Это был совсем другой Вернер Фолькман. Не тот вечно погруженный в свои мысли еврейский сирота, с которым я учился в школе, не тот гениальный юнец, с которым я рос в Берлине, не тот богатый, набирающий брюшко банкир, которого принимали как своего по обеим сторонам Стены. Этот другой Вернер обладал крепкой, мускулистой фигурой, носил хлопчатобумажную рубашку с короткими рукавами и хорошо сидящие на нем хлопчатобумажные же брюки в полоску. Большие усы с опущенными кончиками были аккуратно подстрижены, то же и густые черные волосы. Отдых с двадцатидвухлетней женой омолодил его.

Фолькманы остановились в прекрасной квартире на шестом этаже дома, расположенного в небольшом дорогом квартале деловой части города. Сейчас Вернер стоял на балконе, откуда открывался вид на необъятный Мехико и горы вдали. Заходящее солнце окрасило мир в красно-розовые цвета. Грозовые тучи прошли, по небу плыли длинные рваные золотистые лоскутья. Они напоминали собой плакаты с рекламой отдыха под заходящим солнцем, оборванные рукой прошедшего мимо вандала.

Балкон был такой большой, что на нем свободно разместился комплект садовой мебели — белого цвета и дорогой — и кадки с тропическими растениями. От солнца балкон защищала густая листва вьющихся растений. На полочках, наподобие книг, выстроилась коллекция кактусов. Вернер разливал из стеклянного кувшина розовую мешанину — нечто вроде разбавленного водой фруктово-овощного салата. Здесь эту штуку подают на вечеринках, и никто в результате не напивается допьяна. Выглядела она неаппетитно, но в такую жару я с удовольствием выпил стаканчик.

Дики Крайер раскраснелся от жары. На ковбойской рубашке у него проступили пятна пота. Он снял накинутый на плечи голубой пиджак из грубого хлопка, небрежно бросил его на стул и принял от Вернера стакан с напитком.

Зена, жена Вернера, протянула свой стакан, чтобы ей долили. Она растянулась во весь рост в шезлонге, загорелая кожа ее рук и ног проглядывала сквозь полосатое платье всех цветов радуги. Когда она потянулась за стаканом, чтобы сделать очередной глоток, немецкие журналы мод, лежавшие у нее на животе, соскользнули и упали на пол. Зена чертыхнулась. У нее был необычный выговор, характерный для выходцев с бывших германских территорий на Востоке. Это, пожалуй, было единственное, что она унаследовала от своих оставшихся ни с чем родителей, и мне казалось, что ей будет лучше в жизни, если она освободится от этого единственного наследства.

— А что в этом напитке? — поинтересовался я.

Вернер поднял с пола журналы и протянул их жене. В бизнесе он проявлял жесткость, в дружбе — открытость, а Зене потакал во всем. Вернер доставал деньги у западных банкиров для финансирования экспорта в Восточную Германию, а потом получал деньги с восточногерманского правительства, имея крошечный навар с каждой операции. Расчеты происходили через авали. Эта категория бизнеса не относилась к банковской, и заниматься им мог кто хотел, но многие обожглись на этом. Если бы Вернер был размазней, он в этом бизнесе не выжил бы.

— Что за напиток? Фруктово-овощной сок, — объяснил Вернер. — В таком климате еще рано пить что-то алкогольное.

— Только не для меня, — возразил я.

Вернер улыбнулся, но не сдвинулся с места в поисках чего-нибудь покрепче. Это был мой старый и близкий друг, из тех старых друзей, что могут позволить себе в твой адрес такую нелицеприятную критику, на которую не отважится иной новый враг. Зена тоже не шелохнулась и не подняла глаз, делая вид, будто увлечена чтением журнала.

Дики вошел в балконные джунгли, чтобы взглянуть на город. Через образовавшийся прогал я разглядел, что транспорт движется черепашьим шагом. На улице прямо под нами замигали красные огни и завыли сирены: два полицейских автомобиля в обход пробки пошли прямо по тротуару. Говорят, что в этом пятнадцатимиллионном городе преступления совершаются каждые две минуты. Уличный шум здесь не прекращается никогда. Как только заканчивается поток возвращающихся по домам служащих, на дороги высыпают клиенты ресторанов и кинотеатров района Сона-Роса — Розовая зона.

