Любовь безмерна и бесконтрольна. Она не поддается управлению, и само слово «управление» как-то мало вяжется с любовью. Любовь скорее не управляет, а сама ведет нас, ведает нами. Она не может стать частью нашей жизни, но всякий раз претендует на то, чтобы быть больше, чем жизнь каждого из нас, даже умноженная на двоих. Любовь как будто слишком велика. Она сшита явно не по мерке наших с вами социальных ролей. Она то причиняет несоразмерную боль, то дарит опьяняющее наслаждение. Любовь как бы никому и не по карману в эмоциональном смысле. Она высокорискованный вклад, судить о котором, окупится ли он или не окупится, просто бессмысленно. Не всякий из нас хочет «платить цену» за любовь, впускать ее в свою жизнь, особенно если учесть, что исход любви как поступка – счастье или трагедия – по определению непредсказуем.

В романтической любви есть нечто несправедливое. Я могу страдать от любви, когда оказался (как сказали бы психологи) жертвой импринтинга, жесткого запечатления на одном человеке, как только что народившийся гусенок, утенок или жеребенок, я могу следовать только за ним и ни за кем другим. Но в жизни людей подобный импринтинг вовсе не обязательно увязывается взаимностью. Я могу слепо следовать за ней или за ним, а он или она вовсе не обязательно будет откликаться на мою любовь взаимностью.

В воображаемой парадигме «бухгалтерии чувств» – это урон, невосполнимая трата эмоций. Мы ощущаем это так, как будто бы вкладывались в другого без отдачи. И даже если в какое-то мгновение мы внезапно осчастливливаемся взаимностью, то все может обрушиться в любой момент.

Любовь как бы никому и не по карману в эмоциональном смысле. Она высокорискованный вклад, судить о котором, окупится ли он или не окупится, просто бессмысленно.

Эта эмоциональная трансформация воспринимается скорее как предчувствие страдания, как нечто болезненное, что человек в здравом уме по своей воле никогда не выберет.

Партнерские отношения и контракты – дело совсем иное. Сами слова ассоциируются не столько с эмоциями, сколько с тем, что люди договорились быть вместе, но быть осторожно, без излишней привязанности. Такая связь строится как страхование от любви, от ее безмерности и непредсказуемости.

Вспоминается известная строка: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». Так же и с любовью, которая подменяется обменными отношениями, отношениями «дашь на дашь».

В социальной психологии детально разработаны теории обмена. Когда я думаю о них, то понимаю, что при всей изящности этих теорий они спотыкаются при интерпретации феноменологии любви.

Повторюсь: партнерские отношения – это социальное страхование любви от тех или иных рисков. Удивление – вот чувство, которое сродни влюбленности: она – «та самая», и при этом она ни на кого не похожа! Платон писал в своих диалогах, что любовь предполагает удивление, ради которого мы выходим за пределы самого себя и пытаемся отыскать истину.

Защищаясь от удивления, мы стремимся к предсказуемости. В диалоге «Федр» Сократ рассуждает о преимуществах любви по договору. Разум при таком партнерстве побеждает любовь, интеллект одерживает победу над аффектом и чувством. И хотя любовь гораздо ценнее, для того чтобы объять и внутренне признать для себя эту ценность, нужно подняться над разумом, оказаться «поверх барьеров».

Через оптику рациональности вряд ли можно постичь сложнейшую диалектику любви.

Современные отношения в социуме, отношения партнерства и контрактов подразумевают создание «эмоциональных продуктов», как назвала их социолог Ева Иллуз. Эмоциональные продукты – это все, что партнер «вкладывает» в другого, от слов поддержки или поглаживаний до секса или уборки в совместно снятой квартире.

Вспоминаю, как недавно я шел по коридору факультета психологии и услышал, как одна студентка, покоренная теорией мастера транзакционного анализа, автора бестселлера «Игры, в которые играют люди» Эрика Берна, бросила своему сокурснику следующую фразу: «Мы ходим друг с другом уже третий день, а от тебя ни одного эмоционального поглаживания!»

Сегодня бизнес и технологии маркетинга и рекламы делаются яркими профессионалами в сфере экономики внимания, экономики чувств и по большому счету «продавцами эмпатии».

Когда, входя в магазин, начинают (цитирую) «платить улыбкой», мы всё более ощущаем, как мир маркетинга теснит мир человеческих чувств, в том числе пытается подчинить себе и территорию любви.

