Для мексиканских музыкантов площадь Гарибальди — все равно что Галапагосский архипелаг для дикой фауны. Даже за полночь она заполнена людьми, а в разных ее местах выступают две-три дюжины ансамблей, играющих и исполняющих песни. Здесь нет ни поп-, ни рок-, ни соул-, ни панк-музыки. Не услышишь здесь песен ни Элвиса, ни «Битлз», ни Элтона Джона[52]. Здесь играют только мексиканскую музыку, а если кому не нравится — тот может идти куда-нибудь в другое место.

— Я до этого бывал здесь только утром. Даже представления не имел, что тут творится. Фантастика. — Это говорил Генри Типтри, когда мы проходили мимо группы музыкантов в серапе и сомбреро. Они пели «Жизнь ничего не стоит в Гуанахуато». Типтри остановился на короткое время послушать их. — Место, не испорченное туристами. Здесь почти одни мексиканцы.

— Это то, что нам нужно, — пояснил ему я. — Тусклое освещение, много народу, шумно.

Я еще про запах не сказал. Попав в западню среди гор, неподвижный воздух, смешанный с выхлопными газами и дымом костров и жаровен, придавил собой город, раздражал нос и щипал глаза.

— Я не работаю против тебя, Сэмсон, — неожиданно произнес Генри Типтри.

— Ну, раз ты так говоришь…

Типтри остановился, чтобы осмотреть площадь. Музыка шла со всех направлений, но эффект производила скорее полифонии, чем диссонанса. Или просто я начал привыкать к хаосу?

Типтри все продолжал осматривать площадь, поглаживая свои усики, которые, казалось, совсем не росли. Потом заговорил в той доверительной манере, к которой люди прибегают, чтобы показать собственную значимость.

— Ты должен понимать, что успех операции измеряется тем, сумеем ли мы доставить нашего человека в Лондон. Ничто прочее во внимание не примут. Вот почему Центр настаивает, чтобы мы действовали правильно.

— Все мы этого хотим, — сказал я. — Только вот кто его знает — что такое правильно?

— Ты еще и философ, — буркнул Типтри.

— Тут невольно станешь философом, — заметил я ему, — особенно когда Центр взгреет тебя несколько раз за чужие ляпы.

— Центр утвердил меня ответственным за проведение операции, — довел до моего сведения Типтри, — и я хочу, чтобы это было понято, прежде чем мы приступим к дальнейшим шагам. Штиннеса повезешь в Лондон ты, но, пока мы здесь, будем действовать по-моему.

— Ладно, ты ответственный, — пришлось согласиться мне.

Кто же поставил этого идиота ответственным? Дики? Брет? Морган? Пожалуй, Морган. Типтри, похоже, в очень хороших отношениях с Морганом, этим прислужником ГД. Морган вполне мог подсунуть ГД, воспользовавшись состоянием того, бумажку на подпись.

Типтри взглянул на меня с подозрением. Он знал, что мое столь легко данное согласие на его верховодство ничего не стоит или стоит совсем мало. Я не собираюсь рисковать головой, получая приказы ученика. Типтри остановился послушать другой ансамбль. Они пели песню о человеке, потерявшем покой из-за девушки из Веракруса. Музыкантов освещала ацетиленовая лампа, шипевшая у их ног. Основной солист — очень пожилой мужчина с морщинистым, как грецкий орех, лицом и усиками «bandido» — обладал красивым басом и пел с большим чувством. Все мексиканцы — натуры страстные, чувствительные, поэтому любовь — и революция — для них превыше всего, но только на несколько минут и время от времени.

— Что вы там решили насчет денег? — осведомился я.

Краем глаза я видел, что Типтри наблюдает за мной и сейчас думает, как бы мне ответить.

— Миссис Фолькман встретится с нами в банке, — наконец выбрал он вариант ответа. — Штиннес хочет, чтобы деньги были выплачены ей.

Мне стоило огромных усилий не сорваться и не закричать на него. Этот идиот больше информирует Зену, чем меня. И я очень спокойно произнес:

— А какой банк открыт на Гарибальди в такое время?

— А, значит, есть вещи, о которых и ты не знаешь, а, Сэмсон?

