Вот tachería, которую сразу видно по нескончаемому дыму от открытого огня и очереди за свежими такое. Через дорогу стоят автобусы всех форм, размеров и цветов: они привозят паломников к раке Сеньоры Гваделупской. Огромные монстры с кондиционерами возят обитателей крупных международных отелей, а в старых громыхающих развалинах приезжают паломники из-за гор. Но покупатели такое — это не только паломники, но и местные.

Следующая дверь за прокопченной тачерией — это и есть место, где мне предстоит встретиться со Штиннесом. Это просторное строение типа гаража с обшарпанным фасадом. Сверху ярко-красная вывеска с неряшливо выведенными буквами — «Анхель, автомобильные кузова». Под крышей стоит множество грузовых и легковых автомобилей в разных стадиях ремонта или реставрации. И всегда там яркие вспышки и шипение сварочных аппаратов. Работы там всегда хватает.

Я приехал заранее, провел машину через помещение и поставил ее на заднем дворе. Анхель Моралес, низенький человек с темной кожей, ухоженными усиками и вечно печальными глазами, вышел посмотреть, кто это приехал.

— Я тут встречаюсь кое с кем, Анхель, — сказал я. — Деловая встреча. — И передал ему пакет с деньгами.

Анхель с грустным видом кивнул. Это был друг моего друга, но я поставил отношения на деловую основу с первой встречи. Это лучше, чем пользоваться конспиративной квартирой, которую мне могли бы предоставить люди СИС из посольства. Анхель принял пакет и, не заглядывая в него, сунул его в карман промасленного комбинезона.

— Я не хочу никаких проблем, — ответил Анхель.

Это, по-видимому, были единственные английские слова, которые знал Анхель, потому что во время двух моих предыдущих встреч он говорил то же самое.

— Проблем никаких не будет, Анхель, — ответил я, отпустив ему улыбку, какую видишь на лицах беззаботных и легкомысленных людей.

Он кивнул и вернулся к своему занятию — стал снова кричать на парня-индейца, прилаживавшего металлическую заплату на крепко побитый грузовик.

Бернард и Штиннес приехали точно вовремя в машине Штиннеса, которую вел хозяин. Он остановил машину во дворе и вышел, но двигателя не выключал. Вернер пересел на место водителя и, подождав, пока Штиннес не отойдет, приветственно махнул рукой и включил задний ход. По небрежности он уперся задним бампером в стену. Смущенный, он рванул вперед, резко крутанул руль и укатил. Мы заранее условились, что Вернер вернется сюда через полчаса. Интересно, не обиделся ли Вернер, что я исключил его из участия в этой встрече? Но вскоре я забыл об этом думать. Вернер вполне профессионал, чтобы не позволять себе реагировать на такие вещи.

Штиннес был одет в зеленый тропический костюм, который от многочисленных стирок стал очень светлым. Воротничок белой рубашки был застегнут, но галстука он не надел. В таком виде он производил впечатление рассеянного человека, одевавшегося в спешке, но я знал, что Штиннес вовсе не рассеянный, а то, как он выбивал условия своего перехода к нам, свидетельствовало о нем как о человеке, не терпящем спешки.

Садясь в мою машину, он показался мне несколько торжественным.

— Надеюсь, все нормально, — сказал он после обмена приветствиями.

— В какую игру ты играешь, Эрих? — спросил я. — Я очень хотел бы знать.

— Про какие такие игры ты говоришь?

— Их много. Я про московскую игру. Ты нас водишь за нос, а потом и спасибо не скажешь.

— Я знаю только игру Бернарда Сэмсона. Я делаю так, как ты предлагал. Я получаю деньги, потом несколько месяцев даю показания, а там удаляюсь на обеспеченный покой.

— А насчет игры, которую ведет сам Эрих Штиннес? Заграбастывает деньги и дает ходу, исчезает с горизонта?

