Наступил полдень. Мы прождали уже три часа, а наш самолет все не прилетал. Другие рейсы тоже откладывались. Согласно официальным разъяснениям — из-за ураганов. Аэропорт Мехико был битком набит людьми. Здесь женщины-индианки сидели в обнимку со своими мешками, рок-музыканты в раззолоченных костюмах не спускали глаз со своих усилителей. Все как-то приспособились к бесконечному откладыванию рейсов: матери кормили грудью младенцев, ребятишки носились по залу на роликовых коньках, продавец ковров, согнувшийся под тяжестью ноши, нет-нет да сбывал штуку-другую своего товара пленникам аэропорта, с решительным видом передвигались по залу гиды, зевали члены экипажей, храпели туристы, истершие ноги от беготни по городу, молились и перебирали четки монахини, высокий негр, держа в руке «сони-уокман», покачивался в такт музыке, шведские школьники проигрывали в игровых автоматах оставшиеся песо.

Дики Крайер набрал багажа сверх допустимой нормы, да еще при нем было несколько упаковок дешевых декоративных оловянных масок, которые он непременно хотел взять в салон самолета. Со своего места я хорошо видел, что Дики сосредоточил все свое очарование на девушке за регистрационным столом. Нормальных мест в зале не было, и я устроился на одном из чемоданов Дики. Тот вовсю жестикулировал, доказывая что-то девушке, и время от времени проводил пятерней по своим курчавым волосам. Он всегда так делал, когда испытывал смущение. Наблюдая за Дики, я вел беседу с Вернером.

— Не доверяй ему, — сказал Вернер.

— Кому, Дики? Будь спокоен, не буду.

— Ты знаешь, кого я имею в виду, — продолжал Вернер. — Не верь Штиннесу.

Вернер сидел на другом чемодане из богатого багажа Дики. На нем была сейчас guyavera, традиционная мексиканская рубашка со множеством складок и пуговиц, полотняные брюки и дорогие на вид ботинки из хорошей кожи с дырочками для прохлады. Хоть Вернер и жаловался на жару и влажность в Мексике, здешний климат, похоже, подходил ему. Если судить по его внешности, к нему легко приставал загар и под мексиканским солнцем он чувствовал себя комфортнее, чем, насколько я помню, под европейским.

— А что тут можно потерять? — сказал я в ответ.

— Кто — потерять? Ты имеешь в виду Лондон? Или себя?

— Я делаю только то, чего хочет от меня Лондон, Вернер… «Их дело — не судить, их дело — не рядить, а голову сложить». Ты же знаешь, какой работы ждет от нас Лондон.

— Да, — ответил Вернер, с которым я уже не первый раз говорил на эту тему, — голову сложить всегда легче, чем судить и рядить.

— У меня нет ни веры, ни недоверия к нему, — сказал я, отвечая на предупреждение Вернера. — Наплевать мне на него. Я не завидую, что у него будет возможность выжать себе из нашей конторы жалованье, которого не получает ни один из наших сотрудников. Он будет получать даже больше денег, чем жена и дети любого из наших погибших или пострадавших при исполнении. Но вопросами на этот счет я задаюсь, Вернер. Ну почему так, черт возьми?

— Такая игра, — ответил Вернер. Оба мы сидели прислонясь спиной к стене и держа в руках пластиковые стаканчики с жидким и чуть теплым кофе. — Тут дело не в добродетели и зле, заслугах и воздаянии… Это игра. Сам знаешь, Берни.

— И что — Штиннес умеет играть в эту игру лучше нас?

— Эта игра не требует умения, — ответил Вернер, — она основана на везении.

— И даже когда жульничаешь, никакой огонек или надпись не загорается, да?

— Штиннес не жульничает. Он просто подвернулся. Он ведь не предлагал себя Лондону.

— Что ты о нем думаешь, Вернер?

— Это карьерный[23] офицер КГБ. Мы с тобой миллион таких перевидали. Для меня в нем нет ничего загадочного, Берни. А учитывая, что ты не доверяешь ему, для тебя он тоже не загадка.

— Он мало о чем спрашивал, — поделился я с Вернером своими наблюдениями. — Ведь Штиннес не задал мне ни одного мало-мальски важного вопроса. У меня на его месте нашелся бы не один вопрос.

— Штиннес — робот, — высказал свое мнение Вернер. — Ты что, ожидал, что он затеет с тобой политическую дискуссию? Думал, что начнет спорить о «третьем мире», брошенном Западом на произвол судьбы?

— Вообще-то я ждал спора, — признался я.