Он повел меня в расположенную поблизости pulquería, где даже бармен был, похоже, пьян. В пулькерии стоял запах перебродившего сока maguey, напоминавший запах испорченного орехового масла, но этот напиток был самым дешевым средством забыться. Как и в прочих такого рода барах, народу здесь было полно. Пробравшись в дальний конец бара, Типтри открыл дверь и придержал ее для меня. Я последовал за ним по узкому коридору, потом Типтри начал подниматься по крутой и скрипучей деревянной лестнице.

— Подожди минуту, — окликнул я его и остановился в самом низу, чтобы оглядеться. Коридор вел к черному ходу во двор и в туалет и освещался единственной лампочкой без абажура. — Куда мы идем? — Мой вопрос гулко прозвучал в пустом коридоре. Посетители в баре так шумели, что сюда почти не доносилась музыка с площади Гарибальди. Мне очень многое не нравилось в этом заведении. — Я же договорился со Штиннесом встретиться на площади, — недовольно произнес я.

— Спокойно, не нервничай, — сказал Типтри. — План изменен. Штиннес об этом знает. — Он улыбнулся, чтобы успокоить меня, но меня это лишний раз убедило, какой же это самонадеянный идиот. Он прекрасно понимал, что меня эта новость не могла не возмутить до глубины души, как и активное участие Зены в наших делах. — Все улажено.

Я пощупал ручку револьвера, чтобы еще раз удостовериться в его наличии, и пошел за Типтри по узкой лестнице. Я никогда не любил такие места-ловушки, а уж для таких операций — тем более. Узкая лестница и широкая площадка наверху — в таком месте один человек с хорошим пистолетом может смело выходить против целой армии.

Типтри остановился на первой площадке. Света было вполне достаточно, чтобы различить, что дверь, находящаяся здесь, совсем новая. Больше ничего нового по виду я пока что не видел. Типтри нажал на звонок. На уровне итонского галстука Типтри открылось окошечко, но Типтри нагнулся и прошептал что-то. В результате послышался шум хорошо смазанных засовов.

— Не нравятся мне эти сюрпризы, — сказал я Типтри. — Я договорился со Штиннесом встретиться на площади.

— Я известил его, — ответил Типтри. — Он придет сюда. На этой площади до черта народу.

Дверь открыл худощавый мальчишка-мексиканец в соломенной шляпе с загнутыми на ковбойский манер полями. Я обратил внимание, что дверь сделана со стальным листом внутри. За спиной мальчишки стоял еще один, внимательно смотревший на нас. Типтри он узнал и кивнул ему.

— Вот это и есть банк, — объявил мне Типтри.

Мы очутились в большой комнате с окнами на площадь, но жалюзи были опущены. Узорчатыми викторианскими обоями и медными бра на стенах комната напоминала салун на Диком Западе прошлого века. Трое похожих друг на друга мужчин сидели за похожими один на другой столами. На них были белые рубашки с длинными рукавами, черные брюки, черные галстуки и черные, до блеска начищенные ботинки — униформа, которую носят во всем мире люди, допущенные к обращению с деньгами. Каждый был экипирован несколькими гроссбухами, блокнотом для записей, японским калькулятором и маленьким сейфом. Через полуоткрытую дверь я видел еще одну комнату, где сидели машинистки за машинками с длинными каретками.

— Это обменный пункт валюты, — заключил я вслух.

— Тут работают три брата, партнеры. Они когда-то владели компанией, занимавшейся предоставлением ссуд. Там тоже с удовольствием меняли деньги, но когда правительство национализировало все банки, открылись более широкие горизонты.

— Это легальный банк? — поинтересовался я.

— Если быть предельно точным, то не вполне легальный и совсем не банк, — объяснил мне Типтри. — Но нам это подходит. Я провел много времени в Мексике, Сэмсон, и знаю, как тут делаются дела.

Я взглянул на пожилого человека, сидевшего с ружьем на коленях, потом пригляделся к мальчишкам: они были явно родственниками. Так что, возможно, мы пришли в семейное предприятие.

Типтри поздоровался с Зеной. Она сидела тут же на деревянной скамейке и кивнула нам обоим. Несмотря на жару, она оделась в льняной костюм с парижскими ярлыками, а ее макияж и туфли на низких каблуках выдавали в ней человека, собравшегося в путешествие. Никаких признаков присутствия Вернера я не обнаружил.

— И вот здесь и находятся деньги? — спросил я.

Типтри улыбнулся, услышав сомнение в моем голосе.

— Пусть внешний вид заведения тебя не смущает. Четверть миллиона долларов — это семечки для этих людей, Сэмсон. Они через час могут выложить десять миллионов в любой мировой валюте.

