Она волновалась, дожидаясь вечера. Даже аппетит потеряла. А ее слуги нет, спокойны были. Ута была как всегда подобострастна и старательна. Купила плащи, хоть и плохие, зато недорого, а вот лампу приобрела хорошую. И кучер ее тоже спокоен был, ушел в людскую и завалился спать. А что же еще делать, коли лошади не потребуются до самой ночи.

Так и валялась Агнес в постели до самого вечера с книгой. И есть не ела, и пить не пила. Пригубит вина каплю, отломит крошку от сыра и книгу листает рассеянно. Не читает, картинки смотрит. А что ей ее читать, если всю уже прочла три раза, а некоторые места и по десять раз. Думала все о деле. И ничего не придумала, кроме того, что пойдет в ночь эту к книготорговцу и уже там решит, как дальше все будет.

К вечеру так измаялась, что заснула ненадолго. А уже в сумерках пришел Игнатий и сказал, что лошади запряжены. Встала, оправилась, в зеркало поглядев, кинжал к поясу привязала, подумав, что на будущее под такой кинжал ей и пояс другой потребуется. Допила вино и позвала Уту:

— Плащ подай.

Надела его, накинула капюшон и опять перед зеркалом повертелась. Что ж, хороша, хоть и плащ ее был убог, но в ночи да темени разве кто разглядит, что он беден.

— Пошли, — кинула она служанке и потушила лампу в комнате.

Пока ехали, все думала: заезжать ли в улицу узкую на карете или нет, и надумала, хотя и без решительности, что неумно то будет. И сказала кучеру, перед тем как он повернул на улицу Мыловаров:

— Тут жди, дальше мы сами пойдем. Тихо себя веди.

— Не извольте волноваться, — заверил кучер.

И Агнес с Утой пошли.

Как с площади, на которой кабаки шумели и над которыми лампы горели, свернули, так в темноту попали кромешную.

И тут заволновалась Агнес уже не в шутку. Не то, что днем на кровати было. Куда она шла, кто вел ее, зачем и что от книготорговца ей нужно? И другие вопросы так и закружились в ее голове. И она вдруг встала в темноте. И Ута налетела на нее, чуть-чуть толкнув.

— Куда прешь, нелепая? — зло сказала Агнес.

— Простите, госпожа, — пролепетала служанка. — Псина я глупая, не углядела в темноте.

— Лампа тебе на что? Зачем ее под плащ прячешь, если взяла.

— Простите, госпожа, глупа, — повторила Ута.

И достала лампу из-под плаща, над головой ее подняла. И тут поняла Агнес, что раз уж пришла сюда, так нечего стоять. Решила — так делай. И волнение в душе, что ее донимало, вдруг обратилось волною теплой. И пришло к ней тут что-то, что уже раз приходило к ней. Приходило здесь же, в этом же городе, так же, ночью. Когда господину ее помощь нужна была. И пришло к ней ОЩУЩЕНИЕ.

Вдруг стала она видеть все вокруг и без всякого фонаря. Только без цвета все было, серое. И лужи она видела, и крыс, что в помоях за корку соперничают, и стены обшарпанные. Она потянула носиком в себя воздух, замечая все запахи, что были на улице. И бочку для помоев, что стояла дальше, и что нечистоты кто-то выплеснул из окна на мостовую час назад, и как кто-то рядом ест кислую капусту, пожарив ее с кровяной колбасой, и то, как пахнет страхом ее служанка. Все, все, все чувствовала она, и все, все, все видела она. Даже о том она уже знала, что за углом ближайшего проулка два мужа притаились, и пахнут они отнюдь не страхом. Прячут под одеждой железо и ждут путника, что в час ночной отважится там пойти.

Агнес повернулась к служанке и рассмотрела ее. Ута стояла, приказа ожидая, и над ней словно воздух над огнем дрожал ее запах, исходил от большого тела ее волнами вверх.

Запах этот был запахом страха, и Агнес знала, что не темноты и не дела предстоящего боится служанка, а ее боится, Агнес. И это было правильно. Было хорошо.

— За мной иди, — сказала ей Агнес, — да под ноги себе свети, мне свет не нужен.