— Сумасшедший дом, — проскрипел Дики.

Злобного вида черный кот, дремавший на подставке для ног, проснулся, мягко спрыгнул на пол, затем подошел к Дики и вонзил ему когти в голень, а сам поднял голову, желая посмотреть, как тому это понравится.

— Дьявол! — вскрикнул Дики. — Пошел вон, скотина!

Он попытался пнуть его ногой, но промахнулся, потому что кот быстро отскочил в сторону, словно подобную акцию против других гринго он проделывал уже не раз. Перекосив лицо от боли и потирая ногу, Дики ушел подальше от кота на другой конец балкона, где стал разглядывать уголок, в котором были собраны изделия из обожженной глины, старые маски, поделки из ткани. Все это напоминало лавку изделий народного промысла. И денег стоило, видать, немалых.

— Симпатично у вас тут, — изрек Дики.

В его устах это означало больше чем легкую насмешку. Такие вещи были совсем не в его вкусе. Все, что сильно отличалось от мебели из магазинов Хэррода, он на дух не принимал.

— Это принадлежит дяде и тетке Зены, — пояснил Вернер. — Мы присматриваем за их хозяйством, пока они в Европе.

Теперь мне стали понятны записи в блокноте у телефона. Аккуратным почерком Зены там было вписано: «бокал», «стакан», «бокал», «фарфоровая вазочка с голубыми цветками». Это был реестр разбитого — пример приверженности Зены к порядку и честности.

— Плохой сезон вы выбрали, — заметил Дики. — Или, точнее, хороший сезон выбрал дядя Зены. — Он осушил стакан и держал его дном кверху, пока кусочки льда, огурцов и лимона не сползли ему в рот.

— Зене нравится, — сказал Вернер.

Можно подумать, что его мнение не имеет значения.

Зена, не отрываясь от журнала, сообщила:

— Люблю солнце.

Она повторила эту фразу еще раз и вернулась к журналу, сразу же на свою строку.

— Только вот дожди, — пожаловался Вернер. — Да еще такие грозы, что дух захватывает.

— Так вы видели этого Штиннеса? — как бы между прочим осведомился Дики, словно не ради этого мы тащились сюда за четыре тысячи миль.

— В «Кронпринце», — ответил Вернер.

— А что это такое — «Кронпринц»? — спросил Дики, поставив стакан и вытерев пальцы бумажной салфеткой.

— Клуб.

— Какого рода?

Дики положил руки за спину, засунул большие пальцы за кожаный ремень и в задумчивости посмотрел на носки своих ковбойских башмаков. Кот подобрался к Дики и выбирал момент, чтобы вцепиться ему в икры. Дики снова хотел как следует пнуть кота, но тот проявил отменную реакцию.

— Пошел вон! — громко крикнул на кота Дики.

— Извините за кота, — обратился к Дики Вернер, — но я думаю, что тетя Зены и пустила-то нас сюда, чтобы было кому присмотреть за Херувино. Это все ваши джинсы. Кошки любят драть грубую хлопчатобумажную ткань.

— Больно-то как, — жаловался Дики, потирая ногу. — Надо обрезать ему когти или еще что-то придумать. В этих местах кошки являются переносчиками заболеваний.

— А какое имеет значение, какого рода клуб? — неожиданно задала вопрос Зена.

Она захлопнула журнал и движением головы откинула волосы назад. С распущенными волосами она выглядела совсем по-другому. Это уже была не женщина, своим трудом зарабатывающая себе на жизнь, а праздная дама. Волосы у Зены были длинные и иссиня-черные, заколотые сзади серебряным мексиканским гребнем. Зена достала его, провела несколько раз по волосам и снова заколола.

— Это клуб бизнесменов — выходцев из Германии, — объяснил нам Вернер. — Существует с тысяча девятьсот второго года. Зене нравится там буфет и танцы по пятницам. Здесь в городе большая немецкая колония. Давно уже.

