— Не пойму я, чего ему надо. Земля сыра была, когда сеяли, чего он не поднимается? — говорил Ёган, сидя на корточках рядом с гороховым полем. — Рожь вон как дружно пошла, и овес хорош, и ячмень, а это, ты глянь какая беда… Чахлое все.

Волков ездил с ним с утра по полям и был доволен тем, что увидел. Всем, кроме этого. Горох и вправду не дал ростков, хоть посеяли его две недели как.

Ёган встал, отряхнул руки и пошел к коню:

— Надо было у стариков спросить про горох, не сеял я его никогда, бобы да фасоль сеял.

Они поехали домой. День был теплый, к обеду шел, на подъезде к Эшбахту местный мужик коров гнал на новый выпас. Бабы кусты резали на хворост, дети малые с ними. Два солдата понесли большие пучки длинного орешника, строятся. Все хорошо, спокойно, все при деле. Уже когда подъехали, Ёган и сказал кавалеру, указывая рукой:

— А это кто там?

Волков поглядел и удивился. У ворот его дома, рядом с Арсибальдусом Рене, стояла высокая женщина в темном строгом платье. Женщина была явно из благородных. Воротник из кружев, на голове светлый шарф, но волосы роскошные видны, понятно, что незамужняя. К груди она прижимала книгу, вероятно, Писание, а еще четки были на ее руке. Она разговаривала с Рене, и Волков подумал, что, может, она к нему приехала.

А тут ротмистр его увидал и об этом женщине сказал, та повернулась, присев низко, голову склонила в поклоне, а Волков обомлел. Он никогда бы ее не узнал издали. И никогда бы не догадался, что перед ним Брунхильда. Она так и ждала его, низко присев и склонив голову.

Он спрыгнул с лошади, подошел к ней, обнял, а она, улыбаясь, взяла его руку и поцеловала ее, а он стал целовать ее в щеки. Ах, как она пахла! Этот женский дурман закружил ему голову. Не было на этой земле никого сейчас, кому бы он так радовался, как этой прекрасной женщине. Обнял он ее так сильно, что всхлипнула она. А Рене и другие люди, что были тут, косились на них и усмехались стыдливо. А Волков ощущал ее грудь через одежды, видел ее прекрасное лицо. Больше терпеть он не мог. Он взял ее за руку и повел к себе в дом. Выгнал девку Марию, что мыла посуду у камина, подвел Брунхильду к кровати. Усадил.

Она не сопротивлялась, только покраснела. Когда это она краснеть научилась, до сих пор бесстыжей была. Он хотел ее повалить уже на кровать, а она уже чуть заупрямилась, сама юбки подобрала, открыв прекрасные ноги выше колен, и сказала:

— Дозвольте, господин мой, хоть платье снять и башмачки.

— Сам, — ответил он и, опустившись перед ней на колено, стал разувать ее.

Позже, встав с ложа, помывшись и одевшись, она села к столу. Волков звал Якова и Марию, чтобы несли все, что есть из еды. Кавалер устроился рядом, налюбоваться ею не мог, брал ее за руку и говорил с ней. И девушка вдруг совсем иной ему показалась. Спокойной и набожной.

— Спасибо брату Ипполиту, что читать меня научил, — говорила Брунхильда. — Теперь я Писание читаю, вижу, что дурной раньше была. Это все от желаний моих дерзких и глупых.

— А теперь как жить думаешь? — Волков не узнавал ее. Точно ли это она, та взбалмошная и распутная девица, что с мужами любыми готова была идти за деньги небольшие? — Что теперь хочешь?

— Замуж хочу. Если вы, мой господин, замуж меня не возьмете, так найдите мне мужа честного. На кого укажите, за того я и пойду, — говорила девушка абсолютно серьезно.

Нет-нет-нет, теперь уж он точно не собирался искать ей мужа, уж очень красивой она стала, как такое сокровище отдавать кому-то. Волков погладил ее по щеке, а она мельком коснулась его ладони губами и продолжила: — А пока не найдете, так я при вас буду. Раньше я к вам в жены набивалась, теперь просто жить при вас буду в смирении. Служить вам буду.

— Для этого приехала, значит? — спросил кавалер.

— Да, а еще оттого, что Агнес в Ланн вернулась.

— Вот как, и что она? — сразу стал серьезным Волков.

— Раньше зла была… — говорила ему Брунхильда. — Криклива.

— А сейчас?

— А сейчас… — Девушка на мгновение задумалась. — Темна стала.

— Это как?

— Не знаю, как сказать. При деньгах живет, кухарку нашу погнала, свою горбатую привезла. Долги за дом выплатила, господина Роху от дома отвадила, на порог его не пустила. Больше не ругается, а глядит так, что лучше бы облаяла. Жить с ней в доме одном сил не стало.

— Ну и хорошо, что так. Рад я тому, что она тебя выжила из дома. Рад я, что ты приехала.

