– Заказывай лучше ты, Мэм.

Мэм не стала ломаться. Она была голодна и ухватилась за возможность поесть.

– Послушайте, мистер, – она нагнулась к Портеру. – Можно мне заказать, что я хочу?

– К сожалению, нет. У меня, видите ли, не хватит денег расплатиться.

Он заказал четыре пива.

Я не мог понять, чего он хочет добиться этим экспериментом. Почему Портер выбрал именно этих двух девиц из дюжины столь же выразительных, раскрашенных лиц? Но он знал свой волшебный круг.

Однако мне было не по себе от этого голодного взгляда. Мэм погрузилась в созерцание краснощекой, пухлой женщины, благодушно уплетавшей ложками капусту. Я не выдержал и сунул Портеру свой кошелек:

– Ради бога, Биль, накормите их.

Он таким же манером вернул мне кошелек обратно:

– Подождите. Тут пахнет рассказом.

Он заплатил по счету что-то около 20 центов. Несколько минут Портер беседовал с хозяином заведения. Тот согласился на все, о чем просил мой друг.

– Не хотите ли пойти поужинать с нами как следует?

Мэм нервно оглянулась кругом. Сю встала.

– Благодарю вас, – сказала она. – Это будет очень приятно.

Мы направились к гостинице «Каледония», где находился рабочий кабинет Портера.

– Зря мы идем туда, Сю. Нас застукают. Только мы сунем нос в обжорку вот с этими франтами, как фараоны накроют нас. Мы делаем большую глупость.

– А что мы с тобой делаем, кроме глупостей? Если представляется случай набить брюхо, я ни за что не упущу его.

Речь Сю представляла собой странную смесь достоинства, горечи и жаргона.

– Вы не делаете никакой глупости.

Портер быстро вел их за собой.

– В том месте, куда мы идем, еще не ступала нога фараона.

Был уже второй час, когда мы добрались до гостиницы. Портер заказал бифштекс, картофель, кофе и салат из крабов. Он расставил все это на том самом столе, за которым было создано столько шедевров. Картина получилась преживописная. Мэм устроилась на сундуке, Сю – на кушетке, а Портер с полотенцем на руке, точно лакей, прислуживал нам. И в этой причудливой обстановке зародился один из его рассказов.

– Много выколачиваете? – Биль говорил с ними как равный. Он всегда усваивал в таких случаях язык и мысли собеседника.

– Много там выколотишь, как же!

Мэм уплетала бифштекс и с невероятной быстротой глотала куски, почти не пережевывая их.

– Только и хватает на то, чтобы заплатить два доллара за комнату. Если повезет, мы сыты, если нет, дохнем с голоду. Вот разве только подвернутся когда такие благородные мужчины, как вы.

– Вы не знаете, что такое голод, – спокойно добавила Сю. Она была голодна как волк и с явным усилием воли удерживалась от того, чтобы не проявить такой же прожорливости, как Мэм.

– Вы не страдали так, как мы.

– Думаю, что нет. – Биль подмигнул мне. – А, должно быть, здорово трудно прокормиться здесь?

– Да, уж насчет этого вы угадали. Дело нелегкое. Если шкура крепкая, тогда еще полбеды. А вот когда слаб человек – ну, тогда один конец: подыхай, и баста.

Сю откинулась и посмотрела на свои длинные белые руки.

– Вот Сади так и сделала. Мы с ней вместе приехали из Вермонта. Думали, заработаем пением. Сначала и вправду устроились в хор и жили себе припеваючи. Потом хор распался, а тут наступило лето, и мы остались без куска хлеба.

Мы нигде не могли найти работы и вечно ходили с пустым брюхом. Бедняжка Сади все изводилась и думала о Бобе Пэркинсе; она молилась, чтобы он приехал за ней, как обещал. Она была здорово врезавшись в него, и, когда мы уезжали, он обещал, что приедет и заберет ее, если она не устроится здесь.

Я больше не могла выдержать и пошла на улицу, чтобы как-нибудь прокормиться. Плевать я хотела на всех. Но Сади не пошла. Она сказала, что не может разбить сердце Боба. Он должен приехать. Я вернулась через несколько недель. Мне удалось сколотить немного денег, и я хотела отправить Сади обратно домой, но ее уже не было в живых. Она перестала надеяться на Боба и покончила с собой. Отравилась газом в той самой комнате, где мы жили.

Портер разливал кофе и не пропускал ни единого слова.

– А Боб, должно быть, так носу и не показал?

– Нет, он приехал. Сказал, что перевернул все вверх дном, чтобы отыскать нас. Побывал во всех меблирашках в городе – все искал Сади. Мне было ужасно тяжело сказать ему. Черт! Он потом долго, долго не говорил ни слова. Затем расспросил меня все о Сади, и как она жила, и почему не дала ему знать о себе. Я выложила ему все начисто, а он сказал мне только: «Вот, Сю, купите себе поесть».

