставал и ухаживал за лошадьми. Ради того чтобы взглянуть на своих любимцев, он проделывал утомительные поездки в свой лондонский офис. Тесть не однажды говорил мне, что любит лошадей больше, чем людей. «Они никогда не врут, лошади. Никогда не стараются надуть тебя», — говаривал он.

Дэвид спросил меня, не отрывая глаз от рисовальной доски:

— А ты все на этом старом «форде» ездишь? Ты же как будто собирался купить «вольво»?

— Я отменил заказ. К чему мне теперь большая машина? — ответил я.

— Конечно, большая машина требует больших денег. Больше, чем ты можешь себе позволить, — сказал Дэвид с обычной своей прямотой. — Посмотрел бы ты на счета, которые приходят за этот «ролле». В прошлом месяце пришлось поменять огнетушитель — так он обошелся мне в семьдесят восемь фунтов.

— Его отсутствие может обойтись дороже, — заметил я.

— Выпей чего-нибудь, Бернард. Дорога из Лондона ужасно утомительна. Ты как ехал — через Кингстон? В выходные дни там битком машин. Южную часть называют «милей смерти». Я как-то видел там сразу дюжину разбитых машин на прямом отрезке дороги. Когда у Робингудских ворот зажигается зеленый — все срываются с места и несутся как сумасшедшие.

— Сейчас я ехал ничего, нормально.

Тесть подошел к старому шкафу, в котором стояли банки с кистями, тюбики с масляными красками, бутылки со скипидаром и льняным маслом — для тех случаев, когда он брался за масло. Открыв одну из дверц, он достал бутылку и стакан.

— Я помню, ты любишь виски с содой. Много соды и много виски. — Он засмеялся и налил мне хорошую порцию виски. — «Тичерс» пойдет? — И, не дожидаясь ответа, передал мне стакан. — Льда здесь нет.

— Спасибо.

Стакан был из дешевых, не то что он выставлял на обеденный стол. Тот Дэвид, который писал в этой мастерской, был совсем другим Дэвидом — художником, обычным человеком с земными радостями и простыми вкусами.

— Да, — задумчиво произнес он, — большой автомобиль тебе сейчас ни к чему, когда ты один. И большой дом тебе в тягость тоже. Я вот тут набросал кое-какие цифры, хочу показать тебе.

— Да-а? — удивился я.

Он достал из стола лист бумаги, уселся на софу и стал рассматривать этот лист, словно впервые увидел его.

— Дом ты купил четыре года назад. Сейчас недвижимость трудно реализовать, хуже, чем тогда. Я тебя предупреждал тогда, я помню. При нынешнем положении дел на рынке тебе свои деньги вернуть бы. — Он взглянул на меня.

— Действительно, — поддержал я разговор.

— Если еще принять во внимание инфляцию и упущенную прибыль с капитала — ты распорядился деньгами не лучшим образом. Но ничего уж не поделаешь, к сожалению. Сейчас твоя задача — продать дом с минимальными издержками. Первым делом тебе нужно, Бернард, с утра позвонить агенту, чтобы выставить дом на продажу. Себе найди небольшую квартирку — спальня, гостиная да кухня, больше тебе и не надо. Еще вопрос, нужна ли тебе кухня. — Он сделал паузу, но я ничего не сказал, и тогда он продолжил: — Я тут нацарапал пару телефонов агентов по продаже домов, у меня с ними дела. Не вздумай обращаться к первому попавшемуся. В этом бизнесе столько евреев. — Тут он улыбнулся. — Впрочем, я забыл, ты ведь любишь евреев, да?

— Не больше, чем шотландцев или саударавийцев. Но я знаю одно: что сделают с евреями на этой неделе, со мной, очень может быть, сделают неделей позже. Во всяком случае, за дом я еще подержусь. По крайней мере пока.

— Но это же глупо, Бернард. В перспективе у тебя только твое жалованье. Ты не получишь денег, положенных на Фиону и на детей, нет у тебя и зарплаты Фионы.

— Эти деньги предназначены только для Фионы и только для детей, — нарочито подчеркнуто произнес я.

— Конечно-конечно, — согласился Дэвид. — Но факт остается фактом: в твоем хозяйстве стало куда меньше денег, и тебе будет нелегко содержать этот симпатичный домик в Уэст-Энде.

— Если я перееду в такую квартирку, то где же будут жить дети?

— К этому я и иду, Бернард. Дети — я думаю, ты со мной безоговорочно согласишься — это самое важное во всей этой трагической истории.

