Аэропорт Шарля де Голля сделан в футуристическом стиле, подобную картинку вы могли бы обнаружить, скажем, в рождественской хлопушке, сделанной где-нибудь на Тайване задолго до появления этого аэропорта. Верх был отделан неопределенного цвета пластиком, эскалаторы бездействовали, ковровое покрытие сильно поистерлось, плиты под мрамор потрескались, а трещины и пустоты были забиты мусором. За кофе стояли длинные очереди, за напитками — еще более длинные. Пассажиры, которые не любят есть стоя, располагались прямо на полу среди разбросанных пластиковых стаканчиков и бумажных оберток от сандвичей, приготовленных в микроволновых печах.

Мне повезло. Я избежал длинных очередей. Человек в форме Серес[46] встретил меня, как только я вышел из самолета. Он взял у меня чемодан и провел через таможенно-иммиграционную службу, легким взмахом руки поприветствовав дежурного. Потом он отпер дверь и впустил меня в совсем другой мир. Ибо в стороне от этого бедлама, который пассажиры знают как аэропорт, располагается другой, просторный и удобный мир для персонала аэропорта. Здесь ничто не мешало тебе как следует и отдохнуть, и подумать, и поесть, и выпить, кроме звонков телефонов, к которым никто не подходил.

— Где вы его держите? — спросил я человека из КРС, когда он пропускал меня вперед.

— Вначале вам следует поговорить с главным инспектором Николем, — ответил сотрудник КРС.

Мы шли по коридору большого здания, где располагалась полиция. Большинство кабинетов здесь были отданы Республиканской службе безопасности, ведавшей иммиграционной секцией. Но в кабинете, куда я вошел, сидел вовсе не человек, проверявший паспорта. Главный инспектор Жерар Николь был личностью весьма известной в Сюрте насьональ[47]. Его называли «кардиналом», и он занимал довольно высокую должность, чтобы иметь хорошо обставленный кабинет на рю де Соссэ. Я с ним встречался уже не в первый раз.

— Главный инспектор Николь? Меня зовут Сэмсон, — произнес я первым делом, входя в кабинет.

Я держался официально, потому что французские полицейские требуют вежливости от своих коллег, как и от арестантов.

Он пробежал по мне взглядом, словно желая удостовериться, действительно ли это я.

— А, Бернард, давненько-давненько, — наконец проговорил он.

Главный инспектор Николь был одет в ту форму, которой офицеры Сюрте пользуются, когда не носят мундир: темные брюки, черную кожаную куртку, белую рубашку и темный одноцветный галстук.

— Да уж года два-три, — предположил я.

— Два года. Совещание по вопросам безопасности во Франкфурте. Говорили тогда, что тебе грозит большое повышение.

— Оно кому-то другому досталось, — информировал я его.

— Ты-то мне говорил, что не получишь, — напомнил он.

— Говорил, но не верил.

Он сделал мину, выпятив нижнюю губу, и пожал плечами, как это делают только французы.

— А теперь тебя прислали очаровывать нас, чтобы мы отдали тебе арестованного?

— В чем его обвиняют? — спросил я.

Вместо ответа Николь поднял за нижний угол прозрачный пластиковый пакет и высыпал его содержимое на стол. Американский паспорт с печатями иммиграционных служб от Токио до Португалии, связка ключей, наручные часы, портмоне из крокодиловой кожи, золотая шариковая ручка, пачка денег — немецких и французских — и мелочь, пластиковая упаковка с четырьмя кредитными карточками, упаковка бумажных платков, конверт, испещренный записями, золотая зажигалка и пачка немецких сигарет «Атика». Я видел как-то, что Бидерман курит эти сигареты. Николь взял в руки кредитные карточки.

— Бидерман, Пауль, — прочел он.

— Установление личности по кредитной карточке? — заметил я с иронией и быстро пробежал по вещам Бидермана.

— Но тут есть еще автомобильные права, выданные в Калифорнии. С фотографией, если угодно. Никакого обвинения против него пока не выдвинуто. Мы ждали, пока не приедет кто-то от вас.

— Это очень разумно с вашей стороны, — с удовлетворением отметил я.

Пачку немецких сигарет я положил в карман. Если Николь и заметил, то никак не прокомментировал этого.

— Мы всегда стараемся соблюдать закон, — ответил Николь.