— Вернер говорил, что за отыскание Штиннеса должны заплатить, — подала голос Зена.

— Обычно да, — уклончиво ответил Дики, хотя знал, что за столь обычную информацию почти нет шансов получить вознаграждение. Должно быть, Вернер нарочно придумал это, чтобы побудить Зену помочь нам. Я взглянул на Вернера, а он, не меняя выражения лица, — на меня.

— А откуда вы узнали, что это действительно Штиннес? — спросил Дики.

— Точно Штиннес, — уверенно заявил Вернер. — Его имя есть в списке членов клуба, и в баре кредит на его имя.

— И еще чековая книжка, — добавила Зена. — На чеках — его имя.

— В каком банке? — спросил я.

— «Бэнк оф Америка», — ответила мне Зена, — филиал в Сан-Диего, штат Калифорния.

— Имена — это еще ничего не значит, — возразил Дики. — Откуда вы знаете, что это человек КГБ? Хорошо, пусть даже так, но откуда такая уверенность, что это тот самый, который допрашивал Бернарда в Восточном Берлине? — При этом он сделал небрежный жест в мою сторону. — Это может быть лицо, прикрывающееся тем же самым именем. Мы знаем, что в КГБ так делают. Я правильно говорю, Бернард?

— Да, бывало такое, — подтвердил я, хотя убей меня Бог, если в моей памяти хранился случай, чтобы тугие на раскачку, но аккуратные чиновники из КГБ прибегали к таким заезженным приемам.

— И сколько? — вступила в разговор Зена. Когда Дики взглянул на нее и непонимающе вздернул брови, она повторила свой вопрос более распространенно: — Сколько вы собираетесь нам заплатить за информацию о Штиннесе? Вернер говорил, что он вам нужен до зарезу. Вернер говорил, что это очень важная фигура.

— Не торопитесь, — придержал ее Дики. — Пока что у нас его нет. Мы еще не смогли точно идентифицировать его.

— Эрих Штиннес, — затараторила Зена, словно рассказывала наизусть хорошо выученное стихотворение, — около сорока, редеющие волосы, дешевые очки, дымит как паровоз, берлинское произношение.

— Борода есть?

— Бороды нет, — ответила Зена и поспешно добавила: — Должно быть, он сбрил ее.

О, эта женщина так просто не откажется от своих притязаний.

— И вы, значит, говорили с ним? — спросил я.

— Он там бывает каждую пятницу, — снова включился в разговор Вернер. — Буквально каждую. Он сказал Зене, что работает в советском посольстве. Говорил, что он просто шофер.

— Вечно они шоферы, — прокомментировал я. — Так они говорят, когда их спрашиваешь, откуда у них такие шикарные машины и почему они ездят куда им вздумается. — Я долил себе фруктового пунша Вернера. В графине уже почти ничего не осталось, кроме зеленой кашицы и разбухших кусочков лимона. — А он не говорил о книгах или американских фильмах, Зена?

Она рывком опустила ноги на пол, показав загорелые коленки и выше. Надо было видеть лицо Дики Крайера, когда Зена одергивала платье. В ней была та сексуальность, которая свойственна молодой и здоровой женщине, пышущей энергией. Теперь, когда она не сомневалась, что это тот самый Штиннес, в ее серых перламутровых глазах заиграли искорки.

— Да, верно. Говорил, что любит голливудские мюзиклы и английские детективные романы…

— Тогда это он, — отметил я вслух без особого энтузиазма. Втайне я надеялся, что тревога ложная и я сразу же вернусь в Лондон, домой, к детям. — Да, это «Ленин», тот самый, что сопровождал меня до контрольного пункта «Чарли», когда меня освободили.

— И что теперь будет? — спросила Зена.

Она была невысокой, едва по плечо Дики. Говорят, что невысокие люди обладают повышенной агрессивностью, которая будто бы призвана компенсировать их недостаток в росте. Но, глядя на Зену Фолькман, можно было подумать, что агрессивных людей природа нарочно делает покороче, чтобы они не установили господство над миром. В Зене агрессивность так и бурлила — словно кипящее молоко в невысокой кастрюльке, поднявшееся к самому краю и грозящее вот-вот выплеснуться.