— Да, — подтвердил я.

Дэвид взглянул мне в глаза.

— Пожалуй, я и себе налью, — решил он и, встав с софы, подошел к шкафу и налил себе джина с тоником — с большим количеством тоника. — Дай заодно и за тобой поухаживаю. — Он взял у меня стакан и налил еще виски. Выпив джина, он принялся за дело с другого конца. — Я социалист, Бернард, ты знаешь, я никогда не делал из этого секрета. Мой отец вкалывал всю свою жизнь и умер у станка, на рабочем месте. Это такая вещь, о которой я никогда не забываю.

Я кивнул. Он мне уже говорил все это. Но я знал также, что станок для отца Дэвида был тем же самым, что и мольберт для самого Дэвида. Его отцу принадлежала половина фабрики, на которой работало пятьсот человек.

— Но я никогда не имел дела с коммунистами, Бернард. И когда я услышал, что Фиона все эти годы работала на русских, я сказал жене, что она нам больше не дочь. Так и сказал. Сказал, что она нам не дочь, и продолжаю говорить это. На следующее же утро я послал за своим адвокатом и оформил отказ от дочери. Об этом я написал ей. Полагаю, что адвокаты, которые ведают ее средствами, располагают каким-нибудь ее адресом…

При этих словах он поднял на меня глаза.

— Я лично не знаю, — ответил я на его вопросительный взгляд. — У меня с ними не было контактов. Могу сказать, что наша служба связывалась с ними, но я никакого адреса не знаю.

— Не знаю, дойдет до нее когда-нибудь мое письмо или нет. — Он подошел близко ко мне и добавил упавшим и хриплым от волнения голосом: — Мне лично, Бернард, все равно. После всего этого она мне не дочь.

— Мне кажется, вы хотели что-то сказать насчет детей, — подсказал я ему.

— Да, действительно. Фиона ушла навсегда, Бернард. Она никогда не вернется. Если ты держишься за дом в надежде, что она вернется, то выброси это из головы.

— Если она вернется, то ей придется отбыть большой срок в тюрьме, — напомнил я ему.

— Да, я думал об этом, — отозвался Дэвид. — Проклятье, это было бы верхом позора. Ее мать этого не выдержит, она умрет от стыда, Бернард. Слава Богу, эта история миновала газеты. Но после этих событий я перестал посещать свои клубы: а вдруг я встречусь там с человеком, которому все известно. Мои связи в обществе вынужденно сузились, мне их очень не хватает. С тех самых пор я не сыграл ни партии в гольф.

— Нельзя сказать, что и у меня после этого жизнь стала легче, — вставил я.

— На службе? Полагаю, они считают, что ты должен был разобраться в ней гораздо раньше, да?

— Да, именно так.

— Но ведь это твоя работа, ведь это ты разоблачил ее, разве не так?

Я не ответил.

— Бернард, ты не думай, я ничего против тебя за это не имею. Кто-нибудь все равно сделал бы это. Ты просто исполнил свой долг. — Он выпил немного джина и с трудом, даже мужественно, улыбнулся. Полагаю, он представлялся сейчас сам себе великодушным. — Но теперь нам приходится разбираться с тем, что она оставила после себя. Мы с женой не раз и подолгу обсуждали создавшуюся обстановку. — Он улыбнулся мне той улыбкой, какой хотят показать, как нелегко разговаривать с женщинами. — Мы хотели бы, чтобы дети жили с нами. Няня тоже жила бы у нас, так что известная преемственность сохранится. Я говорил со своим приятелем насчет школы. Билли ведь все равно в этом году переходить в другую школу…

— Дети останутся со мной, — заявил я.

— Я понимаю, Бернард, твои чувства, — продолжал он. — Но на практике это невозможно. Ты не сможешь успевать с выплатой вкладов по закладной, не успеешь за ростом процентов. Ну и чем ты будешь платить няне? А с другой стороны, как ты обойдешься без нее?

— В настоящее время дети у моей матери.

— Я знаю. Но она стара справляться с ними. И дом у нее очень маленький. И садик маленький.

— Вот не знал, что вы были там, — удивился я.

— Когда я услышал, что ты уехал в Мексику, я счел своим долгом навестить детей и убедиться, что у них все хорошо. Я привез им игрушек и дал твоей матери кое-какие деньги — на одежду им и прочее.

— Вот этого не надо было делать.