В контексте этого мира контракт между партнерами должен быть справедливым, иначе отношения будут «токсичными» и «созависимыми».

Но любовь вовсе не сводится к бухгалтерии чувств, она не ждет и не предполагает договорной взаимности, не подводит балансов.

Так как в хорошем договоре должны быть прописаны все пункты, важное требование для отношений – это необходимость того, чтобы все было проговорено, ничего не оставалось между слов. Однако с помощью языка люди передают лишь часть информации, остальное же суть невербальная коммуникация.

Невербальные формы общения имеют преимущества перед вербальными именно в ситуациях любви, когда многие вещи должны происходить одновременно и точно, без ошибки декодирования, напрямую. Еще раз повторю, что невербальная коммуникация – это прежде всего язык личностных смыслов, а не язык значений. Именно через невербальную коммуникацию транслируются ценности того, что для меня, и только для меня значат этот мир и этот человек.

Взгляд, которым люди обмениваются, может быть в гораздо большей мере Встречей, чем слова. Есть и еще более тонкие подстройки: душа и тело начинают говорить в такт друг с другом.

Американская писательница, режиссер театра и кино Сьюзан Зонтаг однажды написала знаменитую фразу: «Нет ничего таинственного, нет таинственных человеческих отношений. За исключением любви». Тайна составляет саму суть любви. Договор, развенчивая тайну, опустошает и любовь.

Невербальная коммуникация никогда не уходит окончательно. Но требование «все говорить словами» создает скрытый конфликт смыслов, так называемое двойное связывание, когда вербальные и невербальные послания противоречат друг другу. Это создает обширное поле для манипуляций, да и просто запутанности даже в рамках самого прозрачного «контракта отношений». (Как и в любом контракте, здесь самое важное нередко прописано маленькими буквами внизу…)

Любовь, которая вынуждена существовать в предсказуемой рациональной форме договора, предполагает ряд допущений, исходящих из представлений об автономности человека. Это представления о том, что человек сам, в одиночестве, вне связи с другими, должен прежде всего обособиться, пройти путь самостановления, познать себя, свои потребности и границы.

И вот таким, переработанным, человек выходит на простор рынка отношений для того, чтобы сделать мэтчинг – найти партнера, который будет по его меркам. Считается, что только у таких автономизированных людей, способных в здравом уме и твердой памяти заключить договор, получатся так называемые здоровые отношения – то есть отношения комфортные и удобные для обоих.

Однако договорная утопия оказывается чаще всего недостижимой: число разводов почему-то не поуменьшилось, несмотря на то что люди все требовательнее приглядываются, присматриваются друг к другу в поисках «того самого эталонного человека».

Неудовлетворенность вытекает из самой природы этих контрактных отношений: эмоционального штрафа за разрыв, как правило, не предусмотрено, ведь никто никому ничем не обязан. И если у партнера появились новые потребности, естественно, что он или она отправляются на поиски такого партнера, который им в большей мере соответствует.

Но главное даже не это: рамки договора малосовместимы с любовью, так как по своей природе любовь выходит за пределы адаптации, за границы гомеостаза. Это всегда труд решения неразрешаемой задачи поиска самоназначения в других людях, что само по себе входит в диссонанс с жанром договора.

Мне вспоминаются два афоризма из притч Бертольта Брехта. Смысл первого уже прозвучал ранее: «Мы – это больше, чем я и ты». Но вот и второй афоризм: «Любовь – это способность творить самому через дар другого».

Позитивная психология нередко заточена на тренинги для личностного роста. Концепция личностного роста неявно предполагает, что самосовершенствование – это и есть ключ к благополучию: мы достигаем подлинной индивидуальности, следуя своим чувствам и руководствуясь исключительно внутренними побуждениями.

Перекачанные в обыденное сознание упрощенные идеи позитивной психологии представляют собой предвзятое видение человеческого опыта, так как они принижают роль сообщества и диалога с Другим. Сосредоточенность на внутреннем одобрении может привести к изоляции, ослабить социальные связи и сделать невозможным соединение с другими.

Подобный тип личности вслед за американским философом Филиппом Риффом стали называть «психологическим человеком». «Психологический человек» сосредоточен на себе самом, его мир вращается вокруг его чувств, он ищет самоудовлетворения через самопознание.