— Да, для такой дискуссии лучше Мексики места не найти, — ударился в размышления Вернер. — Если и была страна, балансировавшая на грани революции, то это Мексика. Оглядись вокруг: две трети населения Мексики — около пятидесяти миллионов человек — существуют под страхом голодной смерти. Ты видел campesinos[24], которые пытаются что-то вырастить на вулканическом пепле и камнях и привозят на рынок полдюжины луковиц или такое же мизерное количество чего-то другого, и без слез на это смотреть невозможно. Ты видел, в каких трущобах здесь живут, такого нигде в мире не увидишь. Четверо из десяти мексиканцев совсем не видят молока, двое из десяти никогда не едят мяса, яиц или хлеба. А мексиканское правительство выделяет деньги на закупки кока-колы. Официальное объяснение этому — кока-кола, мол, питательна. — Вернер сделал глоток невкусного кофе. — Теперь, когда МВФ[25] заставил Мексику девальвировать песо, крупные американские компании — типа «Ксерокса» или «Шератона» — получают возможность строить здесь за бесценок фабрики и отели, а потом грести с клиентуры твердую валюту. Инфляция растет, безработица становится все выше, налоги растут, цены растут, а зарплата снижается. Как бы ты жил, будь ты мексиканцем?

Вернер выступил передо мной с целой речью.

— Это Штиннес так говорил? — спросил я.

— Ты что, не слышал, что я тебе сказал? Штиннес — карьерный офицер КГБ. Плевать ему на мексиканцев и их проблемы, если это никак не связано с его личными перспективами. Однажды вечером в клубе я попытался заговорить с ним на эти темы. Штиннес ничего не знает о Мексике. Он даже не ходит на регулярные информации, которые все восточноевропейские дипломатические представительства устраивают для своих сотрудников.

— Почему? — спросил я.

— Почему? — с раздражением повторил мой вопрос Вернер, думая, что мне хочется переменить тему. — А я откуда знаю?

— А ты подумай, Вернер. Это прежде всего доказывает, что он приехал сюда в срочном порядке. Зная КГБ, можно сказать, что они хотя бы здесь, в Мехико, устроили бы ему соответствующую политическую подготовку.

Вернер заерзал на чемодане Дики и стал осматриваться, нет ли где места поудобнее, но ничего не нашел. Народу в зале только прибавлялось. Появилась большая группа молодежи с ярко-оранжевыми рюкзаками, надписи на которых свидетельствовали, что это хор из Новой Зеландии. Они расселись вдоль коридора. Чего я боялся, так это что они начнут петь.

— Пожалуй, ты прав, — согласился Вернер.

— Да, я прав, — повторил я его слова. — И я тебе еще кое-что скажу. Полное отсутствие политической подготовки к поездке сюда наводит меня на мысль, что Штиннес приехал сюда не на связь с агентурой в Калифорнии и не смотреть за тем, как Бидерман переправляет деньги Москвы местным организациям.

— Не тяни, говори, — утомленным голосом произнес Вернер.

— Я и сам не нашел ответа, Вернер. Сам не знаю, что Штиннес делает здесь. Даже не знаю, что я сам тут делаю. Опознать Штиннеса могли бы и без меня.

— Лондон послал тебя не для того, чтобы ты опознал Штиннеса, а для того, чтобы Штиннес опознал тебя, — сказал Вернер.

— Не говори анаграммами, будь со мной попроще.

— Какая, по-твоему, первая мысль пришла ему в голову, когда я стал говорить с ним о современных холодильниках, видео и ускорении, которое развивает с места «Порше-924-турбо»?

— О ловушке?

— Да, конечно. Он испугался, что я от КГБ и хочу набрать доказательств, которых хватило бы, чтобы сослать его в штрафной батальон в Сибирь на двадцать лет.

— Хм. Да, но обо мне-то он наверняка знает, что я сотрудник СИС, из Лондона, я же был у него под арестом в Восточном Берлине. Полагаю, что ты прав, Вернер. Думаю, что Брет обо всем этом подумал, — предположил я.

— Брет Ранселер? Да, в Центре это самый большой дока. И в данный момент он вовсю старается доказать, что нужен службе.

— Дики боится, что Брет сядет на Германию, — сообщил я Вернеру.

— Stuhlpolonaise[26], — вставил Вернер.

— Вот именно. Музыкальные стулья. — Употребленное Вернером немецкое слово живо вызвало в воображении чопорные любезности и в медленном променаде движущиеся пары и напомнило мне обстановку в нашем лондонском ведомстве накануне большой перетряски. — И Брет отослал Дики за четыре тысячи миль от единственного стула, а Дики хочет поскорее вернуться, пока музыка не перестала играть и стул не заняли.

— Но он хотел бы вернуться с хорошими результатами, — резонно предположил Вернер.

— Молодец, соображаешь, — восхитился я Вернером. От внимания этого человека мало что ускользнет. — Ну и вот Брет придумал головоломку, которая поставила в тупик даже Дики. Если Дики убьет тут уйму времени и заполучит все-таки Штиннеса, Брет первым поздравит его и пошлет куда-нибудь с новым заданием. Но если Дики приедет с пустыми руками, то найдется кому сказать, что Дики не годится для этой работы.

— Но и ты тоже возвращаешься, — заметил мне Вернер.

Он окинул взглядом забитый людьми зал. На взлетной полосе жизнь замерла, обычный пополуденный ливень был в самом разгаре. Не похоже, чтобы кто-то куда-то собирался лететь.

— Я теперь человек простой, листаю дела. А Дики сейчас прилетает в Лондон и садится за отчет, в котором излагает, как он подготовил и успешно подвел операцию со Штиннесом к заключительной стадии, на которой передал Штиннеса мне.