И они пошли вперед. Агнес дошла до проулка и, остановившись, произнесла громко, чтобы слышали ее те двое, что прятались в темноте:

— Эй, вы, вижу вас, не прячетесь, прочь пошли, псы.

И два мужа, что ни темноты, ни крови не боялись, ни палача не боялись, замерли, прижавшись к стене. Один другого за руку схватил крепко.

— Не прячетесь, говорю, прокляну — так язвами изойдете. Убирайтесь, пока не разозлили меня! — продолжила девушка.

Мужи в этом городе долгие годы знали таких, как она, и голос ее, и слова ее не оставили у них сомнений в силе ее. Один повернулся и пошел прочь, и второй судьбу не стал пытать, побрел за товарищем.

Агнес выпустила рукоять кинжала, который так и не достала из ножен, и двинулась дальше, улыбаясь. А служанка с фонарем шла следом. Она даже и не видела, кому говорила в темноту ее госпожа. И не интересно ей было это.

Наконец Агнес остановилась у широкой двери, над которой висела жестяная развернутая «книга».

— К стене стань и фонарь под плащ спрячь, — негромко велела девушка.

Служанка тут же это исполнила. И Агнес, не замедлившись ни на миг, не вздохнув даже, постучала в дверь. Постучала кулачком, а не кольцом специальным, что на двери висело.

Никто не ответил ей, да она недолго и ждала, стала опять стучаться, и стучаться настойчиво. Наконец за дверью послышались шаги, и из-за двери донесся хоть и не мужской, но грубый голос:

— А ну пошли отсюда, сейчас стражу кликну!

— Добрая госпожа, простите, что тревожу вас, работала и темноты не заметила, а теперь заблудилась я, не знаю, куда в темноте идти.

— А кто ты, девочка? — донеслось из-за двери, и голос этот уже не был суров. — Отчего ты так поздно идешь домой?

Ута, служанка госпожи Агнес, стояла от нее в двух шагах, пряча под плащом лампу. Она знала свою госпожу, она тут же слышала ее голос. Но если бы кто-то спросил Уту, кто это стоит у двери, кто это просит помощи, то сказала бы Ута, что это девочка десяти годов, никак не больше. И на том она могла бы, не думая, на Писании поклясться. А как такое быть могло, она и не размышляла.

Агнес говорила:

— Я Марта Функель, младшая дочь колбасника Петера Функеля, что живет напротив гостиницы «Георг Четвертый». Настоятель мне велел воск с пола убрать, вот я в храме и задержалась, а как вышла, так уже темно стало. Пошла домой, да видно свернула не туда.

— Петера Функеля дочь? — донеслось из-за двери. — Ах, это ты, так тебе нужно идти отсюда, от двери налево. До площади, а там повернешь на Главную улицу к ратуше направо, так и дойдешь.

— Добрая госпожа, а не дадите вы мне самой маленькой свечи или лампы, — продолжала Агнес так жалобно, что Ута едва сдержалась, чтобы свою лампу ей не протянуть. — А то, кажется, крысы шуршат в темноте. Боюсь я их. Я лампу вам завтра обязательно верну.

— Эх ты, — ворчала женщина из-за двери, но ворчала она так, как ворчат люди, когда нехотя соглашаются, — что ж ты такая раззява, стой там, сейчас тебе свечу вынесу.

Агнес стала у самой двери, теперь нужно было просто дождаться, пока она откроется. Девушка была спокойна. Стояла, опустив голову, и ждала, пока дверь откроется. А за дверью шаркали ноги, из-под нее пробилась тонкая полоска света, стукнул засов. И без скрипа дверь отварилась, и свет от свечи осветил порог.

— Ну, где ты тут? — спросила крупная баба, пытаясь разглядеть в темноте девочку.

— Тут я, — сказала Агнес, крепко хватая левой свое рукой ее за руку, в которой та держала огарок свечи.

— Чего ты? — изумилась баба, но руку вырвать даже не пыталась, удивлялась. — Зачем?

Агнес двумя перстами, сложив их, толкнула бабу в лоб, словно клюнула, и резко при том велела:

— Спи!

У бабы от того голова запрокинулась вверх. И она замерла, свечу выронив за порог дома.