— Вижу, ты здорово проработал этот вопрос.

— Ты — наши мускулы, а я — мозг, — заявил мне Типтри, даже не пытаясь придать своей фразе подобие шутки.

Типтри вежливо, в британском духе обменялся приветствиями с одним из партнеров и представил ему меня. Старшего из партнеров звали Пепе. Это был человек с мягкой манерой говорить, седовласый, с лицом, побитым оспой, и полным карманом ручек и карандашей. Типтри сообщил ему, что Зена и есть тот человек, которому нужно выдать деньги. Я взглянул на Зену, она улыбнулась.

Когда дело дошло до отсчета денег, Зена встала и подошла к столу, чтобы понаблюдать за человеком, выкладывавшим на стол стодолларовые банкноты. Я тоже подошел посмотреть. Это были пачки по двести пятьдесят банкнот в каждой. Каждая была стянута красным резиновым кольцом и снабжена листочком с надписью «$25,000». Всего таких пачек насчитывалось десять.

В другом банке и в другом городе деньги скорее всего просто передали бы через стол — и все. Но это был Мехико, и в здешних людях жило недоверие, которое крестьяне испытывают к банковским работникам. Все пачки пришлось пересчитать, купюра за купюрой. Операция заняла с десяток минут.

Когда подсчет закончился, Пепе достал из шкафа картонную коробку для денег. Шкаф изобиловал коробками всех размеров и форм. На данной коробке было написано: «Филе анчоуса 50 банок по 2 унции». Я подумал, кому это, интересно, первому в голову пришло, что пятьдесят баночек анчоусов занимают столько же места, сколько и четверть миллиона долларов. Или наоборот.

Возможно, мне следовало обратить большее внимание на нервозность Пепе и некоторую неуклюжесть в обращении с деньгами, но я был сильно поглощен мыслью о том, что Зена исчезнет с деньгами до прибытия Штиннеса. Я посмотрел на свои часы, потом на стенные. Штиннес опаздывал. Что-то пошло не так. Вся моя профессиональная интуиция велела мне уходить отсюда, и немедленно. Но я медлил.

Пока Пепе обклеивал лентой коробку, Зена подошла к окну. Она приподняла край жалюзи и посмотрела на улицу, а в это время Пепе велел мне и Типтри положить руки за голову.

— Извините, — сказал Пепе, бледное и разом изменившееся лицо которого со щетиной будущей бородки выглядело глубоко несчастным. — Я просто делаю то, что мне велели.

Типтри, несмотря на его прекрасный испанский, не понял вежливого инструктажа Пепе.

— Руки за голову, — перевел я ему. — Делай, как он говорит. — Но даже и тогда, мне показалось, Типтри ничего не понял, а только увидел, что я положил руки за голову. — Кто-то пришел сюда раньше нас.

— Твои друзья? — предположил Типтри, обводя взглядом комнату.

— Если бы, — ответил я.

Но мне некогда было заниматься словопрениями с Типтри по поводу его дурацких подозрений. Моя голова была занята мыслями о роли старика с ружьем в этом деле и вооружены ли подростки.

Зена тоже заложила руки за голову. Ей велели отойти от окна, чтобы никто с улицы случайно не увидел ее силуэта.

— Что происходит? — спросила Зена.

В этот момент из соседней комнаты вышел крепкий человек в темном. Рядом с ним вышагивал мексиканский паренек с пистолетом-пулеметом в руках. Мне всегда не нравились пистолеты-пулеметы. Особенно дешевые — как этот. Неверное движение — и готов. Это все равно что обзывать садовника со шлангом в руке и надеяться остаться сухим. Я присмотрелся к оружию. Это был чешский пистолет-пулемет 25-й модели, того времени, когда их еще не перевели на советский калибр. Старое, дешевое оружие, но парню нравилось размахивать им, и металлический приклад он сложил вперед, чтобы легче было это делать.

Я узнал этого человека в темном, помнил его еще с той ночи в доме Бидермана. Это был компаньон Штиннеса, называвший себя Павлом Москвиным, пятидесятилетний здоровяк с короткой стрижкой и статью вышибалы долгов.

— Ты, — обратился он ко мне на своем отвратительном немецком, — скажи своим друзьям, пусть они знают, что с ними ничего не случится, если будут себя вести, как им скажут.