Во французском законодательстве нет habeas corpus[48], и нет определенной процедуры, посредством которой незаконно задержанный человек может быть освобожден. Префекту полиции не обязательно иметь официальное обвинение или доказательства в совершении преступления. Ему не надо иметь судебного или прокурорского разрешения на обыск жилища, арест или конфискацию писем на почте. Он может приказать арестовать любого. Он может допросить арестованного и затем передать его в суд, освободить его или направить в сумасшедший дом. Поэтому не следует удивляться, что французские полицейские, судя по их внешнему виду, никогда не чувствуют особой скованности.

— Можно посмотреть, что было при нем? — попросил я.

— При нем была маленькая сумка — принадлежности для бритья, белье, газета, аспирин и прочее. Все здесь. В этом я не нашел ничего интересного. Но было при нем и вот это. — И Николь указал на кожаный коричневый чемодан, лежавший на приставном столике. Это была дорогая вещь, но без внешних указаний производителя. В чемодане имелись отделения для обуви, рубашек, носков. По своему размеру чемодан был где-то на пределе допустимого для ручной клади, и любой служащий на регистрации в аэропорту вполне свободно мог не пропустить такую махину в салон самолета, и спорить с ним было бы бесполезно.

Одно отделение в крышке чемодана предназначалось для перевозки служебных бумаг. Тут были даже кармашки для авторучек, карандашей, записной книжки. Открыв «молнию», я увидел четыре пачки отпечатанных на машинке бумаг, каждая аккуратно упакованная в разноцветные пластиковые папки. Я быстро пробежал глазами по бумагам. Все были на английском языке, но по их содержанию, стилю, подаче я безошибочно распознал американские документы. В них имелись цветные карты, схемы, прекрасные фотоснимки. Они по виду скорее напоминали рекламные проспекты, призванные сразу же привлечь внимание потенциальной клиентуры.

Во вступительной части говорилось:

«Германские верфи Ховальдтверке в Киле в течение более чем полутора десятков лет доминируют на рынке дизельных подводных лодок малого и среднего типа. Две лодки 209-го проекта (1400 тонн) полностью оснащены, и две лодки такого водоизмещения заказаны Бразилией. Работа по ним начинается немедленно. Две лодки покрупнее (1500 тонн) находятся в стадии передачи Индии. Они являются не развитием 209-го проекта, а разработкой для решения иных задач».

Далее, однако, детальное описание перешло в область технических характеристик.

«209-й проект оборудован гидролокатором Круппа «Атлас», работающим в пассивном и активном режимах прослушивания, а ТР-1700 имеет на борту и французской разработки гидролокатор, работающий в режиме пассивного прослушивания. Система управления стрельбой разработана фирмой «Холландзе сигнал-аппаратен» и является стандартной, но в настоящее время идет работа над ее модернизацией ввиду неоднократных отказов на аргентинской подводной лодке «Сан Луис» во время атак против кораблей ударной группировки королевских ВМС Великобритании».

— Не похоже, чтобы вы взяли крупного шпиона, — прокомментировал я.

— Документы имеют гриф секретности, — ощетинился Николь.

— Таких бумаг полно в музейных архивах.

— Бог с ними, с архивами, а это датировано прошлым месяцем. Я ничего не смыслю в подводных лодках, только я знаю, что русские сильно интересуются последними данными об иностранных подводных лодках. И еще знаю, что речь здесь идет о противолодочных подводных лодках, предназначенных для охоты за их ядерными лодками.

— Ты слишком много смотришь кинохроники по телевизору, — возразил я Николю.

— И еще я поездил по натовским совещаниям служб безопасности и знаю, что вот такие бумаги, которые раскрывают секреты о подводных лодках, построенных на германских верфях для норвежских и датских ВМС, всех поднимут на ноги.

— Этого я не отрицаю, — согласился я. — Мы думаем, что Бидерман — это второсортный агент КГБ, работающий вне Берлина. Куда он направлялся?

— Не могу тебе этого сказать.

— В смысле не можешь или не знаешь? — захотел уточнить я.

— Видишь ли, он приехал из Парижа на такси и билет еще не успел купить. А это сам осмотри.

Николь обвел рукой вещи Пауля, по-прежнему лежавшие на столе.

— Значит, у вас была наводка?

— Мысль интересная, — ответил Николь.

— Не говори со мной так, Николь. Ты говоришь, что билета он не покупал и прибыл сюда не самолетом. Значит, никакие досмотры, таможни, службы иммиграции, безопасности он не проходил, когда вы обнаружили у него бумаги. Кто навел вас, чтобы вы обыскали его?

— Навел?

— Раз вы узнали обо всем этом печатном мусоре и о том, что он секретный, — значит, вас кто-то навел.