Агнес прошла в дом и, обернувшись, спросила у служанки:

— Ждешь кого, нелепая?

Та встрепенулась и тоже прошла в дом, закрыла за собой дверь, сама додумалась на засов ее запереть. А баба тем временем ногами ослабла, сначала села на пол, а потом и вовсе легла, разбросав руки и ноги. И заснула.

Агнес огляделась: столы, книги. Увидала лестницу, пошла к ней, Ута двинулась следом, поднялись наверх и там нашли того, кто нужен им был.

В небольшой комнате было две кровати, одна большая, в которой под периной спали четверо детей, и другая маленькая, в которой ютился книготорговец Стефан Роэм со своей женой.

— Свети мне, — сказала Агнес, подходя к нему.

Ей самой свет не требовался, но она хотела, чтобы торговец, когда откроет глаза, ее увидел.

Она приложила руку к его лицу, рот ему зажала и велела:

— Молчи.

И убрала руку от его лица.

Книготорговец глаза открыл, выкатил их от ужаса или от удивления, смотрел на девушку, а та даже капюшон скинула, наклонилась над ним, чтобы он лучше ее рассмотрел. Чтобы понял, кто к нему пришел. Стефан Роэм рот раскрыл, крикнуть хотел, жену позвать или служанку, да только просипел жалко. Так и остался с открытым ртом и вытаращенными глазами лежать. Агнес ему и говорит:

— Кричать не вздумай, разбудишь ежели кого, так мне его угомонить придется. — И показала ему кинжал, прямо к глазам поднесла. — Понял меня?

Книготорговец сделал над собой усилие: кивнул.

— Дозволяю тебе говорить, отвечая на мои вопросы. Слышишь меня?

— Слышу, — сказал книготорговец сипло.

— Днем давился от спеси ты, глупый пес, не хотел говорить со мной, так поговорю я с тобой ночью, — неожиданно ласково говорила девушка. — А я к тебе издали ехала, думала, ты мне поможешь. А ты и через губу не переплевывал, словно с дурой говорил.

— То… Помутнение было со мной, — прошептал книготорговец.

— Помутнение? — Агнес оскалилась страшно. — Что ж, зато теперь у тебя разум чист, видно. Говори, есть ли у тебя книги, про знания редкие?

— Нет, госпожа, нету, — сипел Стефан Роэм, косясь на кинжал, что был у глаза его. — Были до недавнего времени, а тут приехал один инквизитор, стал в городе розыски ведьм вести да жечь их, так я все подобные книги отправил в другие города, от греха подальше.

— Куда отправил?

— В Мален и в Фёренбург… — Он замолчал. — Тамошним книготорговцам, с которыми состою в переписке.

— А в Ланн, Удо Люббелю отправлял?

— Отправлял.

— Говорят — ты друг его.

— Нет, — сразу ответил Роэм, — не друг я ему. Я его не знаю даже.

И тут Агнес почувствовала, что врет он. Кинжал к глазу приложила и говорит:

— Врать мне не думай. Вижу я, когда врут мне. Говори про него.

— Что же говорить мне? — вдруг замямлил книготорговец. — Что знать про него желаете?

— Говорят, что он любые книги и любые вещи может сыскать.

— Да-да, связи у него обширны. Что у него спросите, всё найдет.

Нет, он точно что-то не договаривал, и девушка это видела, словно в книге читала.

— Не хочешь ты мне все говорить, что о нем знаешь, да? — спросила она, начиная медленно на скуле его острым лезвием кожу разрезать. — Может, хочешь, чтобы дети твои проснулись? Может, с ними ты быстрее вспоминать будешь?

— Нет, госпожа, нет, — заскулил книготорговец, когда по его небритой щеке покатилась капля густой темной крови. — Я все про него знаю, скажу немедля.

— Ну? — Агнес остановилась, но кинжал от лица его не отвела.

— Никакой он не Удо Люббель, он Игнаас ван Боттерен. Из Бреды. Он еретик. Вот кто он.

