Любовь предполагает сохранение тайны, уход от рациональных интерпретаций. Любящие уязвимы. И возникает огромный соблазн этим воспользоваться, соблазн манипуляций и жестокости.

В историях о любви мы часто видим две совершенно разные грани: историю «иметь» и историю «быть». Любовь-«быть» – это всегда со-бытие, которое обогащает обоих любящих и раскрывает их личностный потенциал. Любовь-«иметь» – злоупотребление, насилие, «приватизация» Другого, удержаться от чего бывает, однако, не так уж просто. Влюбленность легко рискует перейти в деструктивную мотивацию обладания и власти, в которой Другой – только средство, только орудие для достижения собственных целей.

Не случайно мудрый Эльдар Рязанов назвал свое произведение «Жестокий романс». Истории «жестоких романсов» о любви, за которыми проступает вожделение «иметь», предстают повествованиями о расчеловечивании, об утратах редкой возможности становиться в любви человеком.

Отношение «иметь» может выражается в ревности, попытках тотального контроля или в убеждении, что я полностью знаю своего Другого, до конца исчерпал его или ее. Драматичным символом «любви-иметь» служит фраза «Так не доставайся же ты никому». Иметь, или, более жестко, «поиметь», человека – это и значит видеть в человеке только вещь или, того хуже, лишь инструмент для продвижения по сословной лестнице.

Любовь, основанная на обладании, как предупреждает прожившая эту ситуацию Ханна Арендт, неизбежно превращается в страх потерять то, что было приобретено:

«До тех пор, пока мы желаем временных вещей, мы постоянно находимся под этой угрозой, и наш страх потерять всегда соответствует нашему желанию иметь. Временные блага возникают и исчезают независимо от человека, который связан с ними своим желанием. Постоянно связанные страстью и страхом к будущему, полному неопределенностей, мы лишаем каждый момент настоящего его спокойствия, его внутреннего значения, которым мы не можем наслаждаться. И таким образом будущее разрушает настоящее».

Повторюсь, Ханна Арендт доподлинно знает то, о чем пишет. Она не раз прожила любовь, которая была со-бытием, любовь, в которой она открыла возможность «быть». В книге Флориан Иллиес «Любовь в эпоху ненависти. Хроника одного чувства, 1929–1939» приводятся такие слова об одном из любовных романов Ханны Арендт:

«Друзья говорят, что у нее с Генрихом Блюхером "двойная монархия". Двое уверенных в себе, независимых мыслителей – но связанных на глубинном уровне».

Образ «двойная монархия» для меня важен. Именно он передает саму сущность признания достоинства Другого и силы двоих, похожих и непохожих друг на друга в любви, которая складывается под знаком «быть».

Совсем иные взаимоотношения порождаются в любви под знаком «иметь».

К соблазнам собственничества всегда легко соскользнуть. И нужно культивировать любовь, чтобы она не перерождалась в жестокость, в эксплуатацию, в тот самый, увы, столь часто встречающийся ныне абьюз, которого упорно стремятся избежать сторонники «договорных отношений».

Зерно соблазна и в том, что, как только мы берем ответственность за любимого, нас одновременно с ответственностью посещает и ощущение некоторой особой власти над ним. Не пользоваться этой властью, не считать любимого своим продолжением, не ограничивать его свободу на основании ответственности за него – вот один из моментов, отличающих любовь под знаком «быть» от любви под знаком «иметь»: уважение к свободе и достоинству Другого.