— Я терпеть не могу полицейских, Бернард. А ты? У них эта подозрительность в крови. Вне службы я никогда с ними не общаюсь.

— Та-ак, американский паспорт. Вы в посольство обращались?

— Нет еще, — ответил Николь. — А где этот Пауль живет?

— В Мексике. У него есть компании, зарегистрированные там. Думаю, из-за налогов. Он вам что-нибудь рассказывает?

— Он помог нам разобраться с некоторыми предварительными вопросами, — сообщил Николь.

— Passage à tabac, да?

Это был французский полицейский эвфемизм, который обозначал легкое первичное избиение неразговорчивого арестанта. Николь несколько смутился.

— Эти вещи у нас больше не практикуются. Пятьдесят лет как…

— Да я пошутил, — хотя вполне мог бы задрать рубашку и показать ему несколько шрамов, чтобы убедить его в противоположном. — Какая у вас официальная позиция? Вы сами будете заниматься с арестованным или хотите, чтобы я забрал его с собой?

— Я жду распоряжений на этот счет, — ответил Николь. — Но согласовано, что ты с ним поговоришь.

— Один?

Николь невесело улыбнулся.

— При условии, что ты не будешь бить его и валить все на наши примитивные полицейские методы. — Мое язвительное замечание не осталось незамеченным.

— Спасибо, — сказал я. — При случае отплачу тебе тем же.

— Так вот, это была наводка. Позвонили прямо в мой рабочий кабинет. Следовательно, человек, который имеет представление о работе Сюрте. Голос сказал, что в «Алиталиа» придет человек со шрамом на лице, слегка прихрамывающий. Говорил со звонившим один из моих сотрудников. Нет никаких шансов идентифицировать по голосу или выяснить, откуда был звонок, но ты можешь поговорить с этим сотрудником, если пожелаешь. Говорил мужчина, на прекрасном французском, с парижским, похоже, произношением.

— Спасибо, — поблагодарил я Николя. — Теперь ты сузил круг подозреваемых до восьми миллионов.

— Сейчас позову кого-нибудь, тебя проводят вниз.

Пауля Бидермана содержали в специально построенном блоке этажом ниже, в одной из камер этого блока. Стены его были сделаны из кирпича, а потолок усилен металлом. В 1973 году — к тому времени аэропорты стали центром притяжения для угонщиков самолетов, террористов, всякого рода недовольных, помешанных и уголовников — блок разросся по площади в три раза и был перепланирован на двадцать пять крошечных одиночек, восемь трехместных (современная пенология говорит, что четверо заключенных конфликтуют друг с другом, а двое уживаются слишком мирно) и четыре помещения для допроса заключенных с соблюдением мер безопасности. Тогда же соорудили и три камеры для женщин.

Пауля Бидермана держали не в камере, а в одном из помещений для допросов. Как водится, к этому помещению примыкала комната для наблюдения, небольшая, но могущая вместить двух-трех человек. Дверь в эту комнатушку была незаперта, и я, едва вступив в нее, сразу же увидел сквозь зеркальную — с той стороны — панель Пауля Бидермана. В комнате находилось полагающееся для такого места звукозаписывающее оборудование, которое давно, по моим наблюдениям, не использовалось.

В комнате Бидермана кровати не было, только стол и два стула. Ничего такого, что можно было бы разбить, согнуть и использовать в качестве оружия. Дверь ничем не походила на дверь в камерах: никаких железок, решеток, засовов, только надежный врезной замок. Посмотрев как следует на Бидермана, я открыл запертую дверь и вошел к нему.

— О, Бернд, рад тебя видеть. — Он засмеялся. Швы на его лице деформировались, и улыбка получилась такой широкой, что он стал похож на ненормального. — Господи, я так надеялся, что появишься именно ты. Мне сказали, что кто-то едет из Берлина. Я все объясню, Бернд. Все это — неимоверная ошибка. — Даже в состоянии стресса он поддерживал эту хрипловатость в голосе и сильный американский акцент.

— Успокойся, Пауль.

Я оглядел облицованные белой плиткой стены, но видимых признаков микрофонов не обнаружил. Раз комната для наблюдения не используется, то нас, возможно, и не подслушивают. В конце концов я решил не обращать на этот фактор внимания.

— Я сделал все, что ты мне говорил, Бернд. Все.

На нем были дорогие льняные брюки и коричневая рубашка с расстегнутым воротом. На один из стульев был небрежно брошен кашемировый пиджак.

