Не сразу и не с радостью втягивался Волков в новую свою жизнь. Жизнь помещика и господина.

Может, где-то в другом месте, где поля и луга есть добрые, где дороги вместо оврагов, где леса есть вместо колючих кустов, он бы быстро себя нашел. А тут стала нравиться ему его новая жизнь не сразу. С руганью, с печалями, с хлопотами, но она начала затягивать его в себя, увлекая ежедневными делами и новыми планами, конца которым не было. Но больше всего бодрости и радости ему приносили первые результаты трудов.

И коровы, что он роздал своим мужикам, и большие поля, что они вспахали новыми плугами. Посеянный овес и горох тоже радовали. А как порадовала его отремонтированная крыша! После ремонта крыши Сыч, без конца рубивший окрестные кусты, наконец протопил дом так, что тот высох изнутри. В помещениях появился приятный запах дыма и тепла. Кавалер послал в город монаха за стекольщиком. Тот прорезал в доме новые окна и вставил большие стекла, за что взял пять талеров. Но дом от этого выиграл, светлый стал. Ёган пригнал местных баб, и они полы помыли, паутину и копоть убрали. Дом сделался еще светлее — огромный, светлый, чистый. Под крышей, рядом с трубой камина, получился еще и второй этаж. Расставили мебель, развесили кастрюли и чаны, на крюках расставили посуду на полках и… Дом Волкову понравился! Тут топали сапожищами его офицеры, сюда приходили мужики и солдаты с просьбами. Всех можно было принять и со всеми говорить, и не стыдно уже, если бы вдруг приехал кто из соседей. Это, конечно, не дворец, но уже и не мужицкая хибара. Совсем не хибара. Новый слуга Волкова, мальчишка Яков, оказался ни рыба ни мясо. Скажешь — все сделает, не скажешь — так будет сидеть за домом на завалинке. Сам работу себе не искал, коли бросить грязные сапоги, так он станет через них перешагивать, пока ему не скажешь. Зато был смышлен, кавалер думал, что, повзрослев немного, Яков примется делать свою работу без напоминаний. А пока мирился и не бранил его строго.

Наконец господа офицеры определились с местом, где поставят дома свои. Волков удивился, но селиться они решили не в Эшбахте, а чуть восточнее, поближе к реке на холмах. Там рядом с нешироким, но бойким ручьем Брюнхвальд надумал ставить сыроварню. И Рене, и Бертье решили строить дома поблизости. Ну, решили так решили, он их отговаривать не стал. Брюнхвальд ждал свою жену с сыновьями, Рене занимался солдатами и их делами, даже пытался руководить вспашкой Северного поля. А Бертье, собрав банду таких же, как и он, любителей охоты, с утра до вечера катался по оврагам, и не безрезультатно. Сначала возил все кабанов, а как собачки заматерели да попривыкли к кустам местным, стал привозить и волков. Волки были велики. Бертье растягивал шкуры на сушку, так в шкуру такую ребенка десяти лет завернуть можно.

А еще кавалеру пришло письмо, и было оно таким, что и непонятно, радоваться или печалиться. Ждал кавалер его с волнением и, дождавшись, стал волноваться еще больше. Был то ответ на его послание благородной даме Анне фон Деррингхоф. Когда монах привез из города письмо, Волков и руку за ним протянуть стеснялся. Крепкая рука воина и рыцаря, что не дрожала ни в каких схватках, тут тряслась, словно у труса. Так-то заметно было, что он сам письмо у монаха не взял, а велел на стол положить. Монаха проводил и уж после этого, когда один остался, осмелился взять письмо и открыть его.

Госпожа Анна писала ему, что вышла замуж за хорошего, но небогатого человека благородной крови, и что новорожденная дочь Ангелика ему люба, словно он ее отец. «А кто ее настоящий отец, вы и сами знаете», — было написано в письме.