— Ты ж наверняка предусмотрел что-нибудь против этого, это ж твоя работа.

— А о чем ты договаривался с Лондоном за моей спиной, Эрих?

— Ах вот что тебя волнует. Так уж твоя контора работает, тут ко мне не может быть никаких претензий. Я свое слово держу.

— Но мы пока что не слишком далеко продвинулись, — подчеркнул я.

— Про лондонскую игру — вот чего ты не упомянул, — заметил мне Штиннес.

Действительно не упомянул. Штиннес хотел раздразнить меня, чтобы я в раздражении сказал что-нибудь лишнее. Я и сам на его месте поступил бы так же.

— Лондон — это он делает ошибки, а виноват ты, — сказал Штиннес. — Может, Лондон делает это специально, мистер Сэмсон?

— Не знаю.

Мне наскучил этот дурацкий разговор. Но Штиннес настаивал:

— Допустим, ты исчезаешь, и у Лондона появляется удобный козел отпущения, на которого можно свалить все грехи, а?

— Нет, им на многое придется давать объяснения, — заявил я с максимальной самоуверенностью, на которую только был способен.

— А если при этом исчезнут и деньги?

— О чем ты говоришь мне, Эрих? — Я задавал этот вопрос предельно невозмутимо, будто находил предположение Штиннеса забавным. — Что Лондон убьет меня, организует пропажу денег, а потом изобразит из меня агента КГБ, работавшего на него много лет?

Он улыбнулся, но ничего не сказал.

— И какое место ты отводишь себе в этом сценарии? Я убит, деньги пропали. А где Эрих Штиннес?

— Я буду придерживаться нашего соглашения, я уже сказал тебе. У тебя, может, есть основания сомневаться?

Я проследил за взглядом Штиннеса. Позади нас парень в выцветших джинсах и красной спортивной майке писал баллончиком на когда-то белой штукатурке высокой стены: La revolución no tiene fronteras — революция не знает границ. Этим лозунгом исписали бы всю Центральную Америку, если бы было вдоволь краски.

— Мы все еще пока на разных сторонах, Эрих. В пятницу мы встретимся при других обстоятельствах, а пока что я отношусь к тебе с большим подозрением.

Он повернул голову и посмотрел мне в глаза.

— Конечно. Возможно, ты ждешь от меня жеста доброй воли. Это так?

— Это подняло бы мой дух.

— Не думаю, что вот этот жест поднимет. — Он залез в карман и достал русский паспорт. И передал его мне. Оформлен он был два года назад, выглядел потертым, даже уголки некоторых страниц завернулись. В общем, паспорт как паспорт. С той только разницей, что в нем была моя фотография. Я похолодел. — Возьми себе, — пояснил он, — как сувенир. Только не пользуйся им. Пограничники сразу задержат — по номеру и серии. И еще там есть метки, которые видны под флюоресцентной лампой. Это сразу звонок в Москву. — И Штиннес улыбнулся, приглашая и меня порадоваться случаю.

— А что, был план выкрасть меня?

— Был когда-то такой идиотский план, но от него отказались — по моему настоянию.

— А никто тебя не подозревает, что ты собираешься перейти к нам?

— Есть один ненормальный, но он уже несколько раз кричал зря «волки!».

— Ты поберегись все-таки, Эрих.

— Поберегись… А здесь мы в безопасности? В этом заведении Анхеля? Можем ли мы быть уверены, что за нами не наблюдают?

— Вернер знает свое дело. А мастерская Анхеля — самое безопасное место в этом опасном городе, — заверил его я.

— Ты не заметил, чем занимаются вон те рабочие? — спросил Штиннес. — Они сбивают номер с двигателя грузовика. Это ж уголовщина. Так что полиция, очень может быть, держит эту мастерскую под наблюдением. Ты с ума сошел, что завел меня в такое место.