— И я рада, нужно было мне с вами отправляться, а не дома сидеть, так вы не велели.

Как она приехала, так все сразу переменилось. Даже дом другим стал. Посуда не так мыта, и не та вообще. Стол не тут стоит, кресла далеки от каминов. Еду не так готовят. Дом нужно стенами разгородить. Кавалеру пришлось дать ей денег. Она взяла монаха, Сыча и Марию, поехала в город, привезла новую посуду. Купила гобелены, ковер, лампы, подсвечники, постельное белье «как у людей, а не как у солдат в палатке». И вино. На двадцать шесть талеров всего вышло. А еще одела служанку Марию, чтобы не выглядела как нищенка. Все-таки при доме состоит. Та потом по деревне ходила в новом платье да к тому же и в обуви, нахвалиться не могла.

В общем, приезд Брунхильды добавил Волкову, да и всем остальным, суеты и денежных трат. Ну и пусть, зато кавалер теперь рад был от дел непрекращающихся домой возвращаться. Дом стал на дом походить, а не на берлогу. Тут и гобелены на стенах, и ковер. И лампы по вечерам горели, а господа офицеры Бертье и Рене ждали приглашения к столу его. Они оба очарованы Брунхильдой были. Бертье даже пару шкур волчьих ей в подарок принес. Она их у кровати положила. Да и у жены Карла Брюнхвальда, Гертруды, завелась хоть какая-то подруга, отчего она веселой была и часто приходила в их дом даже без мужа. Поболтать. И Брунхильда тоже, кажется, счастливой стала. Хотя в улучшении дома угомониться не могла. Распоряжалась всем и Волкова даже не спрашивала. Просила у Ёгана мужиков для работ, а у Волкова денег. То стену задумает поставить, то второй этаж решит улучшить. А чего его улучшать, там никто не живет, чего там жить, под крышей, когда дом и так велик. Но ни Ёган, ни Волков ей не отказывали. Она и старалась. Утром, едва рассветало, выходила встречать баб, что несли им молоко, сама собирала яйца из-под кур, смотрела, как Мария хлеб замешивает, советовала ей, сама садилась масло бить. И при том читала Писание вслух.

Волков теперь рано не вставал. Валялся в перинах и ждал, когда Брунхильда придет звать его к столу. А Яков, слуга, уже приготовив к тому времени воду и чистую одежду, тоже ждал. И жизнь такая стала нравиться Волкову все больше. А чего еще желать человеку? Земля у него есть, женщина красивая есть, крыша над головой имеется, мужички вокруг суется. Даже хлеб растет, какой-никакой, коровы доятся. Так и старость можно встречать.

Наверное, уже месяц прошел, как Брунхильда приехала, и тут днем, чуть после обеда, пришел слуга Яков и сказал:

— Господин, там с юга какой-то господин не наш едет, и военный при нем.

Кто это мог быть? Волков вышел из-за стола и отправился на улицу смотреть, кто это там пожаловал. Жарко было, пошел он по-простому, в рубахе, даже меча не взял.

Господин был так тучен, что на коня, наверное, влезть не мог, ехал он на несчастном осле. А за ним солдат со знаменем, которого Волков не знал. На штандарте том на белом поле был красный муж с алебардой. Кавалер сложил руки на груди и ждал, пока эти люди подъедут к нему.

Толстяк приблизился, камзол его был заляпан, волосы жирны, а на берете красовалось обглоданное кем-то перо. Был гость неприятен, жирные щеки его зарастали клочковатой щетиной. И как только кавалер рассмотрел его, так сразу понял по спесивой нижней губе, что прибыл тот не с добром.

Пока толстяк слезал с несчастного осла, знаменосец выехал вперед и громко объявил:

— Советник славного города Рюмикон, помощник судьи города Рюмикон и глава Линхаймской коммуны лесорубов и сплавщиков леса, секретарь купеческой гильдии леса и угля кантона Бреген, господин Вальдсдорф.

Господин Вальдсдорф слез, наконец, с осла, отдал повод своему спутнику и, вытирая потные руки о свой замызганный колет, пошел к Волкову. Тот так и стоял со скрещенными на груди руками, гадая, зачем этот чиновник пожаловал.

— Вы ли хозяин Эшбахта? — обратился толстяк к нему без поклона. И даже берета не сняв.

— Да, — отвечал кавалер. — Что вам угодно?

— Мне и кантону Бреген, а также Линхаймской коммуне лесорубов угодно, чтобы восстановилась справедливость.

— Что за справедливость, о чем вы? — сухо спросил Волков.

— Наши люди сообщили, что вы на той неделе начали рубить лес, что есть на вашем берегу, но который принадлежит Линнхамской коммуне лесорубов. И рубили вы этот лес почти две недели бесправно.