— А что все это значит? — поинтересовался я.

Он посмотрел на меня, но не ответил.

— Скажи им, — потребовал он.

Зена и Типтри и сами все слышали. Типтри спросил меня:

— Это твоя работа, Сэмсон?

— Не будь таким дураком, — ответил я. — Это бригада КГБ. Они ждут Штиннеса. Если мы будем вести себя хорошо, то нас отпустят.

— А что они собираются сделать? — спросил Типтри. — Они хотят убить его?

Я пожал плечами. Нам оставалось только ждать. Зазвенел дверной звонок, и Москвин кивнул Пепе, чтобы тот открыл окошечко в двери. Пепе открыл и после минутного перешептывания через окошко сообщил, что это женщина, которая хочет поменять доллары США на мексиканские деньги.

— Ты ее знаешь в лицо? — спросил его Москвин.

— К нам приходит столько народу менять деньги: официанты, прислуга отелей, служащие магазинов. Не могу сказать, через эту дырку много не увидишь.

— Скажи ей, чтобы пришла завтра. Скажи, что деньги кончились.

Испанский Москвина был еще хуже немецкого. Чтобы с такими способностями к языкам получить работу в ведомстве, работающем с заграницей, надо иметь крепкие партийные позиции.

Пепе разделался с женщиной, и все мы занялись ожиданием — занятием крайне нервным. Москвин подготовился хорошо. И место что надо. У него все доказательства налицо, чтобы повязать Штиннеса. Да и доллары он тоже приберет. Для КГБ нет ничего приятнее, чем лишний раз ткнуть нас носом в грязь. Я клял про себя Типтри последними словами за изменение места встречи. Там, на темной, переполненной народом площади Москвину это так просто не удалось бы.

Я бросил взгляд на Пепе. Он занят в таком бизнесе, что невозможно было бы предполагать его связь с коммунистами. Вероятнее всего, КГБ установил наблюдение за Типтри, когда он пришел сюда договариваться насчет денег.

В такой ситуации до всего надо было доходить головой. Я предположил, что старик с ружьем просто охранник этого банка, очень уж он не походил на крепкого малого, каких предпочел бы Москвин. Из того, как он держал свою двустволку, я понял, что Москвин разрядил ее. Подавленные лица двух подростков и зависть, с которой они взирали на пистолет-пулемет, убедили меня, что сами они не вооружены. Со стариком и мальчишками я бы разобрался, с Москвиным, возможно, тоже, но вот пистолет-пулемет перевешивал баланс сил не в мою сторону.

Я продолжал держать руки за головой и старался выглядеть напуганным. Это было нетрудно, особенно когда я видел, как парень размахивает пистолетом-пулеметом и любовно поглаживает спусковой крючок.

— Всем оставаться на местах и соблюдать тишину и спокойствие, — предупредил нас Москвин уже не в первый раз, то и дело поглядывая на часы. — К окнам не приближаться.

Пепе сделал безобидное движение, чтобы достать из кармана носовой платок. Москвин рассвирепел и ударил его в спину так, что тот опустился на колени.

— Следующий, кто двинется без разрешения, будет застрелен, — пообещал Москвин и с ненавистью пнул Пепе ногой. Похоже, их было только двое и вместе они до этого не работали. Стало быть, пистолет-пулемет и что-нибудь у Москвина в кармане. Одному против них — шансов мало. Я осмотрел комнату, пытаясь решить, что делать, когда позвонит Штиннес. Они вынуждены будут открыть дверь, иначе он останется под защитой бронированной двери. Интересно, нет ли у них кого внизу, в баре. Или на улице — в ожидании прихода Штиннеса. В переполненном баре легко затеряться, остаться незамеченным.

Я оглядел трех партнеров-владельцев, трех охранников и двух женщин-сотрудниц, которых привели сюда из соседней комнаты. Все держали руки за головой, и у всех на лице было написано выражение бесконечного терпения и бесстрастности, чем люди в Латинской Америке решительно отличаются от латинских народов Европы.

Во время этих размышлений я и услышал, как внизу хлопнули дверью. При обычных обстоятельствах никто и не услышал бы шагов на лестнице, но сейчас обстоятельства были отнюдь не обычными, нервы у всех были напряжены до предела.

Парень с пистолетом-пулеметом передернул затвор и вскинул оружие, приготовившись к стрельбе. Звука передергиваемого затвора оказалось достаточно, чтобы в голове у Зены что-то замкнуло.

