Он знал, что потратит больше двух сотен талеров на покупки, но и думать не мог, что траты перевалят за три. Как хорошо ему было, когда он покупал железо. Плуги, бороны, гвозди — инструменты в Малене оказались очень дешевы, и немудрено, когда тут были целые улиц кузниц и мастерских. Но как дело коснулось всего остального, так все переменилось. Цены на фураж и семена стали для них неприятным сюрпризом.

— Где же это видано, чтобы мешок гороха в три пуда стоил двадцать крейцеров! — возмущался Ёган, поднимая брови от удивления.

— Так то не горох, — меланхолично отвечал ему мужик, — то семена. Отборные!

— Отборные, — передразнил его Ёган, — красная цена гороха два крейцера пуд.

— Так и хорошо, добрый господин, давайте я у вас куплю по два крейцера, — говорил мужик невозмутимо, — где ваш горох семенной по два крейцера? Что ж, пудов пятьдесят возьму не думая.

— Дурак, — злился Ёган и говорил Волкову: — Пойдемте, господин, другой горох найдем.

— Так доброго пути вам, — пожелал мужик им вслед, зная, что другого семенного гороха им на этом базаре не найти.

И так было со всем остальным. Но если семян нужно было относительно немного, вернее, стоили они относительно немного, то со скотом все оказалось плохо. На рынке за городской стеной, на котором торговали скотом, их ждали совсем плохие цены. За корову просили семьдесят крейцеров, да и то не за лучшую. Что ни бык, так пять талеров, хорошо, что он один нужен был.

А за коней так тридцать талеров, за кобыл совсем немногим меньше. А поверх того еще доски, тес, брус, с мебелью долго торговались, посуда и многое другое, что нужно человеку в хозяйстве. А еще собаки.

Ехал в город Волков невесел, а как подсчитал, сколько денег выложил, так и вовсе темен лицом стал. Пришлось поменять девять злотых монет, чтобы все расходы покрыть. Дважды к менялам ходил. Вот тебе, рыцарь, земля в кормление. Непонятно, кто кого кормит. Уже далеко за полдень выехали из города.

Кавалер глядел на караван из десятка возов, на коров и лошадей, на кровать и перины, что высились над телегами. Он глядел на своих тощих мужиков, что взволнованы были хозяйскими прихотями, на Ёгана, которому власть кружила голову, отчего он суеты и крика много разводил. И кавалер опять думал о том, что лучше бы ему в Ланн уехать, к Брунхильде, пока она там замуж не вышла еще. Там и жить, чтобы не видеть всего этого, забыть про все.

Но то были мысли глупые. Сожаление — чувство бабье, не пристало Божьему рыцарю сожалеть. Грусть от себя он погнал.

Нет толку от грусти. Теперь разве повернешь время вспять. Всё, деньги потрачены. И от мысли, что деньги потрачены и что кровать его большую с перинами теперь не вернуть, он вдруг злиться начал. Даже небо, кажется, посветлело. Так вдруг ему хорошо от злости стало, так уверенно себя он почувствовал, что попадись кто сейчас под руку, так живым бы не ушел. Решил он для себя, что вернет все деньги до последнего пфеннига. Выжмет до последней гнутой монеты из этих голодных мужиков, из дурака Ёгана, из солдат, что пришли к нему жить.

А тут как раз новая перина, что дурно привязана была к телеге, свалилась в пыль на очередном ухабе. Так Волков аж обрадовался, догнал мужичка, что телегой правил, и перетянул его плетью вдоль спины, спрашивая:

— Спишь, ленивый?

— Не заметил, господин, — почесывал спину мужик. Тут же перину поднял, стал ее на место вязать: — Простите, господин.

— Все слушайте! — заорал Волков так, что у проезжавшего рядом Бертье собаки перепугались и затявкали. — За добром следите, потратите — строго спрошу. Миловать не буду.