— Ты еще плохо знаешь Запад, Эрих. Этот малый, Анхель, все время занимается обработкой легковых и грузовых автомашин, угнанных в Техасе и Калифорнии. В первый раз, когда я вошел к нему в кабинет, увидел целый ящик американских номерных знаков. Их сняли с краденых автомашин перед перекраской.

— Ну и?

— Как ты думаешь, может человек из года в год заниматься этим делом и не привлечь внимания полиции?

— А что ж он не в тюрьме?

— Дает взятки полиции, Эрих. Полиция сюда регулярно заявляется — чтобы получить свое. Так что это самое безопасное место во всем городе. Ни один коп не посмеет прийти сюда и нарушить нашу мирную беседу. Они все у него в кармане.

— Да, действительно, мне еще многое предстоит узнать о Западе, — зло произнес Штиннес. Надо же, он еще притворяется, будто взяточничество и коррупция не свирепствуют в восточном блоке. Он снял очки и прищурился. — С сыном получилась трудная сцена прощания, — произнес Штиннес, словно размышляя вслух. — Он спросил меня, не думал ли я когда-нибудь о переходе на Запад… Раньше он никогда такого не спрашивал, никогда. Странно. Вроде телепатии. Пришлось сказать, что никогда.

Впервые мне стало жаль его, но виду я не показывал.

— Встретимся с тобой на площади Гарибальди, — начал я инструктаж. — Возьми такси и сделай вид, что хочешь послушать музыкантов. Но сиди в такси, не выходи. Подъезжай к девяти утра. Время встречи может измениться, если самолет опоздает с прилетом из Лондона. Позвони по номеру, который я тебе дал, между шестью и семью часами, чтобы получить подтверждение. Кто бы ни подошел, тебе скажут время, но не место. Площадь Гарибальди остается. Никакого багажа. Надень что-нибудь такое, что не привлечет внимания в Англии.

— Хорошо, буду.

— И не говори миссис Фолькман.

— О месте нашей встречи?

— Ничего не говори.

— Но она же вроде вместе с вашими… Я думал, что она будет в том же самолете.

— Не говори ей ничего.

— А ты точно отвечаешь за эту операцию?

— Как профессионал профессионалу, Эрих, я тебе признаюсь, что такая работа делает человека нервным. У тебя оружия не будет, ты понял? А у меня будет. И если вдруг я увижу где-то хотя бы тень громил из КГБ или что-то еще в этом роде, то сделаю тебе такую дырку, что сквозь тебя будет проходить свет. Не обижайся, Эрих, но я счел за лучшее предупредить тебя.

— Как профессионал профессионалу, — с более чем нескрываемым сарказмом произнес Штиннес, — скажу, что ценю твою откровенность.

При этом он смотрел не на меня, а на улицу через открытые двери мастерской, у которых остановился джип. В нем сидело трое человек из военной полиции, одетых в форму по типу американской армии и белые каски. Один из полицейских выпрыгнул из машины, решительно направился к нам на задний двор и, остановившись, в течение продолжительного времени рассматривал нашу машину. Штиннес прекратил разговор, пока тот не повернулся и не ушел в мастерскую. Мы видели, как он скрылся в клетушке, служившей Анхелю кабинетом. С внешней стороны клетушка была облеплена девочками, календарями и плакатами туристических агентств. Один гласил: «Отели «Шератон» позволяют вам жить в ритмах Латинской Америки».

Несколько минут спустя военный полицейский вышел из конуры Анхеля, застегивая верхний карман. Он довольно улыбнулся водителю, и джип уехал.

— Это по всему городу так. Копы потрошат даже таксистов, перевозящих туристов в аэропорт, — пояснил я. — Весь город откупается от них.

Штиннес посмотрел по часам, сколько осталось до возвращения Вернера. Потом спросил:

— Ты хоть понимаешь, насколько ты заинтересован в моей доброй воле, или нет?

— Да-а?