— Скотина твой Дики, — возмутился Вернер.

— Скажи что-нибудь поновей.

— А если со Штиннесом сорвется, то Дики скажет, что это ты испортил все дело.

— Ну, Вернер, ты у меня выбился в отличники. Хватаешь на лету.

— Но я думаю, что шанс заполучить Штиннеса невелик.

— Почему? — спросил я. Я тоже так считал, но мне интересно было послушать, что скажет Вернер.

— Он пока боится. Если бы Штиннес действительно поверил тебе, он не говорил бы, чтобы ты послал в Лондон отрицательный ответ, а попросил бы написать нечто более приятное для тебя.

— Только не говори Дики, что я рассказал тебе насчет засвеченных шифров, — предупредил я. — Дики скажет, что это нарушение конспирации.

— А это и есть нарушение, — сказал Вернер. — Строго говоря, ты не должен был рассказывать мне о таких совершенно секретных вещах, раз это не было напрямую связано с моей работой.

— Господи, Вернер, какое счастье, что ты не заведуешь германскими делами в нашей конторе! Иначе, я думаю, ты в два счета посадил бы меня за решетку за разглашение тайны.

— Может, и посадил бы, — благодушно согласился с моим предположением Вернер, а я схватил его за горло и сделал вид, что душу. Это зрелище заинтересовало одну из монахинь, которая толкнула локтем свою подругу и кивнула в нашу сторону. Я сделал зверское лицо, а Вернер высунул язык и закатил глаза.

Я отпустил Вернера и, дав ему сделать глоток этого противного кофе, сказал:

— Ты говорил, Штиннес знает, что я чист перед своими.

— Это палка о двух концах, — задумчиво произнес Вернер. — Если ты действительно работал на Москву, то с удовольствием дал арестовать себя тогда в Восточном Берлине. С другой стороны, это вариант подхода к Штиннесу.

— Но Штиннес — не такая уж и птица для Москвы, чтобы разыгрывать вокруг него такие оперетты.

— Но Штиннес, пожалуй, думает, что он весьма важная фигура. Таковы люди, правильно? Все мы думаем, что играем важную роль в каком-то деле.

Этот Вернер иногда способен был вывести меня из себя.

— В Голливуде это называют «сдвинутой логикой», Вернер. Когда начинают болезненно ловить блох. От этого никуда не денешься, но это такая глупость.

— Сделай милость, объясни, почему глупость.

Я набрал в грудь воздуха и пустился в объяснения:

— А потому, что если Москва имеет в Лондоне ценного агента, которого так берегут, что Штиннес ничего о нем не знает, то она не стала бы направлять его в Берлин и арестовывать его там только ради того, чтобы убедиться в надежности Штиннеса, а потом, несколько месяцев спустя, подвергать Штиннеса соблазну перехода на Запад. Полагаю… Впрочем, Вернер, ты и сам подумай.

Вернер самоуверенно улыбнулся.

— Ты прав, Берни. Но подозрительность у Штиннеса сохранится, попомни мое слово.

— Безусловно. Но он будет относиться с подозрительностью к Лондону, в частности к тому, как эти жуки из аппарата будут соблюдать свои обещания. А агент ли я КГБ или нет — это для него не вопрос. Такой, как Штиннес, человека КГБ узнает, наверно, с сотни шагов — как мы узнали бы сотрудника СИС.

— Кстати, насчет распознания с сотни шагов. Вон идет Дики, — и Вернер толкнул меня, — а с ним еще кто-то. Это из СИС или нет?

На Дики Крайере были по-прежнему голливудские наряды, на сей раз — полосатые льняные брюки, цветастая спортивная рубашка и кожаные ботинки фирмы «Гуччи». В руке он нес кожаный чемоданчик, который отстоял от сдачи в багаж.

Дики тащил с собой своего друга из посольства. Они вместе учились в «Баллиоле»[27], и их соперничество ни для кого не было тайной. Хотя они были одного возраста, Генри Типтри выглядел моложе Дики. Возможно, из-за маленьких и редких усиков, которые отпускал Типтри, или из-за его тонкой шеи, костистого подбородка и неуклюжей фигуры, облаченной в гонконгский тропический костюм с туго завязанным старомодным галстуком.

Дики рассказывал мне, что его друг Генри стал советником довольно рано, в тридцать восемь лет, а сейчас вовсю старается получить степень чиновника третьего класса. Но на дипломатической службе полно умных советников всех возрастов, и значительную их часть переводят в Институт стратегических исследований или в Оксфорд, где они строчат всякую чушь о советских целях и намерениях в Восточной Европе, в то время как люди вроде нас с Вернером действительно противостоят им.

— Насчет вещей Генри все уладил, — оповестил нас Дики.

— А с моими и улаживать нечего, — сообщил ему я. — Я их сразу сдал, как приехали.

Но Дики словно не слышал моего ответа.

— Они полетят отдельным грузом. Но поскольку у нас билеты в первый класс, то они полетят тем же самолетом.

— А где самолет-то? — поинтересовался я.

Генри взглянул на свои часы и ответил:

— Сказали, что вот-вот прилетит.