— Вы же обещали! — закричала она. — Вы обещали оставить его живым и невредимым!

Она кричала, а Москвин улыбался и даже головы не повернул в ее сторону. Вот, стало быть, как оно все обстояло. Москвин следил за всей операцией через Зену. Она, конечно, не имела никакого отношения к КГБ. И не надо было задаваться вопросом, что она от этого имела. Коробку с деньгами. Отлично, Москвин. Но если за всем этим не стоит Фиона, я готов съесть на спор все эти доллары, купюру за купюрой.

Мы услышали, как шаги затихли на верхней площадке.

— Вы обещали, — уже тише говорила Зена. Речь ее от эмоционального перенапряжения потеряла связность. — Я люблю его. Я говорила же вам, — повторяла она, потом затихла, видя, что Москвина ничто не трогает. Лицо ее стало мертвенно-бледным, и этого не мог скрыть даже яркий макияж.

Ни Москвин, ни его человек с пистолетом-пулеметом не обращали на нее никакого внимания. Их взгляды приковала к себе дверь, через которую вот-вот должен был войти Штиннес.

Всегда есть ничтожная возможность, лежащая за пределами вероятного. Чего я не мог предположить — так это что Зена влюбится в Штиннеса. В этой запутанной личности существовало романтическое начало, жила в ней и мелочная честность, которая заставляла ее записывать каждую разбитую чашку. Зена допускала, что Штиннеса можно предать, но не убивать.

Не обращая внимания на пистолет-пулемет, Зена молнией метнулась к парню, налетела на него, работая ногами и ногтями. Зена разлетелась так, что оба ударились о стену, парень едва не свалился. Пытаясь защититься от ее ногтей, парень выронил пистолет-пулемет. Раздался оглушительный выстрел: от удара об пол оружие выстрелило. Зена уже вонзила ногти в лицо парню, тот кричал, чтобы она остановилась. По его голосу было слышно, что он напуган. Вдохновленная первым успехом, Зена оставила в покое его лицо и вцепилась в его длинные волосы, пытаясь ударить парня головой об острый угол шкафа.

Если бы Москвин успел выхватить пистолет или поднять пистолет-пулемет, то смог бы восстановить контроль над ситуацией. Но он пустил в ход кулачищи. Это был рефлекс человека, который за свою жизнь привык пользоваться своим весом в прямом и переносном смысле. Он нанес хрупкой Зене сильный удар по почкам, а левой рукой ударил ее в голову.

Зена упала, раскинув руки, и Москвин не удержался, чтобы не ударить ее и ногой. На это ушло время. У меня было время, чтобы сориентироваться и засунуть пистолет обратно за пояс, потому что я увидел, как Типтри выхватил из кармана маленький «браунинг», а затем с завидной быстротой сделал два выстрела в Москвина. Первая пуля ушла в «молоко» и, отрикошетив, попала в пишущую машинку в соседней комнате, но вторая вошла Москвину в ногу. Москвин оставил Зену и закричал. Я и раньше считал его любителем, но теперь он продемонстрировал это наглядно. Непрофессионал действует эффективно, пока ему идет игра. Сейчас же, оказавшись раненным, Москвин утратил всякий интерес к проблеме убийства Штиннеса, забыл о деньгах, ему стало все равно, что там с этим парнем, у которого лицо разодрано в кровь ногтями Зены и голова ранена ударом об угол шкафа. Он даже потерял интерес к пистолету-пулемету, валявшемуся на полу.

Мексиканцы продолжали оставаться спокойными, они по-прежнему хранили бесстрастное выражение лица и держали руки за головой. Я тоже поднял руки за голову. Сейчас не было никакого смысла быть убитым. Но сделал кое-какие приготовления на случай последующего развития событий и, подавшись бочком-бочком, поставил ногу на пистолет-автомат. В такой игре — это козырная карта.

Москвин повалился на стул и зажал ладонью рану, из которой обильно лилась кровь. Сейчас его интересовала только рана. Он зажимал ее ладонями, подвывая от боли. Рана, возможно, не была такой уж серьезной, но он испугался. Может быть, он убедил себя, что умирает. Даже на людей, привыкших к виду чужой крови, капля собственной может оказывать сильнейшее воздействие.

Сейчас у Типтри оказалось время оглядеться и посмотреть, куда я девался.