Известный представитель американского коммунитаризма Аласдер Макинтайр в своей книге «После добродетели» называет такого человека «экспрессивный индивидуум». Этот термин акцентирует внимание на внешнем выражении внутренних состояний: экспрессивный индивидуум определяет себя через свои предпочтения и стремится выразить себя вовне.

Еще Руссо в XVIII веке утверждал, что люди сохраняли бы подлинность, если бы не были вынуждены играть чуждые им роли, навязанные им менторскими конвенциями общества. В мире Жан-Жака Руссо «общество других» развращает людей, а естественное состояние предполагает, что каждый и внешне предстает тем, чем ощущает себя изнутри.

Эта идея была подхвачена и популяризирована романтиками, которые абсолютизировали стремление к «подлинности» эмоций и поместили истинную индивидуальность и счастье внутри человека, а не в его связи с другими, не в трансцендирование «я». Парадоксально, но романтики и не предполагали, что их идеи («Истина внутри, следует слушать свое сердце»), доведенные до абсурда, выхолостят сами представления о романтической любви.

Рамки договора не подходят для существования любви, так как по своей природе любовь выходит за пределы адаптации и за рамки гомеостаза.

Ныне самовыражающийся индивид похож и на «спонтанного человека» Руссо, и на романтического человека. Неявно предполагается, что внутри нас обитает нечто, что может послужить основанием для наших – по определению справедливых – требований, которые мы предъявляем к другим, к остальным – и весьма редко к самому себе.

Самовыражающемуся индивиду трудно образовывать связи поверх договоров, поверх собственного «внутреннего чувства». Он прислушивается к себе и стремится к лучшим условиям договора. И потому его чувство «глубокого удовлетворения» носит хрупкий, непрочный характер.

Если же отношения не сулят счастья, такой человек рассматривает их как некий аналог того, что раньше называлось грехом. Но нынешний человек ощущает грехом измену самому себе. Быть лучше – значит быть все более и более подлинным, более и более самоудовлетворенным. Такой неустанный поиск приводит его к вечному бегу по кругу и к избеганию любви. Он тянется к счастью, но, как Мидас, все обращает в призрачный эмоциональный комфорт.

Если бы нам довелось спросить кого-то из наших прадедов, нравится ли ему работа, он ответил бы, возможно, что работа позволяет ему обеспечивать семью и детей или – если это представитель интеллектуального цеха – что его работа важна для науки, прогресса или человечества. В наше время мы скорее услышим другой ответ: «Я люблю преподавать», «Мне нравится водить поезда», «Мне интересно заниматься наукой», «Моя работа дает мне заряд энергии» и т. д. Разница очевидна: современные ответы направлены внутрь, они связаны не столько с другими людьми, сколько с чувствами. С любовью происходит в точности то же самое: человек нередко не стремится заключить с другим союз ради чего-то большего, чем он сам.

И в случае с любимым делом, и в случае с любовью подобный эгоцентризм не всегда идет нам на пользу. Многие из нас подолгу «ищут себя», прислушиваясь к тому, что же нравится на самом деле, но никак не могут получить ответа. Все потому, что внутри себя этого ответа нет и не может быть. У нас нет никакого «настоящего внутреннего себя», который знал бы, что нам на самом деле нравится. Этот ответ, как прозорливо пишет Ханна Арендт в своем произведении Vita activа, можно отыскать только через деятельный диалог, через деятельную жизнь с другими, с миром и с самими собой.

Последствием моноцентрического понимания человека, эгоистического и высокомерного антропоцентризма стало бегство от понимания человека как открытой системы, порождаемой в диалогах с миром людей и вещей. Экономика, история и, наконец, психология подорвали представления об исключительности человека, поставили на первое место познаваемое (психику) и уменьшили значение непознаваемого (духа). Объяснение поведения человека через инстинкты и желания сделало мейнстримным понимание человеческого развития как гомеостатического.

Цена подобного упрощения и вырывания человека из «грибницы сетей» (социальных сетей, интеллектуальных сетей) оказалась весьма высокой: сосредоточившись на «автономном человеке», мы перестали обращать внимание на сущности, связанные с нашим особым бытием – «вместе-бытием». Не только жизнь души человеческой, но и жизнь общества невозможно понять до конца, если рассматривать нас лишь как вырванных из сети коммуникаций с миром индивидов.