Ёган даже незаметно перекрестился — господина, видно, опять бесы одолевают.

— Сейчас к нему под руку не суйся, — сказал он одному из мужиков.

— Да уж видно, — испуганно согласился тот. — Лютый.

А кавалер, от приступа злости отойдя, почувствовал себя лучше и даже вспомнил, что завтракал только на заре. И поехал к первой из телег, посмотреть там съестное.

— Тут, — сказал Бертье, указывая на подножье большого холма.

Волков огляделся — жуть. Заросло все орешником и боярышником, лопухами и чертополохом, место дикое, безлюдное. Лошади, правда, ведут себя тихо, скорее всего, волков не чувствуют, да четыре собаки, что вчера купил Бертье недорого, тоже не взволнованы. Просто рыщут по кустам вокруг.

— Место здесь, кажется, безлюдное, заросшее, — продолжал Бертье, — как раз для кабанов.

Кавалер заехал на холм, на самую верхушку. Там остановился, стал оглядывать окрестности. Смотрел и не узнавал места. Кажется, не ездили они тут с землемером.

— Мертвяк тут, внизу! — кричал ему Бертье снизу холма.

— Это, кажется, уже не моя земля! — в ответ крикнул ему Волков.

— Не ваша? А чья?

Надо было, конечно, старосту взять с собой, но у него с Ёганаом и так дел было полно, они поехали пробовать новый плуг, потом собирались делить коров по дворам, в общем, заняты были.

— Да, кажется, это уже земля, — он вспоминал имя, — барона Деница… или как-то так.

Нужно было карту хотя бы взять. Но он ее позабыл.

Волков неспешно, чтобы не дай бог не повредить ног коня, съехал с холма вниз, а там уже брат Ипполит и два солдата нашли останки человека. А Сыч уже начал высказывать свои мысли.

— Экселенц, не иначе как волки его задрали, — говорил он, присев на корточки. — Ногу оторвали… О, и обе руки оторвали. Нету ни одной.

Кавалер не без труда слез с лошади, нога уже болела. Обычно ему Ёган помогал, а без него чуть не упал, ухватился за куст колючий, руку разодрал.

Бертье тоже с лошади слез, он оглядел кости и сказал:

— Да, месяца три им, не больше.

— Интересно, кто этот несчастный, — произнес монах.

— У вас есть молитва, которую читают над неизвестным? — спросил его Бертье.

— Есть, есть, — кивал тот.

— Надобно знать, кто его убил, — произнес кавалер, вытирая каплю крови с ладони.

— Так волки, экселенц, вон, на черепушке следы. Видно, что грызли, — объяснил Сыч. — Рук с ногами нет, растащили.

— Я как-то оленя ранил, — сказал Бертье, — он убежал, я за ним до вечера по следу шел, а пришел, так увидал, что ему весь бок обглодали. А кто, думаете? Волков и медведей у нас в поместье не было.

Все смотрели на него с интересом, ожидая продолжения.

— Так это свиньи его пожрали, — сообщил ротмистр, довольный тем, что его рассказ так всех заинтересовал.

Кавалер еще раз огляделся вокруг, и ему стало жаль этого беднягу — кто загнал его сюда в эту пустошь, как он здесь погибал? Видно, страшно ему тут было, на помощь он даже и надеяться не мог. Тут даже и кричи — никто не услышит, и не потому, что нет никого, а потому что холм да кусты крику и улететь не дадут. Будешь гудеть как в бочке.

— Ладно, — сказал он двум солдатам, что были с ними, — закапывайте.

Те быстро и по-солдатски умело стали копать землю в двух шагах от останков. Брат Ипполит сложил руки и стал читать молитву. И тут один из солдат наклонился и поднял что-то с земли. Поглядел, что это, и передал вещь монаху. Вещица была мелкая. Тот перестал молиться и взял ее, сказав:

— Серебро.