— У тебя нет сигарет? — спросил он. — У меня отобрали даже сигареты, как это тебе нравится?

Я достал его пачку. Бидерман взял одну сигарету и положил пачку обратно на стол. Возникла молчаливая договоренность, что если он будет себя хорошо вести, то получит пачку в свое распоряжение. Я дал ему прикурить, и он жадно затянулся.

— Так это ты вез всю эту секретную макулатуру, которую я видел этажом выше?

— Нет, — сказал Бидерман.

— Как это нет? Ты что, никогда не видел этих бумаг?

— Видел. И да и нет. Вез-то я. Но я не знаю… подводные лодки… — Он усмехнулся. — Ну ты подумай, что я понимаю в подводных лодках?

— Посиди, расслабься. Скажи мне точно: как попали к тебе эти бумаги?

Он выпустил облако дыма и поспешно рассеял его рукой, словно опасаясь, что сейчас войдет охранник и отберет сигареты.

— Я всегда путешествую налегке. Летел я в Рим, у меня там есть местечко для отдыха, это на Чильо — островок…

— Знаю я, где Чильо, — перебил я его. — Ты рассказывай про бумаги.

— Я путешествую налегке, потому что в аэропорту меня встречает автомобиль, а там у меня есть вся необходимая мне одежда.

— Ну и жизнь у тебя, Пауль. Вот это и зовут у вас там на Чильо la dolce vita?

Он сдержанно улыбнулся — все равно вышла гримаса.

— Ну и вот, я вожу с собой сумку, меня с ней пускают в салон.

— И одежда туда входит?

— Что туда войдет? Только бритвенные принадлежности да смена белья — на случай, если я задержусь где-то.

— Так как же насчет коричневого кожаного чемодана?

— Я заплатил за такси возле зала для прибывающих и прошел через главный вход. И только я оказался на подходе к окошку «Алиталиа», как влетает водитель такси, бежит за мной. Потом вручает мне кожаный чемодан и говорит, что я оставил его в машине. Я говорю ему, что это не мой, а он мне — что бросил машину в неположенном месте, ставит передо мной чемодан и убегает. Народу там было полно. Дай, думаю, отнесу его в полицию.

— И ты подумал, что это невинная ошибка? Что сказал таксист, когда всучил тебе чемодан?

— Он сказал: я водитель такси, вот вы чемодан оставили.

— Дай-ка подумать, Пауль. Надо это дело осмыслить.

— Он так и сказал. Сказал, что водитель, что я оставил чемодан. — Бидерман немного подождал, глядя на меня. — Какое это имеет значение, в конце концов?!

— Кажется, я все понял. Если бы я действительно был водителем такси и человек только что вышел из моей машины, я посчитал бы, что пассажир меня узнает, и не стал бы говорить ему, кто я такой. И не стал бы много говорить про чемодан, потому что считал бы, что пассажир сразу узнает свой чемодан. Я считал бы, что пассажир обрадованно бросится ко мне и станет благодарить. И я еще подождал бы, чтобы тот понял, что из его благодарности шубу не сошьешь. Правильно, Пауль?

— Да-а… Сейчас вижу, что вроде правильно. Но тогда это было так неожиданно, я растерялся.

— А ты уверен, что тот, кто принес тебе этот чемодан, был твоим водителем?

Пауль Бидерман замер. Потом затянулся и задумался.

— Господи, Бернд! На таксисте была кожаная куртка такого же цвета, как у меня. И рубашка темно-синяя, я заметил рукава, когда он вел.

— А тот, который всучил тебе чемодан?

— В рубашке с длинными рукавами. Я подумал, что просто мой водитель снял куртку. Но рубашка-то была белая! Господи, Бернд, ты гений. Значит, какой-то сукин сын специально всучил мне этот чемодан. Я пошел искать полицию, а меня арестовали.

— Ты находился в этот момент возле окошка «Алиталиа»? Нельзя быть таким беззаботным. Скажи, кто мог знать, что ты обратишься в «Алиталиа»?

— Ты можешь вытащить меня отсюда? — спросил он таким тихим голосом, полушепотом, который я не раз замечал у людей, попавших в переделку.

— Постараюсь, — пообещал я. — Так кто знал, что ты подойдешь к офису «Алиталиа»?

— Только девушка в отеле, в столе регистрации. Она звонила им по поводу меня. Так это твои люди устроили мне такую штуку? Это так вы хотите заставить меня работать на вас?

— Не городи ерунды, Пауль.