— Так что вы с ним собираетесь делать? — не унималась она.

— Об этом не спрашивают, — посоветовал ей Вернер.

— Мы хотим поговорить с ним, миссис Фолькман. Никаких грубостей и насилия — вы ведь этого опасаетесь?

Я проглотил пунш. Сейчас рот у меня был забит кусочками льда и лимонными косточками. Зена улыбнулась. Она боялась не применения силы, а перспективы не получить денег за свои хлопоты. Она встала и медленно потянулась, поводя плечами, подняв над головой одну, потом другую руку, лениво демонстрируя свою сексуальность.

— Вам нужна моя помощь? — спросила она.

Дики не ответил напрямую. Он перевел взгляд с Зены на Вернера, потом обратно и сказал:

— Штиннес — майор КГБ. Это слишком низкое звание, чтобы на него имелись приличные данные в компьютере. Большую часть сведений о нем мы имеем от Бернарда, Штиннес его допрашивал. — Его взгляд на меня в данном случае должен был подчеркнуть недостоверность сведений, не подтвержденных данными из других разведывательных источников. — Но его арена — Берлин. Что ему нужно в Мексике? Что это за игра, которую он ведет? И чего ему нужно в вашем немецком клубе? Он ведь, должно быть, русский по национальности?

Зена засмеялась.

— А вы порекомендовали бы ему «Перовский»? — И снова засмеялась.

— Зена очень хорошо знает этот город, Дики. У нее здесь и дяди с тетями, и двоюродные сестры с братьями, и племянник. Когда она в первый раз бросила школу, то жила полгода тут.

— Кто это или что это — Перовский? — спросил Дики.

Дики занимал должность контроллера резидентур нашей разведки в Германии и не любил, если над ним подшучивали. Еще я заметил, что он не сразу принял тон обращения к себе со стороны Вернера, когда тот начал называть его по имени.

— Зена шутит, — пояснил Вернер. — «Перовский» — это большой, но вроде хиреющий клуб для русских, он рядом с Национальным дворцом. На первом этаже там ресторан, он открыт для всех. Клуб появился после революции. Члены его — графы, князья и вообще народ, который сбежал от большевиков. Сейчас там здорово все перемешалось, но антикоммунистический дух по-прежнему жив. Сотрудники советского посольства обходят его стороной. Такой человек, как Штиннес — если пойдет туда и сболтнет там что-нибудь не то, — может вообще оттуда не выйти.

— Так уж и не выйти? — не поверил я.

Вернер повернулся ко мне.

— В этом городе жестокие нравы, Берни. Он совсем не такой, как на рекламных плакатах.

— А «Кронпринц» не так привередлив насчет членства? — полюбопытствовал Дики.

— Туда не ходят говорить о политике. Это единственное заведение в городе, где можно выпить настоящего немецкого бочкового пива и отведать доброй немецкой кухни, — продолжал рассказывать Вернер. — Очень популярное место. Туда приходят самые разные люди. Многие — из тех, которые находятся здесь проездом: экипажи самолетов, торговцы, старший персонал судов, бизнесмены, даже священнослужители.

— А сотрудники КГБ?

— Вы, англичане, бывая за границей, избегаете друг друга. А мы, немцы, любим бывать вместе. Восточные немцы, западные, беженцы, скрывающиеся от налогов, сбежавшие от жен, прячущиеся от кредиторов, скрывающиеся от полиции. Нацисты, монархисты, коммунисты и даже евреи вроде меня. Мы любим бывать вместе, потому что мы все из Германии.

— И даже вместе с такими немцами, как Штиннес? — съязвил Дики.

— Он, должно быть, жил в Берлине. У него такой же хороший немецкий, как у Берни, — сказал Вернер, взглянув в мою сторону. — Его язык звучит где-то даже более убедительно, потому что у него тип сильного берлинского акцента, который услышишь нечасто, разве что в некоторых рабочих пивных Берлина. Только когда я начал внимательно прислушиваться к его произношению, то уловил в нем что-то не то, еле заметное. С любым спорю, что в клубе думают, будто он немец.