Волков сидел на стуле возле окна, ногу больную удобно вытянув, и перечитывал письмо раз за разом. Потом встал и заходил по дому, листок из руки не выпуская. Вот так, значит. Сколько было у него в жизни женщин? Сотни. И разбитные маркитантки, что жили с ним, пока у него деньги не кончались. И девки блудные, и те бабенки, которых брал он по праву войны. Этих особенно много. Он бы всех и припомнить не смог. А встречались такие, что сами искали его общества. Богатые горожанки и вдовые селянки не раз звали высокого и ловкого юношу в гости. Долгие, долгие годы его военной молодости не проходили без женщин, может, и дети от него рождались. Да, скорее всего, так и было. Но вот не знал он о них ничего. А тут узнал, и аж руки затряслись. Конечно, дочь госпожи Деррингхоф — не чета дочери изнасилованной под телегой крестьянки.

— Яков! — заорал он. — Яков!

Орал долго, прежде чем слуга пришел.

— Рядом будь, — велел ему кавалер, — чтобы я горло не драл, тебя разыскивая.

— Ага, — кивнул мальчишка.

— «Ага», дурак, — передразнил его кавалер, — говори: «Будет исполнено» или «Как пожелаете».

— Как пожелаете, — тут же повторил сообразительный слуга.

— Монаха мне найди, да быстро.

— Как пожелаете, — повторил Яков и ушел.

Когда монах пришел, Волков спросил у него:

— В Мален завтра поедешь?

— Так не к чему мне, господин, — отвечал брат Ипполит. — Письма я уже получил и отправил.

Кавалер молча выложил на стол десять золотых монет и сказал:

— Найдешь банк, поспрашивай у местных, может, в Малене он не один есть, так выбери лучший и сделай перевод. Отправишь девице Ангелине фон Деррингхоф эти деньги от кавалера Фолькофа на приданое. От банка попроси уведомление.

— Большие деньги, — заметил брат Ипполит, не решаясь трогать золото.

— Большие. — Волков помолчал, но сейчас был как раз тот случай, когда даже такой замкнутый человек, как он, нуждался в разговоре. — Из писем следует, что госпожа Анна родила ребенка… И ее муж, кажется, не его отец.

Он заметно мучился, подбирая слова, но монах вдруг сказал ему просто:

— Мой духовник и наставник, настоятель Деррингховского монастыря, считает, что девочка эта чистоты ангельской, рождена не без вашего участия, господин. Он друг госпожи Анны. Уж он-то знает.

Волков помолчал, большего ему знать и не нужно было, и он произнес, с облегчением вздохнув:

— Ну так чего же ты стоишь, бери деньги, завтра же езжай в Мален.

— Хорошо. — Монах сгреб со стола золото, поклонился и ушел.

Но Волков не удержался и написал еще и письмо госпоже Анне.

Писал он в волнении, и послание вышло излишне вежливым и глупым.

Через три дня Карл Брюнхвальд уехал в город. А еще через два дня Волков, Ёган и Максимилиан поехали на Северное поле, которое он дал в аренду солдатам, посмотреть, как там идут дела.

— Дураки, — покачал головой Ёган, — земля вспахана дурно, глубоко, зря лошадей мучили, так глубоко пахать не нужно. А еще борозды редки. Лучше бы наоборот. И зерно брошено в сухую землю. Надо было им Южное поле пахать, там до сих пор земля сырая.

— Что, совсем все плохо? — огорчился Волков.

Ёган махнул рукой:

— Не будет им урожая. Готовьтесь им на зиму еду покупать, а то с голоду солдаты ваши передохнут.

— На кабанятине выживут, — сказал Максимилиан. — Бертье им через день по свинье бьет.

— Так вы им хоть бобов тогда прикупите.

Прикупите! Волков зло глянул на него. Он уже и так накупил всего больше чем на триста талеров. Прикупите!

Да, все было не совсем так, как он думал раньше. Раньше Волков полагал, что солдат за что ни возьмется, все у него получится. А оказалось, что это не так. Смотрел он на те домишки, что строили себе солдаты, и морщился. Издали поглядишь — так ничего, вроде, и неплохи, беленькие да чистенькие, а как ближе подъедешь, так хоть плачь. Стены из орешника тонки, кулаком проломишь, обмазаны глиной неровно, бугристы, углы кривы, окошки малы.