— Лондон хочет прежде всего узнать одну вещь: являешься ли ты человеком Москвы. Если я скажу «да» — с тобой покончено.

— Если ты скажешь, что я московский агент, то они поймут, что ты лжешь, — спокойно парировал я.

— Может, поймут, а может, и не захотят.

— Там народ опытный — в спецгруппе, которая будет снимать показания, — с искренним убеждением заявил я. — Они обходятся без выворачивания рук, пыток электричеством и даже без голодной диеты, но до правды они докопаются.

— В конце концов — пожалуй. Но это может произойти слишком поздно для тебя.

— Ничего, меня не расстреляют.

— Нет, не расстреляют, но с места сразу полетишь, а когда потом разберутся, то не станут заниматься твоей реабилитацией и восстановлением на работе.

— Если бы я верил, что все это с самого начала — заговор КГБ по дискредитации меня, то убил бы тебя сейчас же, Штиннес.

— От этого тебе не полегчает. Наоборот, если ты убьешь меня, то сразу же усиливаются все подозрения против тебя. С этой точки зрения лучше мне убить тебя. Раз я живой, то ты можешь оспаривать мои показания, а мой труп Лондон станет рассматривать как убедительное доказательство твоей вины.

— Это тебе так кажется.

— Это так оно и есть, — возразил Штиннес. — Еще есть что-нибудь?

— Моя жена организовывала убийство парня в Босхэме?

— А что?

— Мне необходимо знать.

— Он узнал ее.

— Она убивала его?

— Твоя жена? Конечно нет.

— Она дала разрешение на убийство?

— Нет, это решение было принято, так сказать, на местном уровне. Твоя жена в этом не замешана.

Я уставился на него, силясь прочесть его мысли.

— Во всяком случае, ты им об этом все равно расскажешь, — произнес я.

По его лицу видно было, что ему не хочется продолжать беседу на эту тему. Но потом он, видимо, сообразил, что ему придется привыкать вести себя так, как нам нравится, и промолвил:

— Это Павел Москвин, один из моих людей, решил прославиться.

— Убив этого парня, начинающего?

— Москвин был в Англии, кстати, под моим именем. Представлял, так сказать, меня. Он принял Маккензи за тебя.

— Что-о?

— Он тебя совсем не знает. Ни тебя, ни о тебе — помимо того, что ты искал контакта со мной. В Англию он ездил по пустяковому заданию, просто помогал группе, во главе которой находилась твоя жена. И когда объявился Маккензи, он не выдержал. Под моим именем…

— Надо же такому…

— Москвин — законченный идиот. Ему все просто. В конечном итоге, вместо того чтобы доложить об ошибках, он взял и убил вашего человека. Нет, твоя жена тут ни при чем. Она была вне себя от гнева.

Рабочий вывез во двор покрасочный агрегат и стал красить дверь от грузовика. Распылитель громко шумел, и красное облачко потянулось от него по двору.

— Ты приехал сюда после того, как приехали Фолькманы, да? — решил уточнить для себя я.

— Я говорил ей, что ты догадаешься. Хронология — основной элемент дедукции.

— Значит, вначале приехали Фолькманы, а потом появился ты и дал им себя обнаружить.

— Твоя жена была уверена, что ее план приведет к твоему бегству.

— Уверена?

Я сомневался, что Фиона будет обсуждать такую тему со Штиннесом или кем-либо еще, это не в ее духе.

— Она считала, что Лондон будет живьем сдирать с тебя шкуру. Но, похоже, ты сумел заговорить их и выбраться из замазки. И вместо того, чтобы ты побежал на Восток, я перехожу на Запад. Это ее двойное поражение. В Москве найдутся люди, которые ей этого не спустят. У нее появится такая злость, на которую способны только женщины. И она отомстит тебе, Сэмсон. Не хотел бы я быть на твоем месте, когда эта женщина начнет тебе мстить.