— И ты им веришь? — насмешливо спросил Дики. — Да им соврать еще легче, чем дипломатам.

— Ха-ха, — вежливо усмехнулся Генри. — Но на сей раз, я думаю, все правильно. В это время года очень много задержек с рейсами, но в конце концов все улетают. В среднем рейсы откладываются на три часа. Вот поэтому я и решил приехать и проводить вас.

У Генри было очень тренированное произношение, он явно готовил его для работы послом.

— Плюс к тому ты должен быть здесь, потому что сегодня почта, — добавил Дики, и Генри улыбнулся.

— Какая почта? — поначалу не понял Вернер.

— Этим самолетом прилетает курьер с диппочтой, — объяснил я ему.

— И тем не менее мы весьма признательны за твое присутствие здесь, — поблагодарил его Дики. — Я позабочусь о том, чтобы личный секретарь премьер-министра узнал о той помощи, которая нам была здесь оказана.

Оба они посмеялись невинной на первый взгляд шутке Дики, но в ней я явственно услышал обещание помощи при случае. Люди из «Баллиола» всегда так — если верить Дики.

Вернер с интересом рассматривал Генри, пытаясь определить, не сотрудник ли он СИС, работающий «под крышей» посольства. Вполне возможно. Я подмигнул Вернеру. Он широко улыбнулся, поняв, что я имею в виду. Уж такие мы, оксфордов не кончали. Я всегда любил говорить так.

— Дики говорит, что на таких, как вы, держится служба, — обратился ко мне Генри.

— Нелегкое дело — держать на себе службу, — ответил я.

Дики, который ожидал, что я буду скромно отнекиваться, быстро вставил:

— Это Генри дал нам свою машину.

— Спасибо, Генри, — поблагодарил я.

— Не знаю, что это он у вас не заработал — кондиционер, — оправдывался Генри. — Но, я полагаю, ваши там все расходы по «Хертцу» отнесут на ваш счет.

— Но не на счет Дики, — заметил ему я, и Генри снова рассмеялся.

Дики поторопился переменить тему.

— Сейчас в Англии пора клубники и свежей лососины, — мечтательно произнес Дики. — В это время нужно быть в Англии, Генри. А ты сидишь тут в стране такое и жареных бобов.

— Не будь садистом, Дики, — сказал сотрудник посольства. — Надеюсь, что меня скоро переведут отсюда. Но до Рождества или Нового года просижу. А на отпуск шансов никаких.

— Зря ты сюда поехал, — сказал ему Дики.

— Жаловаться не на что. Я неплохо провел шесть месяцев, изучая местный испанский, потом, я то и дело бываю в Лос-Анджелесе… Ну и странный народ эти мексиканцы, скажу я тебе. А заводятся — буквально с полоборота.

— Ну, ничего. В конце концов, не навечно же ты здесь… У тебя сейчас четвертый класс, ты наверняка, закончив карьеру, получишь «сэра», — с завистью произнес Дики.

Предметом особого сожаления Дики был тот факт, что соотносимый по должности сотрудник СИС не мог рассчитывать по окончании карьеры на равные или даже меньшие почести и звания. Все зависело от того, где человек заканчивал свою служебную карьеру.

— Если, конечно, не оболью вином супругу здешнего президента, не затею войну и так далее, — сказал Генри и рассмеялся.

Я тихо спросил Дики, говорил ли он в посольстве о перехвате их шифросвязи.

— Ой, Господи, — спохватился Дики. — Берни сейчас напомнил мне кое-что сугубо конфиденциальное. Это очень важно для вашего резидента.

Генри поднял брови, услышав, что есть нечто важное для высшего офицера СИС в посольстве.

— Генри, старина, это неофициально. У нас есть основания полагать, что русские нашли ключик к кое-каким вашим машинкам и вовсю слушают вашу музыку.

— Я понял, — произнес Генри.

— Полагаю, что ему надо немедленно сообщить об этом послу, но при этом сказать, что с нашей стороны это пока только подозрения.

— Я не часто говорю с боссом, Дики. Он при каждом удобном случае норовит свалить в Акапулько. — Он подошел к окну. — Сейчас прилетает. И сразу обратно. Так что оформляй багаж.

— Это может быть и ложная информация, — продолжал Дики. — Но через пару недель мы, надеюсь, сумеем подтвердить или опровергнуть ее. Если тут что-то есть, то ты услышишь об этом по обычным каналам.

— Да, ваши ребята действительно видят жизнь, — сказал Генри. — Дики, а вы действительно откалываете номера типа Джеймса Бонда? Действительно скрещиваете мечи с этими «русские»?

— Об этот лучше не говорить, — парировал Дики вопросы Генри. — Давай лучше позовем вон тех ребятишек из аэродромной команды, пусть-ка отволокут вещи на регистрацию.

— А на чем мы будем тогда сидеть? — спросил всегда практичный Вернер.

Этот вопрос Дики проигнорировал и щелкнул пальцами проходящему мимо носильщику. Тот среагировал немедленно и с готовностью. Он легким прикосновением согнал Вернера с чемодана и взвалил на себя все вещи Дики.