— Он сюда приехал не загорать, — сказал Дики. — Такого человека могли прислать только для выполнения специального задания. А ты что думаешь, Бернард?

— Штиннес был на Кубе. Он мне сам рассказывал, когда мы с ним разговаривали. По делам кубинской службы безопасности. Я покопался в старых делах и пришел для себя к выводу, что он ездил туда давать им какие-то советы — в семидесятом, когда у них произошла большая чистка в верхах, очень солидная перетряска. Уже тогда Штиннес, должно быть, являлся в некотором роде экспертом по Латинской Америке.

— Бог с ним, с прошлым, — не унимался Дики. — А сейчас что он тут потерял?

— Поддерживает связь с агентурой, я полагаю. Гватемала относится к числу приоритетов КГБ, а она не так далеко отсюда. Тут любой может попасть туда. Граница — только джунгли.

— Не думаю, что в этом дело, — усомнился Вернер.

— Восточные немцы, — напомнил я им, — начали помогать Сандинистскому фронту национального освобождения задолго до того, как у него появились перспективы на победу и создание правительства.

— Восточные немцы поддерживают любого, кто способен быть бельмом на глазу у американцев, — сказал Вернер.

— Так что, ты думаешь, он все-таки тут делает? — не отставал от меня Дики.

Я был в нерешительности, потому что не знал, как много хочет услышать от меня Дики в присутствии Зены и Вернера, но, раз уж Дики ждет от меня ответа, решил сказать, что в голову придет.

— У Штиннеса хороший английский. Если чековая книжка — это не просто способ сбить нас с толку, то он приехал сюда на связь с агентурой, находящейся в Калифорнии, которая таскает им новейшие разработки по электронике и программированию с тамошних фирм.

Естественно, это была чистой воды импровизация: у меня не было ни малейшей догадки о целях пребывания здесь Штиннеса.

— А что это вдруг Лондону приспичило заняться этим делом? — спросил Вернер, который знал меня достаточно хорошо, чтобы сообразить, что я блефую. — Только не говорите мне тут, что ваша контора подняла переполох вокруг Штиннеса из-за того, что тот ворует у американцев компьютерные секреты.

— Ничего другого мне не приходит в голову, — только и мог я ответить.

— Бернард, только не надо со мной, как с ребенком, — попросил меня Вернер. — Не хочешь говорить — так и скажи.

Как бы в ответ на раздражительную реакцию Вернера Зена подошла к камину и нажала кнопку. Откуда-то из лабиринта комнат донесся звук шагов, и появилась женщина, явно индейских кровей. Голову она держала высоко, как и многие мексиканцы, словно они несли кувшин с водой на голове. Глаза ее были полуприкрыты.

— Я была уверена, что вам захочется попробовать мексиканской еды, — сказала Зена.

Этого мне лично хотелось меньше всего, но Зена, не дожидаясь нашей реакции, объявила женщине, что мы готовы сесть за стол немедленно. У Зены был бедный испанский, но говорила она на нем так бегло и самоуверенно, что от этого он казался лучше. Зена во всем была такая.

— Она прекрасно понимает немецкий и кое-как — английский, — сообщила нам Зена, после того как женщина ушла. Этим самым она предупредила нас, что нужно следить за собой и не болтать при этой женщине лишнего. — Мария работает у тети больше десяти лет.

— Но вы говорили с ней вовсе не по-немецки, — заметил Дики.

Зена улыбнулась ему.

— Вначале вы говорите «тортильяс», «такое», «гуакамоле», «кесадильяс»[7] и так далее, а потом добавляете рог favor[8] — и вас прекрасно поймут.