— Всегда где-то выигрываешь, где-то проигрываешь.

До меня донесся запах краски — едкий запах, характерный для дешевых автокрасок.

— Ты говоришь так, потому что ты мужчина, — сказал Штиннес.

— Нет. Потому, что я — профессионал. Так же, как и ты и моя жена. Профессионалы не мстят. У них и без того хватает работы.

— Может, как работник ты и хорош, — попытался вразумить меня Штиннес, — но женщин ты знаешь плохо.

— Единственное, что мужчина должен знать о женщинах, — это что он ничего в них не понимает. А теперь дай-ка я подам машину назад, пока радиатор не покрылся краской.

Я завел машину и отъехал подальше от этого психа с распылителем. И тут Штиннес задал мне вопрос:

— Ты по-прежнему любишь жену?

— Нет, — буркнул я. Мне уже надоели все озабоченные проблемой, люблю ли я все еще Фиону или нет.

— А ты все еще любишь миссис Фолькман? — отплатил я ему.

Штиннес аж вздрогнул. Голова у него дернулась, словно я ответил ему пощечиной.

— Лучше скажи, — посоветовал я. — Это может повлиять на твое дело.

— Каким образом?

— Ты договорился лететь в Англию вместе с миссис Фолькман?

— Она это организовала. С одобрения ваших людей.

— Господи, они все могли.

— Она сказала им, что это непременное условие. Я люблю ее, и она меня любит.

— Ты это серьезно, Эрих?

— Я люблю ее. Ты что, никогда не влюблялся?

— В Зену Фолькман — нет.

— Не пытайся ничего менять, уже поздно. Мы собираемся начать в Англии новую жизнь. Если ты скажешь ее мужу или попытаешься еще как-то помешать, то я никуда не еду.

— Какой же ты дурак, — просто сказал ему я. — Такой человек — и слушаешь сладкий треп этой проходимки — Зены Фолькман. Она хочет положить лапу на деньги — неужели ты не видишь этого?

— Это мое дело, — как-то сварливо ответил он.

— Твоя ссора с женой… Следы у нее на лице… Это имеет отношение к Зене Фолькман? Ты ведь не для того ударил жену, чтобы все это знали?

— Когда я сказал Инге, что есть другая женщина, то началась истерика. Я вовсе не хотел поднимать на нее руку… Но она хотела убить меня. Схватила кочергу. — Штиннес вздохнул. — Зена велела, чтобы я все рассказал жене. Настаивала. Иначе, мол, Инге от меня не отстанет, а так, глядишь, забудет, потом найдет себе другого мужа.

— Но ты не говорил жене, что собираешься бежать?

— Я влюблен, но не помешан. Нет, конечно, не говорил.

— Теперь постарайся сохранить здравый рассудок и в отношении Зены. Я дам Зене билет на Лондон — но на следующий рейс. Договоримся, что ты летишь в Лондон один, иначе мне придется применить к Зене более строгие меры.

Штиннес, похоже, не воспринял мою угрозу всерьез. Потому что сказал:

— Я думаю, каждый турист, приезжающий в Лондон, норовит увидеть дом 221–6 по Бэкер-стрит.

— Что это за дом на Бэкер-стрит? — не понял я. Но, прежде чем закончить фразу, я догадался, что речь идет об адресе знаменитого Шерлока Холмса из романов Конан Дойля. — Да, конечно. Мы сходим туда вместе, — пообещал я.

— Мне почему-то всегда хотелось увидеть этот дом.

Но он не успел начать про Шерлока Холмса, как приехал Фолькман на автомашине Штиннеса. Он вышел из машины и, не закрывая ее, подошел к нам.

— Закончили или дать вам еще немного времени?

Штиннес вопросительно взглянул на меня.

— Все, закончили, Вернер, — ответил я.

Штиннес покинул мою машину и поднес руку к виску в виде приветствия.