— Открой дверь, — сказал он мне с чувством собственного превосходства, граничащим с презрением. — И убери руки из-за головы. Все позади. — Когда я не шелохнулся, он взглянул на пол, увидел, что я стою на пистолете-пулемете, и произнес: — А, это у тебя? Хорошо.

Москвин громко объявил:

— Мне надо в больницу. Я могу истечь кровью.

— Заткнись, — отрезал я.

Хотя ситуация и изменилась, мексиканцы продолжали держать руки за головой. Я поднял с пола оружие, подошел к двери и открыл окошко, ожидая увидеть Штиннеса, но вместо него увидел мальчика. Тот прошептал:

— У меня сообщение для сеньора Самсона.

— Сеньор Самсон — это я, — ответил я мальчику.

Мальчик долго смотрел на меня, прежде чем доверить мне свою важную информацию. Потом прошептал:

— Ваш друг ждет вас на площади, где вы договорились.

— Спасибо, — сказал я мальчику.

— Вы должны мне сто песо, — промолвил мальчуган.

Штиннес знает, как сделать, чтобы сообщение дошло по назначению. Я протянул мальчику купюру в сто песо и захлопнул окошко.

— Мне надо немедленно в больницу, — настаивал Москвин. Голос у него окреп и стал басистее, к нему вернулась часть прежней самоуверенности.

— Если этот тип произнесет еще хоть одно слово, стреляй в него, — сказал я Типтри по-английски. — В морге его ни о чем не спросят.

Типтри торжественно-важно кивнул. Думаю, что у него и самого были такие мысли. Никогда не знаешь, чего можно ждать от таких энтузиастов-любителей.

Москвин внезапно успокоился. Он, очевидно, вполне достаточно разбирался в английском, чтобы понять, что его может ожидать.

Бывший автоматчик сидел с закрытыми глазами и в полубессознательном состоянии на полу, залитый кровью. Ему пришлось сделать для себя открытие, каким действенным оружием может оказаться шкаф для документов.

— Что дальше? — задал вопрос Типтри, возбужденный, сверхсамоуверенный, размахивающий пистолетом.

— Сиди здесь и сделай так, чтобы никто из них шагу не ступил отсюда, пока я не позвоню сам знаешь откуда.

— Погоди минуту, — попросил Типтри с появившейся вдруг в голосе озабоченностью. — Надо как-то разобраться с ними. Русский ранен, мексиканец — с сильными повреждениями, женщина без сознания. Может появиться полиция. Чем я им объясню стрельбу?

Я набрал знакомый телефон аэропорта. Вернер сразу снял трубку.

— Здесь все в порядке, — сообщил он. — А у тебя как, все нормально?

Я взглянул на Зену. Не стоит зря беспокоить Вернера, сейчас он ничем не поможет.

— Пока что нормально, — ответил я и положил трубку. А Типтри я сказал: — Успех операции измеряется тем, сумеем ли мы доставить нашего человека в Лондон. Ничто прочее во внимание не примут. Это ты мне так объяснял. Лондон рассчитывает на тебя, Генри. Не огорчай его. Я скажу, чтобы тебе позвонили по этому номеру, когда мы благополучно окажемся в воздухе. А ты тем временем держи их здесь. Это твой большой шанс. Эти люди — очень опасные агенты.

— Давай я полечу, а ты оставайся, — предложил Типтри.

— Ты не знаешь, где я назначил встречу с нашим другом, — ответил я ему.

— А ты не скажешь, — понял все Типтри.

Я не потрудился ответить ему, а обвел взглядом эту публику. Вот этот глупый крестьянин Москвин с засученной штаниной, перевязывающий галстуком ногу, чтобы остановить кровотечение, дрожащий за свою жизнь. Вот несколько минут назад размахивавший оружием парень, теперь сидящий на полу и подвывающий от боли, с вымазанным кровью и расцарапанным лицом и кучей бумажных салфеток, приложенных к пробитой голове.

А вот маленькая Зена, поразительное существо, которое мне не дано никогда понять. Как это характерно для нее: она стала приходить в сознание, и первые движения рук были направлены на то, чтобы выяснить, где порван ее дорогой парижский костюм.

Ладно, даже Типтри справится с этими «опасными агентами». Но вот как он будет разбираться с полицией — я не стану задерживаться ради того, чтобы получить ответ на этот вопрос.