Нет, это была не вся правда. Агнес это видела, она снова стала резать ему кожу. Он схватил ее за руку, чтобы остановить, но девушка налегла на него, навалилась, кинжал не отвела от лица и зашипела, как змея:

— А ну, руку не тронь, иначе глаз тебе вырежу, говори, вошь, правду мне говори.

— Господи! Зачем вы меня мучите?

— Это все оттого, что не стал ты со мной разговаривать, когда по-хорошему я говорить с тобой хотела. Не хотел по-хорошему — будешь вот так, с кинжалом у глаза.

— Я скажу, — выдохнул книготорговец, убирая свою руку от нее. — Он…

— Впредь прикоснешься ко мне, так жену твою проткну, а потом детей одного за другим, — не дала договорить ему девушка. — Ну, говори.

— Зовут его Игнаас ван Боттерен, он из Бреды. Но потом бежал из города.

— От чего же бежал он? Из-за тайных книг?

— Нет-нет, не из-за книг. Он детей брал.

— Что? Как это?

— Ну, брал, как женщин берут. Пользовал. Имел их. Заманивал их к себе, опаивал и брал. Но то все слухи были. Сами дети того не помнили. За этим его никто поймать и не мог. Хотя все на него думали. А однажды родители одной девочки сказали, что видели, как он их дочь семилетнюю в дом свой ввел. Людей собрали, ломали ему двери, требовали дом показать. Он пустил, показал. И никого в его доме поначалу не нашли. Люди разошлись, но родители не успокаивались. И он собрал вещи, книги и бежал из Бреды. А на следующий день родители обнаружили свою дочь в бочке голой. Он ее в бочке с водой во дворе своем утопил, и одежда ее там же была. Он сверху на девочку камень положил, чтобы не всплыла, вот поэтому ее сразу и не отыскали. Он потом в Гюлинге обитал, но и там не прижился. Мал городок для него оказался. Он в Ланн и подался. Живет там, на улице Ткачей. Дом с иконой святого Марка.

Вот теперь он не врал. Агнес несколько мгновений обдумывала все, что сказал ей Роэм, и потом спросила:

— А вправду у него книги тайные есть?

— Если и нет, то он найдет, он все о таких книгах знает, и многих тех, кто их писали, — говорил книготорговец. — Мне другой такой знаток тайных книг неведом, он лучший.

Это было все, что она хотела вызнать от него. Девушка задумалась и после произнесла:

— Если бы ты мне это сразу сказал, дурак, то и не пришла бы я к тебе, а раз ты заставил меня к тебе прийти второй раз, то уж оставлю я тебе след навсегда, чтобы помнил меня. А если хоть пискнешь при этом, то вовсе убью тебя.

Он косился на нее с ужасом и молчал.

Взяла она кинжал крепко и повела лезвием по лбу от виска до виска, разрезая ему кожу на лбу до самой кости, а книготорговец замер, оскалился от боли, кряхтел, зубы стиснув, но другого звука не издал, хоть кровь заливала ему все лицо и стекала на подушку. Так он свою гостью сейчас боялся, что даже пальцем не пошевелил, пока не закончила она.

— Молодец, стерпел! — сказала Агнес, смеясь. И после ткнула пальцами его в лоб, добавила: — А теперь спи.

Глаза книготорговца сразу закатились, а рот открылся. И девушка, вытерев пальцы о перину, пошла к выходу. Дело было сделано. Они со служанкой спустились в лавку, и прежде чем уйти, Агнес остановилась и стала брать книги со столов. Смотрела на них и те, что ей нравились, предавала Уте. Та принимала книги и лампой освещала другие, которые Агнес еще не смотрела. Так они выбрали четыре большие и тяжелые книги. Нужных среди них не оказалось, то были романы куртуазные, но от скуки и их почитать можно.

А уж после этого они и вышли из лавки, на пороге переступив через спящую бабу. Прикрыли дверь и ушли в ночь обе довольные. Одна оттого, что много узнала нужного, а другая оттого, что первая довольна.

Агнес шла, глядела на суетящихся у помоек крыс и повторяла имя, которое только что узнала: «Игнаас ван Боттерен из Брэды. Игнаас ван Боттерен».

Так и добрались они до кареты, Игнатий помог госпоже сесть, и поехали кое-как по темноте в гостиницу спать.

⠀⠀