Дики погладил рукой некоторые упаковки и чемоданы, словно ему было больно расставаться с ними, и произнес:

— Здесь очень хрупкие вещи — muy fragil. Comprende usted?[28]

— Конечно, — ответил носильщик. — Никаких проблем, друг.

— Значит, эти собаки русские читают нашу радиосвязь? — задумчиво произнес Генри. — Да, это объясняет многие вещи.

— Например? — заинтересовался Дики, не отрывая глаз от своего багажа, который носильщик ставил на тележку.

— Так, мелочи, — неуверенно проговорил Генри. — Но я хотел бы сказать, что ваша информация не ложная.

— Очко в пользу мистера Штиннеса, — тоном теннисного судьи-информатора тихо объявил Вернер.

На экране телемонитора вспыхнул номер выхода на наш рейс. Мы торопливо попрощались с Генри и Вернером, чтобы Дики мог следовать за носильщиком и быть уверенным, что его вещи не заблудятся.

— Генри занимался языками, — сообщил мне Дики, когда самолет набрал и высоту и держал курс на Лондон. В это время Дики держал в руке бокал с шампанским и улыбался стюардессе, которая предлагала нам маленькие круглые тосты с пятнышками икры. — Вот это гуляка был! Он такие вечеринки закатывал! Нельзя сказать, чтобы он мозговитый был, да и работой не любил утруждать себя. А работу такую нашел, потому что нужных людей знал. Сказать по правде, не думал, что Генри приживется в этой старой отлаженной дипломатической машине. Генри не из тех, кто любит каждый день ходить на работу и всякому встречному говорить «да, сэр», «нет, сэр». Бедняга, надо ж, досталось ему гнить в этой чертовой дыре.

— Да, бедный Генри, — согласился я.

— Он отчаянно пытался попасть в нашу фирму, но, честно говоря, Бернард, я не думаю, что он подходит нам.

— По тому, что ты рассказал сейчас о нем, я думаю, что ему у нас самое место.

— Ты думаешь? — недоверчиво спросил Дики. Дики и здесь обустроился с привычными удобствами. Три упаковки с хрупкими вещами он положил на свободное место и пристегнул ремнем. Ботинки он снял и достал из портфеля тапочки. Он проглотил таблетки от укачивания, а таблетки «алка-зельтцер» и аспирина достал и положил так, чтобы они в любой момент были под рукой. Потом Дики ознакомился с инструкцией по безопасности, уточнил местонахождение запасного выхода и убедился, что спасательный жилет действительно находится под сиденьем.

— Эти авиадушегубы говорят на каком-то своем языке, — проворчал Дики. — Ты обращал на это внимание? И кто все это придумывал?

— Должно быть, такой же специалист по связям с общественностью, который вместо министерства обороны придумал название «военное ведомство»[29].

Я поднял бокал повыше, чтобы стюардессе было удобнее долить мне шампанского. Дики закрыл свой ладонью.

— У нас еще весь путь впереди, — наставительно проговорил он.

— За это не мешает еще бокальчик шампанского выпить, — ответил я.

Дики поставил свой бокал на столик и слегка ударил себя по бедрам — как председатель, который хочет навести порядок на собрании, — и произнес:

— Так, наконец-то ты в моем полном распоряжении и мы можем поговорить о наших делах.

Мы не могли найти удобного времени как следует поговорить с Дики о делах единственно потому, что Дики все это удобное время ел, пил, таскался по магазинам, достопримечательностям, расширял круг знакомств. Теперь он хотел подробно выяснить, чем я занимался, чтобы убедить начальство, будто он вкалывал без устали.

— Что ты хочешь узнать, Дики?

— Каковы шансы на то, что товарищ Штиннес перейдет к нам?

— Простые варианты отбрасываем, так?

— Я знаю, ты терпеть не можешь строить предположения, но все-таки как ты думаешь, что произойдет? Ты же встречался со Штиннесом. Что это за человек? Ты уже имел дело раньше со случаями бегства, правда?

Насчет строить предположения я всегда был не против, но чего терпеть не мог — так это делиться ими с Дики, поскольку он со злорадством напоминал мне те случаи, когда я оказывался не прав. И я сказал:

— Нет, со случаем бегства опытного офицера КГБ я не сталкивался. Те были мелюзга.

— Штиннес только майор, а ты говоришь о нем, будто он член Политбюро. Я помню, ты имел отношение к тому случаю с полковником… военно-воздушным атташе… Который все колебался-колебался — пока его не отправили в Москву.

— Насчет звания ты прав. Но Штиннес — очень опытный офицер, это крепкий орешек. Если мы заполучим его, у нас будет очень хороший источник. У него только по личному составу информации — несколько месяцев писать. Мы получим первоклассные характеристики, возможности новых подходов. Но шансы заполучить его невелики.

— Ты же говорил мне, что он сказал «да», — не понял Дики.

— А он и не мог сказать «нет», ему важно было услышать, что мы скажем.

— Про деньги? — предположил Дики.

— Я не думаю, что деньги сыграют большую роль в его решении. Такие люди, как Штиннес, прошли тщательную политическую обработку. Им очень трудно подстроиться под наше общество.