И, подойдя к Волкову, протянул ему находку. Это был крестик, небольшой, но хорошей работы. Бертье с первого взгляда определил:

— То крест не мужицкий, двадцать крейцеров стоит. Может, купчишка какой был. Ехал куда-нибудь.

Волков покосился на него, подумав: «Какого дьявола купцу в такой глуши делать, здесь и дороги-то нет, откуда и куда он мог тут ехать?»

Но вслух ничего не сказал, вернул крестик монаху и махнул рукой солдатам — хороните.

Мертвяка похоронили. Сели на лошадей, поехали в Эшбахт. Бертье ехал рядом с кавалером и всю дорогу докучал ему своими рассказами про охоту. Рассказывать он был мастер. Если он и вправду такой охотник был, то местным волкам кавалер не позавидовал бы. А монах тем временем делал многозначительное лицо, всем видом показывал, что ему есть что сказать, но при ротмистре ему это говорить неудобно.

Так доехали до дома. И уже там, когда Волков слез с лошади и уже сидел за столом, монах пришел и спросил, не занят ли он.

Волков был не занят, если не считать больной ноги, которую он пытался разминать. Он указал брату Ипполиту на лавку. Монах сел.

Кавалер думал, что монах будет говорить о покойнике, крестике и волках, но тот достал из-за пазухи хорошо исписанную бумагу.

— То от духовника моего, — сообщил юный монах.

Кто его духовник, Волков помнил. Это был аббат Деррингхофского монастыря — отец Матвей. А брат Ипполит развернул письмо и сказал:

— Вчера, когда в городе были, я на почту успел сходить, вот и письмо получил. Аббат вас вспоминает в каждом письме, всегда про вас спрашивает, а тут так и вовсе вам написал. — Он сразу начал читать: — «А господину коннетаблю передай, что госпожа Анна фон Деррингхоф месяц как разрешилась от бремени удачно и принесла дочь. Девочка здорова и хороша. Крещена именем Ангелика. Госпожа Анна шлет коннетаблю свой поклон и говорит, что помнит про него и молится за него».

Ничего он не понял, нахмурился и спросил с пренебрежением:

— Что? О чем это все?

Он, конечно, помнил аббата, помнил и госпожу Анну, но это были люди из прошлого, словно из другой, далекой его жизни, ему и не до них сейчас было, его волки интересовали, а тут девочка какая-то…

Монах растерялся, потряс листом бумаги и сказал:

— Аббат написал, что… госпожа Анна разрешилась…

Кавалер только рукой на него махнул.

— Ты лучше скажи, как ликантропуса найти. Как убить его? Если он не выдумка Максимилиана.

— Ликантропуса? — растерянно переспросил брат Ипполит. — Ну, как и всех остальных чудищ, серебром первородным. Осталась у вас хоть одна стрела с серебром?

— Это болт, а не стрела, балда, — сказал Волков, усмехаясь глупости монаха. — Надо будет у Ёгана спросить, по-моему, ни одного не осталось. Нужно будет сделать.

— А еще вы ж помните, в книге сказано, что его можно убить, когда он в облике человеческом. Тогда его просто убить, как человека. Простым железом.

— Да уж это я смогу, только надобно знать, кто он.

— Если тут такой есть, — сказал монах, подумав, — то узнаем, найдем. Людей тут очень мало, ликантропусу тут и затеряться негде будет.

— Хотелось бы, чтобы не было тут никого, кроме обычных волков, их бы и Бертье перебил бы.

Юный монах помолчал, еще раз заглянул в бумагу и спросил:

— А что же, для вас привет от госпожи Анны и аббата не важен совсем?

— Важен, важен, — равнодушно сказал кавалер, — напиши им, что и я за них молюсь. И рад, что госпожа Анна удачно разрешилась.