Да, Рене и Бертье со своими людьми рубили лес и волоком таскали бревна от самой южной части его земли сюда, в Эшбахт. Часть они забрали себе, честь отдали Брюнхвальду на дом и сыроварню, а двенадцать бревен завезли Волкову. Он настрого наказал офицерам рубить только сто самых северных деревьев. И был уверен, что они не ошиблись и не обсчитались, поэтому произнес:

— Имперский землемер Куртц сказал мне, что сто деревьев растут на моей земле. А остальные я велел не трогать.

— Мне не ведомо, что вам говорил этот имперский землемер, — высокомерно начал Вильдсдорф, — только говорю я вам, что пятьдесят две сосны люди ваши срубили бесправно. То засвидетельствовал наш лесник Петерс. Коли вам будет угодно, можете проследовать к лесу и посчитать пни тех деревьев. Те, что помечены краской, порублены бесправно. — Волков не знал что и сказать, он только хмурился да злился. Хотя и злился не зная на кого: то ли на землемера, то ли на офицеров, то ли на этих чинуш из кантона, то ли на себя, дурака. А чиновник продолжал: — Пятьдесят два хлыста строевого леса будут стоить вам двадцать талеров девяносто шесть крейцеров.

— Уж не рехнулись ли вы? — только и смог выговорить Волков.

А чиновник даже и не заметил грубости такой, спокойно продолжал:

— По закону кантона Бреген всякого, кто вздумает лес рубить беззаконно, надлежит штрафовать втрое от ущерба, что нанес он. И того с вас будет семьдесят четыре талера и восемьдесят восемь крейцеров.

— Семьдесят пять талеров? — переспросил кавалер и даже поморщился от несусветности требований.

— Именно, но без двенадцати крейцеров.

— Да ты пьян, видно? — сурово спросил Волков.

— Отчего же, — усмехался толстяк, — со вчерашнего пива не пил.

— Ладно, дам вам пятнадцать талеров за ваш лес, да и то нужно проверить еще, не врете ли вы, ваш ли я лес порубил или свой, — нехотя говорил кавалер.

— Так для этого вам следует лесника нашего позвать, он вам все покажет. Но пятнадцатью талерами вы не откупитесь, не и думайте даже, — с ухмылкой отвечал Вильдсдорф.

— Нет? — переспросил кавалер.

— Нет, — ухмылялся толстяк.

И Волков понял по тону его, что артачится он неспроста.

— А отчего же так немилосердны вы? — спросил он толстяка.

— А от грубости вашей, — отвечал тот без тени улыбки и даже как бы с угрозой в голосе.

— Что? От какой еще грубости?

— А той грубости, с какой вы рыбаков наших гнали с земли вашей.

Вот теперь все становилось на свои места.

— Ах, вот вы о чем! — понял Волков. — Про воров своих вспомнили.

— Не про воров, а про грубость вашу, что к людям уважаемым была допущена. — Теперь чиновник опять улыбался, высокомерно и торжествующе.

— Сначала я их миром просил уйти, так бахвалились, задирались, не пошли. Лишь потом я их проводил как гостей непрошеных.

— Ваше право, — улыбался толстяк, — ваше право, только вот теперь заплатите все сполна за грубость свою.

И улыбочка так кавалера разозлила, что сказал он:

— А может, врешь ты, и не рубил я твоих деревьев? Выдумал все от мести за браконьеров своих.

— А вот и нет, — вдруг обрадовался Вильдсдорф, — все по-честному было, я велел леснику дважды проверить, не пошел бы я к вам, не будь уверен в воровстве вашем. Хотите, так зовите землемера, пусть удостоверится, что порубили вы лес на нашей земле. А мы ему нашего лесника и нашего землемера пришлем.

— Вот и ладно, — зло сказал кавалер.

— Но не думайте, что дело вы затянете да спустите его не спеша, не думайте, что не заплатите: все до крейцера с вас возьмем.

— Убирайся с земли моей, — холодно велел Волков.

— И за злобу вашу вам еще припомнится.

— Убирайся, говорю, не то палки прикажу людям моим взять да проводить тебя, как и браконьеров твоих.

— Господин, — вдруг подал голос спутник чиновника, — мы здесь под знаменем и по официальной причине, прошу вас не запугивать нас.

— Так забирайте этого толстяка и уезжайте с моей земли! — заорал в ответ ему Волков. — Говорить больше с вами не желаю!

Люди вокруг собрались, местные бабы и солдаты, и Брунхильда вышла из ворот посмотреть, с каким трудом советник славного города Рюмикон, помощник судьи города Рюмикон и глава Линхаймской коммуны лесорубов и сплавщиков леса, секретарь купеческой гильдии леса и угля кантона Бреген господин Вальдсдорф лезет на своего осла. Смеялись все над ним, а он только улыбался в ответ многозначительно и многообещающе. И поехали эти двое с флагом своим, да только почему-то не на юг, откуда прибыли, а на север. И сначала Волков этому значения и не придал.

⠀⠀