Крыши тяжелы для таких стен и стропил, похоже, их из фашин^[24] делали. Вот точно из фашин. Что умели солдаты всю свою жизнь делать, то и делали. В общем, даже у мужиков лачуги лучше.

И Ёган, кажется, был прав: придется на зиму купить хотя бы пять возов бобов и гороха, а то и вправду голодать станут, дураки.

Приехали в Эшбахт и увидели обоз, что идет в него с севера, из Малена. Десяток телег, не меньше, — это Карл Брюнхвальд жену вез и сыновей ее. А еще вез все, что нужно для сырного дела. Одних котлов медных четыре штуки. Огромны так, что в любом из них купаться можно, да еще чаны деревянные и ушаты огромные, да трубы и ведра железные — много всего, много.

Жена Брюнхвальда, Гертруда, Волкова увидала, слезла с телеги и сыновей своих позвала. К Волкову подошла и приседала низко. Сыновья ее тоже ему кланялись. Волков, вспоминая их знакомство, чувствовал себя немного неловко, и она, кажется, тоже. А вот Карл Брюнхвальд ничего такого не ощущал, он так просто цвел. Человек суровый и поседевший в войнах, улыбался и сиял от счастья, то и дело обнимая жену. Поглядишь со стороны — дурак дураком. Но женщина Гертруда была приятная, и кавалер даже немного завидовал Карлу.

➴ ➴ ➴

Как-то само собой то случилось, но однажды, встав на заре, Волков вышел на двор и понял, что эта жизнь простая ему по нраву. Куры на дворе, быка еще не выгнал Ёган к пастуху в стадо, баба молоко в ведре несет. Кони ржут, ждут, когда их пастись отпустят. И все это кавалеру нравилось. И ничего, что хлопот много, что не успевают они с Ёганом за день все дела окончить. Всё ничего, всё ему по нраву. И уже надел не так плох кажется. Хотя забот полно. Коней — лошадок и меринов, у него двадцать три, быки, коровы у мужиков. За всем этим глаз нужен. Недели не проходило, чтобы у раззявы пастуха корова или лошадь в какой-нибудь овраг не падала и сама выбраться из него не могла. А еще строились все, господа офицеры пришли к Волкову денег просить на стройку. Халупы, какие солдаты себе построили, господа офицеры не захотели лепить. Желали дома хорошие. Просили денег на лес себе. Волкову давать деньги было жалко, хоть офицеры божились, что отдадут. И он предложил им срубить сто деревьев из того леса, что рос у него на юге.

— Только рубите сто штук, не более, — говорил он, показывая им карту, — вот здесь. Землемер Куртц сказывал, что сто деревьев на моей земле растут, а остальные на земле кантона.

Господа офицеры изучали карту, кивали головами.

— Себе возьмете, сколько вам потребно, остальное мне сюда доставите. А потом мы с вами посчитаемся.

И на это Брюнхвальд, Рене и Бертье были согласны.

Как-то вечером пришли мужики, четверо. Стали во дворе, через мальчишку Якова попросили Волкова выйти. Он не пошел, велел им в дом зайти, они заартачились и вновь просили его выйти поговорить. Не понимая этого мужицкого упрямства, кавалер вышел во двор, а один из мужиков и говорит:

— Господин, дозволите ли вы вашему человеку ребра поломать малость?

— Дурак ты, что ли? — нахмурится Волков. — Чего это вы надумали? Кому что ломать собираетесь?

— Человеку вашему, — продолжал мужик, — которого Фрицем кличут.

Ну конечно, Сыч и тут уже отметился, кажется, Волков даже знал, за что мужики его бить надумали. Но нужно было спросить:

— Что он натворил?

— Ходит до баб наших домогается, — обиженно пояснил другой мужик. — Сначала к девкам незамужним лез, так они ему от ворот поворот дали. Он к замужним лезет, стервец. Нахальничает, как хорек в курятнике.