Он дал мне пять долларов, и мы с Мэм заплатили за квартиру и живем на них с того времени. Это было неделю назад. С тех пор я не видела Боба. Все это его просто ужас как пришибло.

Сю продолжала говорить короткими, отрывистыми фразами, но Портер не обращал на нее больше никакого внимания. Он вдруг встал, подошел к маленькому столику и вернулся с экземпляром «Королей и капусты».

– Прочтите это, когда у вас будет время, и скажите мне свое мнение.

Ужин был окончен. Портер, по-видимому, горел нетерпением отделаться от всех нас. Девушки были очень довольны вечером. Младшая с сожалением посмотрела на хлеб и мясо, оставшиеся на столе. На стуле лежала бумага. Я завернул в нее еду и завязал пакет:

– Возьмите с собой. Вам пригодится на завтрак. Сю была в замешательстве:

– Мэм! Ради бога… Ну что за жадюга!

– Черный денек может наступить для нас не сегодня завтра.

Портер был озабочен. Он едва заметил, что они ушли. Идея была выслежена. Она овладела им. Он уже чувствовал аромат резеды.

Сю рассказала свою историю волшебнику. Ее бесхитростный рассказ прошел через тонкую призму его ума и вылился в своеобразном реализме «Меблированной комнаты».

Если Портер, как никто, понимал голос города, проникая в сосуды, питающие его сердце, то это происходило оттого, что он был закоренелым старателем, неутомимо вонзавшим свою кирку в жесткий асфальт. Он открывал богатейшие россыпи на улицах и в ресторанах Манхаттана. Проникая сквозь грубый гранит его материализма, он обнаруживал в недрах золотую руду романтики и поэзии.

Сквозь слой пошлости и глупости он видел мягко сияющее золото юмора и пафоса. Нью-Йорк был его золотой россыпью. Но удача достигалась здесь не везением, а неуклонным стремлением к цели. Ни один писатель не работал упорнее, чем О. Генри. Это был ненасытный исследователь.

Человек обычно выбирает себе какую-нибудь профессию или ремесло и с радостью отдает в часы досуга свое внимание другим интересам. Для О. Генри в работе заключался весь смысл жизни. Они были неотделимы друг от друга. Он попросту не мог удержаться от того, чтобы не подмечать, не наблюдать и не запечатлевать в уме своих открытий, точно так же, как негатив не может не фиксировать изображения всякий раз, как на него падает свет. Гений Портера сам, помимо его воли, выбирал и слагал рассказы.

Иногда он сразу наталкивался на промытое золото, как в той истории, которую рассказала ему Сю. Иногда же ему попадалась только жилка. В общем, следует сказать, что он редко пользовался темами в том виде, в каком они доставались ему.

Песок, который он добывал, много раз промывался, прежде чем заблестеть чистейшим золотом О. Генри: то, что казалось бы другому просто измельченным камнем, сверкало у него, как драгоценный самородок. Так было и с алебардщиком из кабачка «Замок на Рейне».

– Я познакомлю вас с пильзенским, – сказал он мне раз вечером, когда мы отправились бродить по городу. – Оно понравится вам больше вашего кофе. Удивляюсь только, как вы можете пить его? По-моему, в нем пули не тонут.

Мы отправились в немецкий ресторан на Бродвее и заняли там маленький столик, недалеко от подножия лестницы. В одном из рассказов О. Генри говорит, что для ньюйоркца «нет большей чести, чем пожать руку хозяину модного итальянского ресторана, где подают макароны, или удостоиться кивка от метрдотеля с Бродвея». Эти знаки уважения часто выпадали на долю Портера.

Пильзенское было не дурно, но любопытство мое привлекала, главным образом, забавная фигура, стоявшая на площадке лестницы в костюме средневекового алебардщика. Я не мог оторвать глаз от этого человека. У него были необычайно хитрые глаза и необычайно слабые руки. Контраст с внушительным рыцарским панцирем получался преуморительный.

– Взгляните на это колченогое чучело, Биль. Представьте себе средневекового оруженосца.

Пальцы алебардщика были совсем желтые от никотина.

Портер посмотрел на него, откинулся на спинку и молча допил свое пиво.

– Славный рассказ.

Вот все, что он произнес. Мы рано вернулись домой, оба вполне трезвые.

В таких случаях мы обычно усаживались в комнате Биля и беседовали до часу или двух. Но на этот раз все шло по-иному.

– Не чувствуете ли вы потребности заснуть, полковник? – сказал он. – Я, кажется, сейчас удалюсь к себе.

Всякий раз, когда ум его был поглощен какой-нибудь идеей, он впадал в этот до крайности напыщенный стиль. Это ужасно раздражало меня. Я уходил в таких случаях почти оскорбленный, с твердым решением никогда больше не беспокоить его. Однако я понимал, что он и сам не сознает в такие минуты собственной холодности. Он отдалялся от людей потому, что мысль его воздвигала стену между ним и внешним миром. Он ни о чем не мог думать, кроме занимавшего его воображение рассказа.