Стол выглядел весьма изящно. На скатерти ручной вышивки сияли серебром приборы, переливался на свету хрусталь. Еда была вкусная и, слава Богу, не слишком мексиканская. Я не большой любитель примитивных вариаций тортильяс, кашицы из бобов с перцем, от которой немеет все во рту и жжет все внутренности «от Далласа до мыса Горн». Начали мы с омаров, приготовленных на углях, и холодного белого вина. Жареных бобов пока что не появлялось. Все было сделано Зеной явно в качестве подготовки к получению вознаграждения за Штиннеса.

Занавеси на окнах были раздвинуты, и в комнату через открытые окна попадал свежий воздух. Но не прохладный, потому что циклон со стороны Залива не подошел к берегам и ожидаемой грозы и бури не состоялось, да и температура снизилась незначительно. Солнце скрылось за горами, со всех сторон окружавшими город, и небо сделалось розово-лиловым. Городские огни были, казалось, приколоты к темному фону наподобие звезд в планетарии, и простирались до подножия отдаленных гор, где превращались в Млечный Путь. В столовой единственным источником света служили высокие свечи, сиявшие в почти неподвижном воздухе, но света их не хватало, и в комнате царил полумрак.

— Иногда Центр опережает наших американских друзей, — продолжил Дики обсуждавшуюся уже тему, накалывая вилкой новую шейку омара. Неужели он так долго обдумывал, что бы такое сказать Вернеру? — Когда мы получаем ценные сведения о том, что КГБ хозяйничает на заднем дворе Дяди Сэма, это здорово усиливает наши позиции в отношениях и на переговорах с Вашингтоном.

Вернер протянул руку через стол и налил еще вина жене.

— Это чилийское вино, — сообщил он нам и налил вина первому Дики, потом мне и себе. Так Вернер показал, что не верит ни единому слову Дики, но тот вряд ли это понял.

— Неплохое, — глубокомысленно ответил Дики, сделав глоток, закрыв глаза и несколько запрокинув голову, чтобы полнее отдаться восприятию букета. Так он всегда изображал из себя знатока вин. Перед этим он устроил целое представление, когда принюхивался к пробке. — Полагаю, что теперь, когда песо полетело вниз, тут будут проблемы с импортными винами. А у мексиканских такой вкус, к которому нужна привычка.

— Штиннес приехал сюда две-три недели назад, — перешел Вернер на главную тему. — Если ваш Центр интересуется Штиннесом, то не потому, чем он занимается сейчас в Силиконовой долине[9] или в гватемальских джунглях. Его интерес связан с тем, чем занимался Штиннес в Берлине последние два года.

— Вы так думаете? — сказал Дики, глядя на Вернера с дружелюбным и уважительным интересом человека, который хочет что-то выведать. Но Вернер видел его насквозь.

— Я не идиот, — произнес Вернер бесстрастным тоном и в то же время подчеркнуто. Так невнимательному официанту напоминают, что клиент просил его принести бескофеинового кофе, а не того, что он принес. — Я бегал от людей КГБ, когда мне еще было десять лет. Мы с Берни работали на ваш департамент, когда в шестьдесят первом построили Стену и вы еще ходили в школу.

— Очко засчитано, старина, — промолвил Дики с улыбочкой.

Он мог позволить себе эти улыбочки. Дики был двумя годами моложе нас с Вернером, меньше меня служил в разведке, но у него была завидная должность контроллера резидентур разведки в Германии — должность, которую он получил в условиях острой конкуренции. И, несмотря на все слухи о грядущей перетряске в нашем ведомстве, он по-прежнему крепко сидел на своем стуле.

— Мне ведь в Лондоне вся эта публика не выкладывает, — пожаловался Дики, — что там у них в голове. Я простой чернорабочий. Ко мне отнюдь не приходят советоваться, не надо ли построить новую атомную станцию. — Дики с такой тщательностью мазал маслом последний кусочек омара, что стало ясно: он свое сказал.

— Расскажи мне о Штиннесе, — попросил я Вернера. — Может, он приходит в «Кронпринц» поводить на веревочке агентуру КГБ, своих зомби? Или просто так? Сидит он в уголке со своим стаканчиком «берлинского белого» или вынюхивает что-нибудь? Как он себя ведет, Вернер?