Монах странно посмотрел на него и думал еще что-то сказать, но пришел Ёган и бесцеремонно перебил его:

— Господин, пойдемте, поглядите, как быка в хлеву поставить, чтобы ему там просторно было и чтобы место для коров осталось. Вот, думаю, завтра двух мужиков на покос отправить, бык-то здоров, ему много сена зимой потребно будет.

Волков хоть и нехотя, но встал и пошел с ним смотреть, какой быку загон в хлеву выстроить.

А монах остался сидеть за столом в удивлении.

➴ ➴ ➴

Засыпал Волков всегда быстро, до двадцати досчитать не смог бы, как сон овладевал им. А тут лег, вроде и нога не болела, а мысли в голову все лезли и лезли. У палатки костер, там два солдата не спят. И он не спит. Ворочается с бока на бок. Нет, о потраченных деньгах он уже не думал, он знал, что выжмет из этой земли все, что потратил, а вот волки ему докучали, даже в мыслях покоя не давали. Если мальчишка Брюнхвальд ничего не путает и если здесь и вправду бродит ликантропус, то людишки отсюда могут и разбежаться. Хотя нет, крепостным никуда не уйти, они, считай, на привязи. А солдаты… так они люди не робкого десятка, это еще неизвестно, кто кого напугает — волк их или они волка. Но все равно нужно будет заняться им. Нужно пару болтов из серебра заказать. Дьявол, он забыл у Ёгана спросить, может, в сундуках где или в мешках с доспехами и оружием валяется еще тот болт из Рютте. Он как раз тут вспомнил про Рютте и зачем-то — про письмо аббата. И тут же про госпожу Анну фон Деррингхоф подумал. Тут сон, что подкрадывался к нему даже через тревожные мысли, сразу отлетел. Только одна мысль осталась в голове его: зачем же госпожа Анна привет ему предавала? Зачем эта красивая и благородная женщина говорила, что молится за него? Отчего не забыла его? И зачем написали ему, что дочь у нее родилась. Зачем? И тут мысль ему в голову пришла, как болт арбалетный прилетела, звонко щелкнув о шлем, и такая она была яркая, что, позабыв, что вставать ему нужно спокойно, чтобы ногу не бередить, вскочил он на солдатской кровати своей.

Сел, сначала посидел, а потом закричал:

— Ёган!

Вскочил и вышел из палатки босиком и в исподнем.

— Ну, чего вам, чего не спится, болеете? — раздалось озабоченное бухтение в соседней палатке.

— Монах где? — Волков заглянул к Ёгану в палатку.

— Тут он, рядом, дальше в палатке. Чего же вам не спится-то, а? И еще меня будят, у меня дел столько было, что ноги отнимаются. А они опять будят посреди ночи.

— Молчи, нашел бы мне слугу, я тебя о том сколько дней уже прошу, я тебя и не будил бы, — сказал Волков и ушел.

Брат Ипполит тоже спал, но письмо Волкову он нашел сразу, как только зажег лампу. Сам встал рядом, моргая на свет. Кавалер схватил лист и стал искать место про себя. Про душу и спасение — не то, про службу и про паству — не то, про новые лекарства — не то… Вот:

«А господину коннетаблю передай, что госпожа Анна фон Деррингхоф месяц как разрешилась от бремени удачно и принесла дочь. Девочка здорова и хороша. Крещена именем Ангелика. Госпожа Анна шлет коннетаблю свой поклон и говорит, что помнит про него и молится за него».

Прочел дважды и замер. Монах стоял рядом, не говоря ничего и почти не шевелясь, а Волков стал считать в голове. «…месяц как разрешилась от бремени удачно…» То есть в апреле? Да, в апреле. Значит… Он стал отсчитывать месяцы назад и досчитал до августа. Или даже до июля?

Монах терпеливо молчал, не убирая лампы, пока Волков не глянул на него и не спросил:

— А есть ли у тебя бумага и перо с чернилами?

Что за вопрос, как могло не быть бумаги и чернил у брата Ипполита?

⠀⠀