У нас было назначено свидание на двенадцать часов следующего дня. Я решил не являться на него, если Биль сам не вспомнит обо мне. В десять минут первого он позвонил мне по телефону.

– Вы опоздали. Я жду вас, – сказал он.

Войдя в комнату, я увидел, что большой стол, за которым он всегда работал, завален исписанными листами. Весь пол был усеян клочками бумаги, покрытыми его размашистым почерком.

– Если мне удастся заработать на этом, я поделюсь с вами, – Портер взял со стола толстую кипу листов.

– Почему?

– Это вы подали мне мысль.

– Насчет той макароны в латах?

– Да. Я только что кончил рассказ.

Он прочел его мне. Эти стальные латы дали ему только ничтожный намек. Сам алебардщик никогда не оценил бы той драгоценности, которую Портер отшлифовал для него.

Рассказ, в том самом виде, как мы его знаем теперь, был написан Портером между полуночью и полднем. И, однако, вид у Биля был такой свежий и бодрый, словно он проспал добрых десять часов.

– И всегда вы так подхватываете вдохновение и изливаете его без всяких затруднений на бумагу?

Портер открыл ящик в столе:

– Вот взгляните сюда. – Он указал на примятую кучу листов, покрытых его размашистым неровным почерком. – Иногда рассказ мне совсем не удается, и я откладываю его до более счастливой минуты. Тут куча незаконченных вещей, которые пойдут когда-нибудь в переделку. Я никогда не пеку своих рассказов, а всегда обдумываю их и редко берусь за перо прежде, чем вещь не созреет окончательно в моем мозгу. Написать ее недолго.

Я видел, как он иногда просиживал целыми часами с карандашом в руке, выжидая, чтобы рассказ отлился в его мозгу в нужную форму.

О. Генри был в высшей степени добросовестный художник. Он был рабом словаря. Он рылся в нем часами, находя бесконечное удовольствие в том, чтобы открывать какие-нибудь новые оттенки в давно уже затрепанных словах.

Однажды он сидел за столом спиной ко мне. Он писал с невероятной быстротой, точно слова сами автоматически слетали с его пера. Вдруг он остановился. В течение получаса он сидел неподвижно, затем обернулся, как будто удивленный тем, что я все еще тут.

– Не хотите ли выпить, полковник?

– Биль, – любопытство мое было возбуждено. – Что это на вас затмение находит, что ли, когда вы сидите вот так?

Вопрос, по-видимому, показался ему забавным.

– Нет, я разбираюсь в значении слов.

Портер был совершенно лишен тщеславия. Оно не проявлялось ни в его произведениях, ни во время наблюдений. Я никогда не видел, чтобы он делал заметки на виду у публики. Только изредка он записывал какое-нибудь слово на уголке салфетки.

Он не желал, чтобы другие знали, о чем он думает. Ему не нужно было делать заметок, ибо он не принадлежал к кропателям. Он переливал свои мысли в рассказы еще совсем теплыми и трепещущими.

Несмотря на всю кажущуюся беспечность и легкомыслие, подчас даже некоторую безалаберность моего друга, в нем, я уверен, жила твердая и непоколебимая верность цели, непреклонная решимость оградить от всякого постороннего вмешательства свой некогда выработанный план жизни.

Я не раз испытывал на себе, каким замкнутым, отчужденным делало его это страстное стремление оставаться всегда верным самому себе. Он легко сходился с чужими, ибо мог по желанию избавляться от их общества. Он стремился к свободной жизни, не стесняемой никакими условностями. И добивался своего. Это был неисправимый упрямец. Из всех людей, которых я когда-либо знал, Биль Портер, как никто, оставался всегда верен своим природным задаткам.

Как только Нью-Йорк прослышал о золотых россыпях, открытых О. Генри, он тотчас же принес ему дань своего поклонения. Ревностная, бурная толпа почитателем домогалась увидеть его. Двери широко раскрывались перед Портером, и человек, который всего несколько лет назад был отделен от своих близких непреодолимой стеной, теперь стоял в ряду виднейших из них, вызывая у них по желанию смех и слезы. Биль Портер предпочитал одиночество, но не потому, что он презирал общество, и не потому, что боялся гласности, а потому, что он ненавидел обман и лицемерие. А это, как он чувствовал, были неизбежные спутники людей, вращавшихся в обществе.

– Эл, я презираю этих «знаменитых» литераторов. – Он неоднократно выражал это чувство. – Они напоминают мне большие надутые мячи. Если бы кому-нибудь удалось проткнуть их гордую осанку, раздался бы только один громкий вздох, ибо это было бы то же самое, что проколоть булавкой натянутую резину мяча. А затем они исчезли бы бесследно, не оставив по себе даже самой ничтожной морщинки.