— Ты прав, — сказал Типтри, неожиданно улыбнувшись. К счастью, адреналин пошел на подпитку его способности рассуждать, а не чувства завышенной самооценки. — Я позабочусь о них. Скажи в Лондоне, что мой отчет придет обычным путем и своевременно.

— Непременно скажу, — ответил я, покидая комнату.

Я спустился по лестнице, вышел через черный ход во двор, по штабелю ящиков из-под пива взобрался на стену и спрыгнул в переулок — на случай, если Москвина ждет в баре еще один дружок. Штиннес ждал меня в такси на углу. Он открыл мне дверцу, и я сел рядом с ним. Я ждал, что он сразу спросит, где Зена, но Штиннес наклонился к водителю и сказал ему:

— В аэропорт.

— Грузовая секция, — уточнил я.

Водитель завел машину, и мы поехали. Я положил коробку с деньгами Штиннесу на колени, но он, как только понял, что это, отложил коробку в сторону.

— Мне не нужны деньги, — не сразу пояснил он свое движение, словно раздумывал. — Я делаю это не из-за денег.

— Я знаю, что не из-за денег, но все-таки возьми. Избавиться от них всегда успеешь.

Таксист медленно выбирался с запруженной людьми площади, чтобы не наскочить на музыканта или гуляющих. Штиннес откинулся на спинку сиденья. Только подумать, ведь я собирался под угрозой оружия не дать ему броситься туда к своей возлюбленной Зене.

— Грузовая секция, — вспомнил Штиннес мои слова шоферу. — Новое изменение плана. А когда мы прибудем на грузовой двор аэропорта, какие новые идеи будут? Автобусом до Лос-Анджелеса?

— Может быть, — ответил я.

— Ты опоздал, — заметил мне Штиннес, взглянув на часы.

— Объявился твой человек, Москвин. Видно, он не в силах перенести разлуку с тобой.

— Москвин. Вчера он рылся в моем письменном столе. Ничего не нашел, конечно. Но мне следовало бы раньше рассказать тебе о нем.

— Твоя подруга докладывала Москвину о каждом твоем и нашем шаге.

— Она? Говорила с Москвиным?

— А как же она попала сюда?

Были и другие ответы на этот вопрос, но Штиннес этого не знал. Не время было и сообщать ему о том, что Зена жертвовала жизнью, чтобы спасти его от смерти.

Потом наступило молчание. Пока мы все еще находились на площади, и Штиннес пригнул голову, чтобы взглянуть на «банк». Возможно, ему хотелось посмотреть на дом и свет за зашторенными окнами в связи с мыслями о предательстве Зены.

— Ты был прав насчет ее, — с горечью произнес Штиннес. — Я это прочел на твоем лице, когда ты говорил мне, какой же я дурак. Ты заставил меня задуматься.

Движение на дорогах было очень напряженное, но у нас имелось время в запасе, и я мог не нервничать из-за автомобильных пробок. Некоторое время мы ехали, но потом действительно встали. «Пожиратель огня» был, как всегда, за работой. На этот раз на улице было потемнее, и языки пламени освещали вокруг себя автомашины и отсвечивали в окнах.

— Чтобы прожить, люди делают фантастические вещи, — заметил Штиннес и опустил окно, чтобы протянуть двести песо мальчику, собиравшему деньги за представление.

Когда скопление машин тронулось с места, он достал из кармана маленькую черную сигару и взял ее в рот. Потом он начал что-то искать в карманах, и я внимательно наблюдал за ним, но то, что он вытащил, оказалось всего-навсего спичками.

— Скажи мне, — спросил я его, — а это не ты послал, как и мальчишку с сообщением, ту пожилую женщину — поменять доллары?

Мне очень нравилась такая крайняя осторожность. Это в моих глазах было проявлением высокого профессионализма.

Он зажег сигару и с видом знатока раскурил ее.

— Да, это я послал женщину. — Штиннес выпустил облако дыма, и машина наполнилась дымом и запахом сверхферментированного табака, который Штиннес, очевидно, любил. — Да, — повторил он. — Я хотел узнать, что там происходит. Мне совсем не хотелось идти туда самому: окна в жалюзях, узкая лестница, забитый людьми бар. Не располагало. А что там случилось?

— Ничего особенного, — ответил я. — А Москвин кабинетный работник?

— Да, — подтвердил Штиннес. — Терпеть их не могу.

— И я тоже, — с чувством произнес я. — Они черт знает как опасны.