— Он отшельник, — ответил мне Вернер. — Он, возможно, никогда и не заговорил бы с нами, если бы не принял Зену за одну из бидермановских сестер.

— А кто они такие? — полюбопытствовал Дики. Остатки блюда с омарами были убраны, и индианка нанесла нам мексиканские кушанья: жареные бобы, целиковые красные перцы и тортилью в разных вариациях: энчиладас, такое, тостадас и кесадильяс. Дики сделал выдержку и только после того, как ему назвали и рассказали о каждом блюде, положил себе на тарелку всего понемногу.

— Здесь, в Мексике, красный перец имеет сексуальное значение, — сообщила Зена, обращаясь к Дики. — Считается, что злой перец — еда мужественных и сильных мужчин.

— О, я люблю красный перец, — сказал Дики, поддерживая шутливый тон, предложенный Зеной. — С детства питаю слабость, — произнес он, протягивая руку к блюду, на котором было разложено множество разнообразных стручков. Вернер внимательно наблюдал за действиями Дики. Тот тоже посмотрел на Вернера. — Вот этот, маленький, темный, — с ног сбивает, — взялся объяснять столу Дики. Взял же большой и бледно-зеленый стручок, улыбнулся, глянув на наши недоверчивые лица, и откусил немного.

Как только Дики закрыл рот, наступило молчание. Все в комнате, за исключением самого Дики, знали, что он по ошибке принял этот стручок кайенского перца за очень слабый «ахи» из восточных областей Мексики. Но скоро и сам Дики понял это. Лицо у него покраснело, рот сам открылся, из глаз побежали слезы. Вначале он не знал, что ему делать с этим невыносимым жжением, но потом начал набивать рот простым отварным рисом и глотать его, набивать и глотать.

— Бидерманы — это богатая берлинская семья, — вспомнив про вопрос Дики, стала отвечать Зена, словно не замечая его страданий, — хорошо известная в Германии. У них вложены большие деньги в германские туристические компании. Газеты говорят, что их компания взяла кредит на миллионы долларов, чтобы построить деревню для туристов на полуострове Юкатан. Но ее так и не построили. Эриху Штиннесу я показалась похожей на младшую из сестер — Поппи, которая вечно появляется в газетных сплетнях.

Потом все помолчали, дожидаясь, пока Дики придет в себя. Наконец он откинулся на спинку стула и оказался в состоянии изобразить на лице унылую улыбку. На лбу у Дики выступили капли пота, он дышал широко раскрытым ртом.

— А ты знаешь этих Бидерманов, Бернард? — спросил Дики севшим голосом.

— Возьмите авокадо, очень помогает, — посоветовал Вернер.

Дики взял из вазы грушевидный плод и стал его уплетать.

— Когда мой отец служил при военной администрации в Берлине, — стал рассказывать я, — он выдал Бидерману-отцу лицензию на право заниматься обслуживанием населения автобусными перевозками, тогда это только начиналось. С этого и пошло богатеть их семейство, по-моему. Так что я их знаю. Поппи Бидерман присутствовала на обеде у Фрэнка Харрингтона — во время моей последней поездки в Берлин.

Дики быстро орудовал ложечкой, расправляясь с авокадо, — ему хотелось погасить пожар во рту.

— Ну и злой, — признался он все-таки наконец.

— Никогда нельзя быть уверенным, какой стручок злой, какой слабый, — пояснила Зена таким ласковым голосом, что я пришел в удивление. — Перекрестное опыление, они все скрещены-перекрещены. На одном и том же растении могут быть и презлые, и сладкие перцы. — И Зена улыбнулась.

— А не могут эти Бидерманы представлять интерес для Штиннеса? — спросил Дики. — Например, у них может быть предприятие, которое производит компьютерные программы в Калифорнии или что-нибудь еще в этом роде. Ты не в курсе, Бернард?

— Даже если так, то нет смысла устанавливать контакт с боссом, — сказал я. Дики уперся в эту идею насчет Силиконовой долины, и столкнуть его с этой дороги будет непросто. — Если уж и выходить на кого-то, то лучше на сотрудника лаборатории микросхем. Или разработчика программ.