— А зачем это делать русским? Они могли бы попросить меня взять этот чертов чемодан, и я взял бы. Я же возил для них другие вещи, я тебе рассказывал.

Бидерман погасил сигарету. Он приобрел американскую привычку гасить сигарету, наполовину недокуренную.

— Да, рассказывал, — согласился я, хотя про то, что он возил для них какие-то вещи, он не рассказывал.

На некоторое время наступило молчание. Бидерман заметно разволновался.

— Так для чего они это сделали? Для чего, скажи мне? — настаивал Бидерман.

— Я не знаю, сам хотел бы знать. — Бидерман нервно потянулся за новой сигаретой, я дал ему прикурить. — Пойду и еще раз поговорю с главным инспектором. Лондон спрашивал о тебе. Они хотят услышать, освободит ли тебя Париж под мою ответственность.

— Очень надеюсь, что выпустят. Во французских судах будешь отмываться от этого целые годы.

Я открыл дверь ключом, который мне дал Николь. Бидерман, желая, по-видимому, услужить мне и рассчитывая на взаимность с моей стороны, вдруг сказал:

— Опасайся этого Москвина. Это такая скотина! У другого есть что-то человеческое, но Москвин — это такая сволочь, самая настоящая.

— Пауль, я сделаю для тебя все, что могу, — пообещал я, выходя из помещения.

Я запер за собой дверь, направился по коридору к лестнице и когда поднялся на верхний этаж, чуть было не столкнулся с женщиной в синем халате. Она была молода, лет двадцати пяти, и несла небольшой пластмассовый поднос с кофе, да с пенкой, и сандвич.

— С комплиментами от главного инспектора Николя, — произнесла она. Говор у нее был явно простонародный. — Это задержанному. Инспектор сказал, что у вас есть ключ.

— Да, есть. Дать вам?

— А вы не отнесете ему кофе? — несколько нервозно попросила она. — А то инспектор не любит, когда передают ключи другим, мало ли что.

— Очень хорошо, — согласился я.

— Только поторопитесь, потому что инспектор скоро уходит на совещание.

— Успею.

Я пробыл у Пауля Бидермана не более минуты.

— Ну и завтрак, — недовольно пробурчал он, разглядывая сандвич. — Но кофе я с удовольствием.

Комната наполнилась ароматом хорошо прожаренного кофе, который так любят французы. Я снова запер Бидермана и пошел к Николю. Он сидел на своем месте и разговаривал по телефону. Николь сделал знак, чтобы я вошел, и внезапно прекратил разговор.

— Выяснил у него что-нибудь, Бернард? — На его столе во время моего отсутствия появилась ваза с цветами. В этом было нечто неуловимо галльское, небольшое je ne sais quoi[49], которое придает французам, как они думают, большую человечность.

— Он говорит, что ему все это подстроили, — начал я.

Я увидел, что стол прибран и все вещи Бидермана снова убраны в пластиковый пакет.

— Кто, таксист? Он же брал такси на стоянке в Риволи. Там уйма машин, попробуй попасть именно на того таксиста. Не очень убедительно.

— Я считаю, что чемодан ему всучил совсем другой человек. Он, по-моему, ждал его там.

— А зачем это нужно было? Ты же говорил, что он был у них второсортным агентом.

— Я не в силах понять, зачем им это понадобилось, — признался я.

— Париж пока не ответил, но они позвонят вот-вот. Раз уж мы сидим здесь, послать принести чего-нибудь выпить?

— Предпочтительнее такой же кофе, какой ты велел принести арестанту. Вы тут со всеми так, или это чтобы произвести на меня впечатление?

— А коньяк к кофе? Я себе возьму.

— Уговорил. Спасибо.

Николь потянулся к внутреннему телефону, но остановился и спросил:

— Позволь, какой такой кофе? Я посылал кофе?

— Ты ведь велел отнести ему кофе и сандвич?

— Кофе? Какой барон нашелся. Я арестантам никогда не заказываю кофе. Ни здесь, ни в других местах.

— Не посылал?

— Ты что, с ума сошел? Арестованный может разбить чашку и перерезать себе жилы на руках. Вас что, не учили ничему в Англии?

Я резко встал.

— Мне дала это молодая женщина. На ней был синий халат. Внешне похожа на секретаршу, а говорит как грузчик. И с сильным парижским акцентом. Сказала, что кофе и сандвич с комплиментами от тебя, и попросила, чтобы я передал это арестованному. Говорила еще, что тебе надо на совещание…

Николь вскочил, схватил ключи, позвал из соседней комнаты человека в форме и через мгновение был уже на нижнем этаже. Я не отставал от него.