— Как какой мужик из дома, так он ходит вдоль заборов кочетом, заглядывает, с бабами разговоры затевает, — подхватил первый. — Бабы в огороде работать не могут. Стесняются.

— А еще он гулять зовет, — грубо заговорил еще один, — подарки сулит. А наши бабы подарками не избалованы. Могут и не устоять.

— Мы ему говорили, чтобы не шастал, а он смеется только.

— Дозвольте мы ему ребра поломаем! — закончил тот мужик, что начинал разговор.

— Никому ничего не ломайте. Мне скажите, я поговорю с ним, — пообещал Волков. — Ступайте, если еще раз к вашим бабам придет, так опять мне сообщите.

Мужики, кажется, ушли довольные, а Волков отыскал Сыча и спросил у него:

— Опять до баб домогаешься?

— Чего? Кого? — начал отнекиваться Фриц Ламме.

— Чего? Кого? — передразнивал его Волков. — Доиграешься, поломают тебя мужики, уже приходили разрешения спрашивать тебя бить.

— Меня бить? — удивлялся Сыч, и, кажется, искренне. — Так за что же? Пальцем никого еще не тронул.

— Не ходи к замужним бабам! — велел кавалер, а потом и спросил с интересом: — А молодые девки есть тут красивые? Я что-то не припомню.

— Да откуда, — махал рукой Сыч. — Тощие, одни мослы торчат, без слез и не полезешь на такую.

— Что, совсем плохи?

— Экселенц, да я уже всех посмотрел, — пожал плечами Фриц Ламме. — Из взрослых только две тут незамужних есть. И обе, как дохлые лошади в канаве, и те менее костлявы. Ну… — он вспоминал.

— Что?

— Мария, дочь старосты, та хоть лицом мила, но тоже кожа да кости. Зада нет, сисек тоже. Ключицы только торчат, и все. А больше в вашей земле и поглядеть не на кого.

— Ты, Сыч, не лезь больше к мужицким бабам, уж лучше возьми коня да в город езжай, к блудным, если невмоготу, а может, там себе жену найдешь.

— Жену? — оскалился Сыч. Смеется. — Так я и не против, да куда мне ее привести, я ж гол как сокол, какая на меня позарится?

— Ладно, ступай, только помни, что тебе сказал: баб местных не трогай.

Сыч ушел, а Волков позвал Якова.

— Чего вам? — спросил тот меланхолично. Видно, Волков его от важных дел отнял. Наверняка опять на завалинке себе дудку мастерил.

Очень захотелось дать Якову оплеуху, но кавалер не стал, сказал:

— Дочь старосты Марию приведи ко мне.

— А не пойдет если? — все так же спрашивал Яков.

— Ты что, дурак, не слышал? — начинал свирепеть Волков. — Бегом отправляйся, чтобы сейчас же была.

И таки дождался мальчишка оплеухи, а рука у кавалера тяжелая, дурень после этого перепугался и бегом исполнять поручение кинулся. И уже вскоре перепуганная девка стояла пред столом, за которым сидел Волков.

Эх, а Сыч-то был прав. Мелкая, худая, но глазастая. Глаза большие серые. Юбка застирана и коротка, нитки понизу мотаются, нижней юбки вовсе нет, рубаха тоже не новая, а ноги сбиты все, видно, давно обуви не видела. Стоит, молчит, на кавалера глазищи свои огромные пялит. Да, прав был Сыч, интереса в ней нет. И ничего другого Волков сказать не нашелся:

— При доме будешь, дворовой.

Она всхлипнула вдруг. Заскулила.

— Чего еще? — спросил он. — Чего скулишь?

— Брать меня будете?

Он поморщился даже:

— Дура, на кой ты мне, костями твоими греметь? Иди, Ёгана найди, он знает, что я люблю, объяснит тебе. Но главное запомни: я чистоту люблю. Поняла?

— Да, господин, — промямлила девка.

— Ступай.

На том все и закончилось. Он взял письмо, что прислала ему прекрасная госпожа Анна, и опять стал его читать. В двадцатый раз, наверное.

⠀⠀