— Ты имеешь в виду, что он закостенелый коммунист?

— Нет, я был бы очень удивлен, если бы он оказался искренним борцом за идею. Это узкомыслящий, слепой приверженец. — Я осушил свой бокал, а Дики дожидался, пока я снова продолжу. — Просто он, по своему положению, не из тех, кто раскачивает лодку. Он относится к элите тоталитарного государства, в котором не бывает острых общественных дискуссий относительно смертной казни или моральной ответственности за обладание атомным оружием, нет движений против загрязнения окружающей среды. Майор КГБ вроде Штиннеса может без стука входить к армейскому генералу. Здесь, на Западе, ни у кого нет такой власти, какой обладает этот человек.

— Зато мы предлагаем ему обеспеченную и благоустроенную жизнь. А учитывая, что, как ты говоришь, он собирается разводиться, наше предложение подоспело в самое время.

— От такого положения в обществе не так просто отрешиться. Сделавшись перебежчиком, он станет никем. Он, вероятно, видел перебежчиков в Советском Союзе и видел, как они там живут. Так что он не питает иллюзий насчет того, что с ним будет.

— Как ты можешь сравнивать жизнь перебежчика на Восток с жизнью перебежчика на Запад?! Все, что они могут предложить, — это извращенную идеологию и средневековую социальную систему, основанную на привилегиях и подчинении. У нас же — свободное общество, свободная пресса, свобода протеста, свобода говорить все, что хочешь.

— Штиннес провел долгое время в высоких слоях авторитарного общества. У него и желания такого не возникает — осуждать правительство или выйти на демонстрацию протеста. Независимо от того, что он думает. И у него нет ни малейшей симпатии к тем, кто так делает.

— Тогда надо набить ему карман деньгами и провести по магазинам, чтобы показать преимущества свободного предпринимательства и конкуренции.

— Штиннес не из тех, кто продаст душу за видеосистему или микроволновую печь, — возразил я.

— Продаст душу? — взорвался Дики.

— Не делай из этого политической дискуссии, Дики. Ты спросил меня, каковы наши шансы, и я отвечаю тебе, как представляю себе его мысли.

— Так какие же у нас шансы? — не унимался Дики. — Пятьдесят на пятьдесят?

— Не выше, — ответил я.

— Скажу нашему, что пятьдесят на пятьдесят, — мысленно подводя черту под данным вопросом, вслух решил Дики.

Не знаю, что меня дернуло пускаться в объяснения перед Дики. Он ведь предпочитал, чтобы ему давали ответ в форме «да» или «нет», а объяснения только путали его.

— А как насчет этого Бидермана?

— Не знаю.

— Он богат, как Крез. Когда я ездил в Лос-Анджелес, навел о нем справки.

— Не вижу, чем он нам интересен. Поэтому не пойму, чем же он важен Штиннесу. Это меня сильно озадачивает.

— В отчете я напишу о нем, — сказал Дики, и хотя это выглядело как заявление о намерениях, на самом деле он испрашивал моего одобрения.

— Это само собой. У меня есть список лиц, которым он переводил деньги. Можешь посадить какого-нибудь стажера, чтобы он сделал из этого громкое дело.

— А с Бидерманом будем что-нибудь делать?

— Особого навара тут для нас нет, — с сомнением в голосе произнес я. — Разве что присматривать за ним и время от времени промывать ему мозги, чтобы он знал, что о нем не забыли.

— Это очень мягко, — сказал Дики. — Такой человек может доставить нам немало неприятностей.

— Я знаю его с детства. Он не доставит нам неприятностей, если будет знать, что ему это не сойдет с рук, — высказал я свое мнение.

— Вот Штиннеса заполучить — это действительно важно, — рассудил Дики. — А Бидерман — ерунда по сравнению с таким шансом.

— Поколдую на счастье, — сказал я.

— Если мы заарканим Штиннеса, то дальше ты можешь вести это дело, как тебе заблагорассудится.

— Неужели? — усомнился я, и вполне искренне.

— Это один из вопросов, которые мы обсуждали с Бретом в Лондоне. Я сказал ему, что лучшего человека для этой операции ему не найти, что пусть он даст Бернарду все карты в руки, что Бернард собаку съел на таких вещах.

— И что же ответил Брет? — спросил я, сделав к этому времени интересное открытие: если с авиатостов предварительно соскрести застарелую икру, то сами по себе они не такие уж и скверные.

— Ты, видно, чем-то расстроил Брета?

— Я вечно его чем-нибудь расстраиваю.

— Брет тебе нужен. Тебе нужна любая поддержка. И я, конечно, всегда поддерживал и поддерживаю тебя. Но если Брет сядет на мое место, от него ты такой поддержки не дождешься.

— Спасибо, Дики, — с сомнением поблагодарил я его.

Это был прием в духе Дики, рассчитанный на то, чтобы сделать меня своим союзником в борьбе против Брета, и я почувствовал себя польщенным тем, что Дики считает меня идиотом, который видит между ними какую-то разницу.

— Ты, конечно, понял, о чем я говорю, да, Бернард?