— Надо уяснить ситуацию насчет Калифорнии, — со вздохом произнес Дики.

Тем самым он готовил меня к тому, что мне предстоит беготливая неделя в Мехико, а он поедет послоняться по Калифорнии.

— Тебе куда проще взять да и поговорить с Бидерманами, — высказал я свое мнение.

— Кстати, Штиннес спрашивал о Бидерманах — интересовался, не знаю ли я их. Я знавал Пауля неплохо, но Штиннесу сказал, что знаю об этом семействе из газет.

— Вернер, а ты не говорил мне, что знаком с этими миллионерами, — заволновалась Зена. — Про них вечно сплетничают в газетах. Поппи Бидерман очень красивая. Она только что развелась с миллионером.

Дики взглянул на меня и сказал:

— Лучше ты поговори с Бидерманом. Мне нет никакого смысла светиться. Сделай это так, неофициально. Узнай, где он, пойди и побеседуй с ним. Сделаешь, Бернард? — Это был приказ в американском стиле, вроде ни к чему не обязывающей просьбы.

— Можно попытаться.

Дики продолжал:

— Не хочется связываться из-за этого с Лондоном или просить Фрэнка Харрингтона, чтобы он представил нас или чтобы весь мир знал о нашем интересе к Бидерману. — Он налил себе воды со льдом и отпил немного. Он уже совсем было начал приходить в себя, но вдруг внезапно заорал: — Ах ты, мерзавец! — Взгляд его остановился на бедном перепуганном Вернере, а голова нагнулась к столу. Вернер ошарашенно смотрел на Дики, который, чуть ли не положив голову в тарелку, снова крикнул: — Вот проклятый кот!

— Какой же ты противный, Херувино, — укоризненно произнесла Зена и нагнулась было, чтобы отцепить кота от ноги Дики, но на этот раз Дики изловчился и пнул кота так, что Херувино, взвизгнув от боли, отлетел в сторону.

Зена вскочила, красная и рассерженная.

— Ему же больно, — недовольно вымолвила она.

— Дико сожалею, — извинился Дики. — Это просто рефлекс, мне очень жаль.

Зена ничего не сказала, только кивнула и пошла искать убежавшего кота.

— Пауль Бидерман проще в обхождении, — подал голос Вернер, желая нарушить неприятное молчание. — В прошлом году он сделал мне банковскую гарантию. Это мне обошлось недешево, но зато он помог мне в тот момент, когда это понадобилось. У него есть контора в городе и дом на побережье, в Ткумасане. — Вернер взглянул в сторону двери, но Зена не показывалась.

— Ну и прекрасно, Бернард. Вот и берись за него, — подвел итоги Дики.

Я тоже был знаком с Паулем Бидерманом. Недавно в Берлине мы при встрече обменялись с ним приветствиями, хотя я в первый момент не узнал его. Спустя какое-то время он попал в автокатастрофу. На своем новеньком «феррари» он возвращался в Мехико после крепкой выпивки в городе Гватемале. На скорости сто двадцать миль он влетел в придорожные джунгли. Вначале его долго искали, потом долго извлекали из машины. Девушка, которая ехала с ним, погибла, но следствие представило все несколько иначе. Какова бы ни была правда, одна нога у него стала короче другой, а через лицо прошел шрам, состоящий из сотни мелких аккуратных швов. Однако постигшее его несчастье ничуть не помогло мне преодолеть отвращение к Паулю Бидерману.

— Пока что договоримся: все в устной форме, никаких отчетов о встрече, ничего письменного. Ни обо мне, ни о себе, ни о Бидермане.

Дики отрезал все выходы. Ничего письменного, пока Дики не выслушает итоги встречи, не выявит все недостатки и достоинства сложившейся ситуации с божеской беспристрастностью.

Вернер метнул взгляд в мою сторону.

— Понятно, Дики, — пробурчал я.

Дики Крайер порой выглядел таким шутом. Но сейчас это был умница Дики, который знал, чего хочет и как этого достичь. Даже если ради этого порой надо было дать выход маленьким и некрасивым рефлексам.