То, как мы живем рядом с другими, тесно связано с каскадом изменений, в том числе экономических и технологических. Человек любого времени – это «человек сетей». Не побоюсь вспомнить одного из классиков: каждого человека можно назвать «ансамблем отношений».

В последнее время я не могу оторваться от книги Януша Вишневского «Одиночество в сети». Она написана более 20 лет тому назад, но феноменология отношений, в том числе отношений в сети, передана в ней с экзистенциальной точностью, точностью мастера, который широкими мазками описывает особую антропологию: антропологию повседневности.

Для понимания любых отношений я бы хотел использовать ту оптику, которую нам подарил классик современной биологии Феодосий Добржанский: «Ничто в биологии не имеет смысла, кроме как в свете эволюции». Именно через оптику эволюции можно увидеть, как происходит изменение особых форм жизни – жизни сообща. В том числе жизни семьи как социального института.

Об эволюции семьи написано так много самых разных трактатов, что, честное слово, мне не хочется множить их число. Упомяну лишь, что стремительное развитие технологий радикальным образом трансформировало такую форму жизни сообща, какой является семья.

Как только мы говорим о семье, мы сразу переходим от понимания человека как представителя рода Homo sapiens к пониманию отношений не столько рода, сколько родства.

Хрестоматийно известно, что промышленная революция вырвала людей от земли и так или иначе способствовала развитию урбанизации. Существовавшие веками сословные границы смягчились. Разные формы работы перекочевали из домов на фабрики. Люди перестали быть столь жестко привязаны к большой семье для обеспечения своей жизни. Сдвиги в образе жизни, включая демографический переход и планирование семьи, фактически довершили дело.

Личная независимость (в том числе эмансипация женщин) во многом способствовала изменению взглядов на мир. Старое представление о семье как о незыблемом обязательстве стало сосуществовать с принципиально другими ее пониманиями. Вместе с тем люди обрели свободу бегства от отношений, которые приносят им несчастье. Утрата прежней стабильности стала импульсом не только к поиску баланса, но и к преадаптации.

В разговорах моих современников о своей личной жизни не так уж часто приходится слышать о любви. Они весьма редко описывают этим словом опыт своих переживаний. Если же речь идет о личных связях с близкими людьми, то всплывает другая характеристика межличностных коммуникаций: «партнерство».

Совсем недавно, когда в одной из компаний зашел разговор о любви, я напрямую задал вопрос: «Кем для вас является ваш супруг?» Замечательная женщина одарила меня взглядом, как бы подчеркивающим наивность и неуместность подобного вопроса. Улыбнулась и ответила: «Он – мой партнер».

Выражение «Он мой партнер» являлось констатацией факта, и ничем большим.

Встречающиеся в жизни и многих романах слова «Он любовь всей моей жизни» всегда выражали претензию на отношения куда более драматичные, нежели партнерство. Порой кажется, что становится все более и более неуместным, социально неприемлемым прибегать к возвышенным интонациям, когда речь заходит о любви.