— А как же, — ответил я, хотя по-настоящему ничего не понял.

Откинувшись на спинку кресла, я заглянул в меню. Краем глаза я увидел, как Дики заворачивает авторучку в салфетку, хотя мы летели уже на высоте 35 тысяч футов, и если ей суждено было потечь, то она это уже давно бы сделала.

— Да, — продолжал свое Дики, — для тебя это будет пан или пропал, Бернард. — Он положил в сумку авторучку, запеленутую, точно крошечная египетская мумия, которой предстоит лежать в могиле тысячи лет. — Слава Богу, что на этом рейсе не показывают кино, — заметил он. — Терпеть не могу кино в воздухе. А ты?

— И я тоже.

Это был редкий вопрос, по которому у нас с Дики имелась полная тождественность позиций.

Мы шли высоко над облаками, и солнце ослепляло. Дики опустил темную прозрачную шторку.

— Ты читать не собираешься? — спросил он меня.

Я взглянул в его сторону и отрицательно мотнул головой. Дики улыбнулся, а я задумался, что за игру он затевает за разговорами об этой операции и моей роли в ней. У него было вдоволь времени все как следует продумать, прежде чем раскрывать мне эти важные аспекты нашей увеселительной прогулки.

В Лондон мы прибыли за пару часов до полудня. Солнце вовсю светило на голубом небе, но дул прохладный ветерок. Из Мехико в Лондон были посланы две телеграммы и сделан телефонный звонок, так что дежурный по департаменту прислал за нами машину. Мы загрузили ее так, что подвеска застонала, и направились к дому Дики. Когда мы подъехали, Дики пригласил меня зайти выпить, и я принял приглашение.

Его жена ждала нас с бутылкой Sancerre в ведерке со льдом и кофе. Дафни была энергичной женщиной тридцати с немногим лет. В момент, когда Дафни стояла на кухне среди бутылок и еды, она показалась мне особенно привлекательной. Дафни решительно изменила свой внешний вид, отказавшись от фартука в цветочек и бабушкиных очков и облачившись в нечто вроде спецовки бледно-желтого цвета. И прическу она тоже сменила, постригшись под мальчика, так что теперь она стала похожей на ту студентку школы изящных искусств, на которой так давно женился Дики.

— А-а, Бернард, дорогой, какой приятный сюрприз!

Она обладала громким голосом и аристократическим произношением, которое было очень к месту во время уик-эндов в больших нетопленных загородных домах, где все рассуждали о лошадях и книгах Дика Фрэнсиса.

Дафни была занята приготовлением ленча. Перед ней стояла большая миска, а на пружинных весах она отвешивала фунт слегка распущенного сливочного масла. Испачканные в муке руки она вытерла о полотенце с изображением Эйфелевой башни, опустила на запястье набор браслетиков, а потом обняла Дики.

— Рано ты, дорогой, — произнесла она и поцеловала Дики и меня чмокнула тоже.

Дики отряхнул муку с рубашки.

— Самолет прибыл вовремя — на что я не рассчитывал.

Дафни спросила Дики, чего он хочет — кофе или вина. Мне такого вопроса не задавали. Дафни достала из шкафа бокал и щедро налила мне охлажденного вина. Оно было замечательным.

Дики покопался в кухонном шкафу и спросил Дафни:

— А где наши голубые чашечки с блюдцами?

— В моечной машине. Их и осталось-то три штуки. Возьми обычную чашку.

Дики вздохнул. Так же он вздыхал, когда кто-то из сотрудников возвращал ему совершенно секретный документ, оставленный им в копировальной машине. Дики налил себе чашку черного кофе, и мы все трое сели за кухонный стол.

— Извините, что я не приглашаю в гостиную, она не готова, — сказала Дафни, потом посмотрела на кухонные часы и решила, что уже можно и себе налить вина.

— Дафни больше не работает в рекламном агентстве, — сообщил мне Дики. — Не помню, говорил я тебе? Агентство лишилось одного солидного подряда и вынуждено было урезать штаты. Но на прощание Дафни получила от них пять тысяч фунтов. Неплохо, да? — Дики все время затыкал уши и делал глотки — с ним всегда это бывало после самолета.

— И что ты сейчас поделываешь, Дафни? — поинтересовался я.

За нее ответил Дики:

— Занимается раздеванием, вовлекла в это дело еще одну женщину из агентства. — По улыбке Дафни я понял, что она уже слышала эту шутку, но не будет мешать Дики выдавать ее за свежую. — Дафни говорит, что на этом большие деньги делают. — Дики улыбнулся во весь рот и обнял жену. — Мебель раздевают, — продолжал он, — старинную мебель. Ею сейчас гостиная до потолка забита. Будут снимать старую краску, полировать, покрывать новой и продавать.

— Положим, мебель не старинная, — возразила Дафни. — Он совсем уж хочет выдать нас за варваров, которые разрушают старинную мебель. Это так, старье, всякая всячина — кухонные стулья, столы и прочее. В мелких магазинах Кэмден-Тауна этого не найдешь. Мы с Лиз ездим по деревням и стучим в двери. Веселое занятие, такие странные люди попадаются… Очевидно, мебель нужно будет окунать в каустическую соду, и краска сама слезет. Мы начнем на следующей неделе, мне надо купить еще перчатки для защиты рук.