Конечно, было уже слишком поздно. Пауль Бидерман стоял на коленях в углу комнаты, а лбом упирался в пол, как мусульманин за молитвой. Но эта необычная позиция была вызвана резкими мышечными сокращениями, которые согнули его тело, исказили лицо и остановили сердце.

Николь подержал кисть руки Бидермана, все еще надеясь уловить пульс, но было очевидно, что никаких признаков жизни в нем не осталось.

— Давай доктора, — приказал Николь своему коллеге.

Офицер полиции может распознать смерть, но не констатировать ее. Николь взял в руки кофейную чашку, понюхал ее и поставил на место. Сандвич остался нетронутым. Он был неприглядный, пересохший. В планы устроителей явно не входило, что он вызовет аппетит.

— Сегодня всю ночь будем на ногах, — сказал Николь. Его лицо побелело от гнева. — Наши будут вне себя, когда услышат об этом. Для общественности смерть арестованного — всегда следствие жестокости полиции. Все так считают. Да и ты разве не говорил об этом? Представляешь, какой шум поднимут коммунисты? Ой, что будет!

— Русские коммунисты?

— Какие русские? Я тут своими сыт по горло, полное Национальное собрание. Мне этих-то больше чем достаточно.

— Это я виноват, — первым делом сказал я, когда мы вновь оказались в его кабинете.

— Тут ты здорово прав, — прорычал Николь, и его гнев нисколько не убавился от моего признания. — В документах так это и будет выглядеть. Так что ты не жди, что я стану покрывать тебя. — Он взял несколько листков бумаги в полоску и подвинул их мне. — Ты должен все это изложить мне письменно. Ты будешь отнекиваться, но это нужно, напиши что-нибудь.

Я долго сидел, уставившись в чистые листки бумаги. Всегда такие вещи излагают на линованной бумаге. Полицейские считают, что без этого человек не способен написать ровно. Николь достал шариковую ручку, снял колпачок и бросил ее на стол, как бы поторапливая меня.

— Ты не будешь настаивать, чтобы я задержался здесь?

— Задержался здесь? Я? Держать тебя здесь? Потом объяснять министру, что я разрешил иностранцу войти к задержанному и убить его? Изложи все на бумаге и катись, и держись подальше отсюда. Чем быстрее я от тебя избавлюсь, тем мне будет приятнее. Езжай и сам объясняйся со своими в Лондоне. Хотя я никак не могу себе представить, что ты можешь им сказать.

Несуразная история с псевдотаксистом стала обретать смысл. КГБ решил обставить меня со всех сторон. Получится, что я повесил ярлык «неприкасаемого» на Бидермана, причем безо всяких следственных действий в отношении его, и помог работать ему в качестве агента-курьера КГБ. Потом будут говорить, что я убил его, чтобы заткнуть ему рот.

Теперь сразу нашелся ответ на сложную головоломку. Теперь я понял, что делал в Мехико Штиннес. Он поехал туда подготовить Бидермана ко всей этой операции, в ходе которой ему суждено было найти свою смерть, за что ответ должен был, по их замыслу, держать я. Конечно, Штиннеса не посвящали во все детали плана, так в КГБ не делают. Коммунизм никогда не расставался с климатом конспирации и заговорщичества, в котором он родился, и офицеры разведки за рубежом выполняют сугубо им отведенные роли. Но эту свою узкую задачу они выполняют весьма тщательно. Даже сейчас, сидя здесь — потрясенный, в неведении, что делать, — я не мог не восхититься их искусно расставленными сетями, в которые попался. КГБ отличается не яркими идеями, а дотошной разработкой операций, тщательной проработкой деталей и решительностью, в результате чего может заиграть самая незамысловатая идея.

Что ж, мышка подобралась к выходу из лабиринта. Теперь я понял, в какую ловушку попался. Но я на все сто был уверен, что в Центре никто не поверит, будто я могу быть агентом КГБ, а также в то, что это я хладнокровно убил Маккензи и Бидермана. Но потом я вспомнил, как Фрэнк, совершая насилие над своей совестью, предоставлял мне шанс бежать в Москву. С его стороны это был весьма искренний шаг, тут можно было не сомневаться. Он рисковал ради меня работой, шансом получить сэра и пенсию. Даже Фрэнк верил, что у меня может быть нечисто за душой, а ведь он знал меня с колыбели. Чего же мне ждать тогда от этих оксбриджцев из нашей конторы с их каменными физиономиями!