— Но это же мои внучата, — возразил Дэвид. — У деда с бабкой тоже есть права, знаешь ли.

Говорил он мягко, ему вовсе не хотелось ругаться со мной, он хотел спокойно добиться права попечительства над детьми.

— Дети будут жить со мной, — отрезал я.

— А представь себе, что Фиона пришлет сюда нескольких русских и они похитят детей.

— Сейчас их охраняют с оружием в руках двадцать четыре часа в сутки.

— И сколько это будет продолжаться? Не будут же их охранять вечно, правильно?

В этом он был прав. Охрану выставили только потому, что я уехал в Мексику. Как только я выйду на работу, начальство решит прекратить это дорогое удовольствие.

— Видно будет, — уклонился я от ответа.

— Мне не хотелось бы, чтобы на это дело проматывались деньги, положенные на детей. Мой адвокат опекает и интересы твоих детей, ты, возможно, упустил это из виду. Будь спокоен, я не допущу, чтобы эти деньги шли на оплату охранников или даже на зарплату няне. Это было бы несправедливо по отношению к детям, особенно если принять во внимание, что у нас есть возможность предоставить им более приличные условия жизни. Они могли бы жить за городом, среди лошадей и домашних животных, и при этом все их деньги остались бы при них.

Я не ответил. В каком-то роде он был прав. Жить в сельской местности — это куда лучше тех условий, которые могу предоставить им я. Но плохо то, что дети росли бы рядом с таким человеком, как Дэвид Кимбер-Хатчинсон, не сумевшим как следует воспитать свою дочь.

— Подумай об этом, — посоветовал он. — Не торопись говорить «нет». Мне не хотелось бы бороться за права попечительства над детьми в суде. Я и так плачу этим адвокатам большие деньги.

— Вы зря потратите деньги, — попытался я убедить его. — В таких обстоятельствах суд всегда будет на моей стороне.

— Зря ты так уверен, — возразил он. — За последние годы многое изменилось. Я советовался, и мне сказали, что у меня хорошие шансы на попечительство. Неприятность состоит в том — и тут я буду совершенно откровенен с тобой, — что мне не хочется платить большие деньги юристам за то, чтобы люди узнали, какой у меня плохой зять.

— Ну так и оставьте нас в покое, — спокойным тоном посоветовал я.

Опасения насчет подобного развития событий появились у меня в тот же момент, когда я увидел прислоненный к часам конверт.

— Только я не буду единственной проигравшей стороной, — уже с ехидством произнес он. — Подумай, как отнесутся в твоем департаменте к тому, что твое имя и имя моей дочери будут трепать по судам. На сей раз им не удастся помешать появлению этого дела в газетах, как это было после бегства Фионы.

Безусловно, он был прав. Его юридические советники не зря получали от него деньги. Мое ведомство постарается любыми путями помешать появлению дела в суде. Я не получу от них ни малейшей поддержки, если буду хвататься за своих детей. Напротив, они будут давить на меня, чтобы я согласился принять столь трогательную заботу моего тестя.

За окном лучи вечернего солнца золотили листву деревьев. Мне был виден выгон, где так любили проводить свои игры Билли и Салли. Нет, деньги — это не все, но таким людям, как он, действительно казалось, что они могут купить все.

— Я лучше пойду, — сказал я ему. — Я почти не спал в самолете, а завтра с утра меня на рабочем месте будет ждать масса дел.

Он положил мне руку на плечо.

— Подумай как следует, Бернард. У тебя есть пара недель. Посмотри кое-какие новые законы, посчитай с карандашом в руке. Посчитай, сколько у тебя чистых денег за год и сравни это со своими расходами за прошлый год. Даже если ты урежешь свои расходы, все равно тебе не хватит денег. Посчитай, подумай — и ты поймешь, что в моих словах есть смысл.

— Подумаю, — пообещал я, хотя про себя уже все решил — правда, по тону, которым я произнес это слово, такого вывода он сделать не мог бы.

— Ты в любое время сможешь приезжать сюда и видеть их, Бернард. Впрочем, этого я мог бы и не говорить.

— Я сказал, что подумаю.

— А о «порше» Фионы не заявляй как об украденной. Я послал за машиной своего шофера. На следующей неделе в «Санди тайме» появится объявление о ее продаже. От нее лучше избавиться. С ней у тебя связано слишком много неприятных воспоминаний, чтобы пользоваться ею, я полагаю.

— Спасибо, Дэвид. Ты все продумал.

— Стараюсь, — ответил он.