— Я как-то пробовал, — поделился я опытом. — Это была деревянная облицовка камина. Так она у меня на составные части рассыпалась. Ей с полвека было, она и держалась-то только на краске.

— Ой, не рассказывай мне таких вещей, — сквозь смех проговорила Дафни, — ты меня обескураживаешь.

Дафни налила мне еще вина. Она вовсе не выглядела обескураженной.

— На Бернарда ты не обращай внимания, — посоветовал Дики. — Он штепселя не может вставить, чтоб у него не полетели пробки.

— Кстати, мы не собираемся продавать эту мебель как новую, — подчеркнула Дафни.

— Это молодожены о таких вещах думают, — сказал Дики. — В частности о таких вещах, — добавил он, подмигнув жене и с чувством обняв ее рукой. — А идея неплохая, честное слово. Очень неплохая. Если девочки подыщут приличное помещение для магазина, они сделают состояние, попомни мое слово. Они и название было подобрали, но, оказалось, их опередили.

— Не очень-то ты загорел, Дики, — заметила Дафни, приглядевшись к его лицу. — Если, конечно, учесть, где ты был. Думала, ты приедешь куда чернее. Да и ты тоже, Бернард, — добавила она, взглянув на меня.

— Мы, старушка, работали, а не на пляже валялись. Я правильно говорю, Бернард?

При этих словах Дики взял пробку от вина, которое мы пили, и понюхал.

— Правильно, Дики.

— А я видел Генри Типтри, дорогая. Ну ты помнишь Генри. Мы учились с ним в «Баллиоле».

— Который ушел из Би-би-си, потому что там одни ничтожества?

— Да нет, дорогая, Генри. Высокий такой, худощавый, рыжеватый. На вид немножко чокнутый. У него еще двоюродный брат герцог. Он тебе всегда приносил большие коробки бельгийского шоколада, помнишь?

— Не помню.

— А ты всегда относила шоколад своей матери. Потом Генри послали куда-то, и ты заставляла меня покупать матери этот шоколад, бельгийский. Он мне в целое состояние обошелся.

— Ну да. А потом, когда мы поженились, ты сказал ей, что магазин им больше не торгует, и стал покупать ей другой.

— Да, эти шоколадки обошлись мне в состояние, — снова сказал Дики. — Так вот, Генри сейчас в Мексике, он дал нам свою машину. Мне удалось съездить в Лос-Анджелес, я купил тебе все, что ты написала, кроме наволочек от Робинсона. У них не было таких наволочек твоего цвета, они сильно красным отдавали, поэтому я не стал покупать их.

— Ты просто прелесть, дорогой, — сказала Дафни, а потом повторила это и мне: — Он такая прелесть.

— Я знаю, — ответил я.

— Я еще привез дюжину масок, которые мексиканцы делают из консервных банок, и купил на рынке шесть посеребренных браслетов. Так что на Рождество мы с тобой обеспечены подарками.

— На четверг я заказала целого лосося, — известила нас Дафни. — Только вот дамы для Бернарда у меня нет.

— Да, должен сказать, — обратился ко мне Дики, — что ты приглашен в четверг на обед. Ты свободен?

— Думаю, что да, — ответил я. — Спасибо.

— А насчет дамы для него можешь не беспокоиться, — сообщил жене Дики, — у него на работе есть девушка.

Мне показалось, что в словах Дики прозвучала нотка расстройства. Дафни тоже уловила эту деталь и пристально взглянула на него. Поведение Дики в последнее время давало ей основания для беспокойства. Она залпом осушила бокал.

— Ну и прекрасно, — холодно произнесла она, подливая себе вина. — А как ее зовут, Бернард?

— Зовут ее Глория, — опередил меня Дики.

— Та самая, которую ты хотел взять себе в секретарши? — спросила Дафни, стоя с бутылкой в руках в ожидании ответа.

— Нет-нет-нет, — торопливо ответил Дики, пытаясь успокоить Дафни. — Это Брет хотел мне всучить ее, но я не взял. — Потом Дики повернулся в мою сторону. — Я не хотел тебя обидеть, старик. Уверен, что это очень хорошая девушка.

— Ну и отлично, — сказала Дафни. Она подлила мне вина. — Будет приятно познакомиться с ней. Я помню, Дики говорил, что она очень хорошая машинистка.

По голосу Дафни я понял, что она отнюдь не убеждена в невинности Дики.

— А она придет на обед, твоя подруга Глория? — спросил Дики, внимательно разглядывая меня.

— Глория? Конечно, придет, — бодро ответил я. — Она любит ходить по обедам.

— Это не очень галантно с твоей стороны, Бернард, — сделала мне замечание Дафни.

— Мы обязательно будем, — услышал я как бы со стороны собственный голос.

И кто меня дергал за язык? Разве что присутствие Дики вызывало во мне все самое дурное? Я ведь почти не знал Глорию. Пару раз я говорил с ней, да и то насчет своих бумаг — чтобы она побыстрее отпечатала их.