— Auf Wiedersehen, — попрощался он по-немецки, при этом издевка в его голосе прозвучала вполне различимо.

Я обратил внимание, что он перешел на Шерлока Холмса, так и не пообещав не брать с собой Зену.

— Сайонара, — в тон ему ответил я.

Пока что я не понял, куда он клонит.

— Что тебя гложет? — поинтересовался Вернер, сев ко мне в машину. Глядя в зеркало, я подождал, пока Штиннес не сядет в машину и не тронется. Потом я протянул Вернеру русский паспорт, пусть посмотрит. — Святый Боже, — протянул Вернер.

— Да, они собирались умыкнуть меня.

— И Штиннес помешал этому?

— Ему надо ведь завоевывать доверие. Да они могли и сами отказаться от этой идеи ради какой-нибудь другой.

— И Лондон подумал бы, что ты сам сбежал. Замечательная идея.

— Да, в Москве появилось немало ярких идей насчет меня.

— Фиона, думаешь?

— Есть такой соблазн списывать все на нее. Но не хочется, чтобы меня одолевала эта мысль.

— Насчет Зены он говорил что-нибудь? — спросил Вернер.

— Об этом мы говорили, Вернер. Ты сделаешь так, чтобы Зена в пятницу была занята. Скажешь, что ничего не планируется, и на весь уик-энд отошлешь ее в Акапулько, пусть плавает и загорает. Пусть она утром в пятницу летит одна, а ты в пятницу вечером поможешь мне в аэропорту. А поздним рейсом полетишь к ней.

— Она на это не клюнет, Берни. Она знает, что дело близится.

— Убеди ее, что вам надо пару дней отдохнуть вместе. Только сделай все правдоподобно, Вернер. Ты знаешь, как это для меня важно. Я должен доставить Штиннеса в Лондон.

— А я хочу, чтобы Зена была со мной, — мрачно произнес Вернер.

— Штиннес считает, что Зена собирается бежать с ним.

— Бежать?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Зена просто пасет его, — сказал Вернер. — Она пытается помочь тебе, Берни.

— Какая же она чертовски лживая и хитрая, Вернер. Я понимаю, она твоя жена, но это так.

Вернер не стал отрицать.

— Она виделась с этим — с Типтри.

— Виделась с Типтри?

— Это на встречу с ним она уходила, когда ты был у нас. Да, она ездила на встречу с Генри Типтри. Она сказала мне, когда вернулась домой.

Мне стало не по себе.

— Что же это за игру затеял Лондон?

— И ты терпишь это? Почему тебе не пойти и встретиться с Типтри? — предложил Вернер. — Скажи ему: или пусть берет всю операцию на себя, или не лезет в твои дела.

— Думал я об этом, Вернер, — ответил я. — Но я уверен, Типтри скажет, что готов взять ее на себя. И мы оба уверены, что он все дело завалит. Эрих Штиннес — штука серьезная. Если в пятницу он появится, я посажу его в этот проклятый самолет, пусть даже под дулом револьвера, если потребуется. Умру, но доставлю его в Лондон. Если же я передам операцию Типтри и он все испортит, то в Лондоне скажут, что я нарочно бросил операцию, потому что, мол, не хочу, чтобы Штиннеса допрашивали в Лондоне.

Вернер отвернулся и опустил стекло, словно заинтересовался чем-то во дворе. Он избегал моего взгляда. Думаю, он был крайне расстроен перспективой потерять Зену.

— Никуда Зена со Штиннесом не поедет, — пообещал я. — Ты будешь в аэропорту, Вернер. Так что, если она попытается, ты сможешь ее остановить.

Он не ответил. Я завел машину, сделал круг по двору, потом проехал через помещение мастерской. Огни ацетиленовых горелок сопровождали нас, словно вспышки фотоблицев. На улице стоял бело-голубой полицейский автомобиль. Водитель отсутствовал: он беседовал с Анхелем.