Неоднократно мной упоминаемый Эрих Фромм повествует об этом:

«Уважение – это не опасение и не благоговение; оно предполагает (в соответствии с происхождением слова: respect – от лат. respicere, "смотреть на") способность видеть человека таким, каков он есть, осознавать уникальность его личности. Уважение означает озабоченность тем, чтобы другой человек мог развиваться, сохраняя верность себе. Уважение исключает использование одного человека в целях другого. Я хочу, чтобы тот, кого я люблю, имел возможность развиваться по-своему, а не ради того, чтобы служить мне. Если я люблю другого человека, я чувствую свое единение с ним как с таковым, каков он есть, а не с тем, кто нужен мне как объект, которым я пользуюсь. Ясно, что уважение возможно только в том случае, если я сам достиг независимости; если я могу стоять и идти без костылей, без необходимости использовать или эксплуатировать кого-то еще. Уважение существует только на основе свободы, а не подчинения или господства…»

Мы одновременно рискуем стать жертвой и впасть в жестокость. Сколько людей оказывались обманутыми, а сколько впали в жестокость из-за своей любви?

Любовь – многогранный феномен, и было бы странно не замечать, что у нее есть такие грани, от которых хочется спрятаться.

Одна из причин выбора договорных отношений лежит как раз в том, что партнеры хотят обезопасить себя хотя бы в чем-то, ища спасение от изматывающей тревоги за себя и близких, депрессий и рисков утерянных перспектив.

В мире, где все решают за тебя, где тебе не принадлежит ни твое время, ни обретенное тяжелым трудом достояние, остро ощущаешь свою беззащитность при встречах с обезличиванием и равнодушием, характерными для авторитарных систем. «Я не могу рассчитывать на достойную поддержку сообщества, общественную защиту в той мере, которая обеспечила бы безопасность, на уважение к себе со стороны имеющих силу, у меня нет никаких гарантий – но хотя бы территория моей интимной жизни должна принадлежать мне, это очень важно». Поэтому такое внимание и уделяется личным обидам, «абьюзу», что интимная жизнь защищается как один из последних бастионов человеческого достоинства.

Гораздо легче избежать эффекта «приватизации любви», если для круга ваших близких ценнее любовь под знаком «быть», чем под знаком «иметь»; если вы живете в той культуре (культура ли это семьи, фирмы, организации или целого общества), которая поощряет искренние и равноправные отношения. Если же перед нами сообщество, где насилие и жестокость являются нормой, то требуется внутренняя сила, чтобы бросить ему вызов, оказаться в нем исключением. В разрушающих человеческое достоинство сообществах говорят: бьет, потому что любит. Трагичная правда в ином: бьет – потому что может, потому что поощряют его право бить.

Еще раз подчеркну: как правило, нормы жестокости распространены в культурах унификации и обезличивания. Там требуется особая отвага для того, чтобы решиться плыть против течения.

Один из ярчайших представителей культуры достоинства – Махатма Ганди. Описывая свое духовное самостановление, Ганди замечал: «Я считаю себя неспособным ненавидеть любое существо на земле. Благодаря долгому пути духовной дисциплины я более сорока лет не испытываю ненависти к кому-либо. Я знаю, что это громкое заявление. Тем не менее я делаю его со всей скромностью».

Другой представитель культуры достоинства, Мераб Мамардашвили, пишет в своей книге «Психологическая топология пути»:

«Есть любовь, которой мы жалкие рабы – других или своих же собственных эмоций или того, что мы считаем своими собственными эмоциями. Любовь, в которой мы лжем самим себе. А есть любовь, на которую способна классическая душа. Любовь, которой можно любить, не проходя адский цикл погони за обладанием предметом любви. То есть любить вещь саму по себе, зная, что невозможно ею обладать. Одновременно это есть и спасение от смерти».

В разрушающих человеческое достоинство сообществах говорят: бьет, потому что любит. Трагичная правда в ином: бьет – потому что может, потому что поощряют его право бить.

Вера в то, что любовь может протекать под знаком «иметь», рано или поздно приводит к ее распаду. Зачастую это происходит незаметно, обыденно: любящие перестают воссоздавать любовь, как если бы она была дана навсегда, сдана на хранение так, что никогда не может испортиться. Но если не предпринимать усилий по (как говорил Мераб Мамардашвили) «судорожному воссозданию любви», то любовь рано или поздно исчезнет, сгинет.